Protège Moi

***

      Дни идут своим чередом. Небо сереет и призывает дождевые тучи, хотя и без них тошно. – Мы не ели три дня, – голос Феликса звучит приглушенно. – Знаю, – равнодушно протягивает Чан. – У нас кончаются сигареты, – констатирует блондин. – Знаю, – так же монотонно откликается скейтер.       Тишину взрывает звонок давно молчавшего телефона. Чан снимает трубку рывком и молча кивает. – Поднимай свой тощий зад, Чанбин на дело зовёт.       Чанбин – бугай из соседнего квартала, никогда не нравился Феликсу. Его «дела» обычно были какими-то мутными и грозили реальными сроками.       В этот раз он решил обчистить дом. Нет, блядь, вы понимаете? Обнести домину в два этажа, по-настоящему! – Че, зассал? – Чанбин любил уличать Феликса в трусости. – Даже мелкие, вон, языки в жопы позасовывали, – он скрестил руки на груди и повернулся в сторону Сынмина и Чонина. Те и правда только молчали.       Между Чаном и Чанбином всегда было что-то личное. Что-то, за что Чан был в вечном долгу перед Чанбином, а потому не смел ему перечить. Да и кто захочет перечить этому качку размером со шкаф? Разве что Феликс, но у него просто слегка не все дома. – Это опасно! А если нас поймают? – не унимался он. – Я тебе ещё раз повторяю, – Чанбин цикнул. – Я следил за ними два месяца, каждое воскресенье они уезжают на весь день загород. Что еще тебе нужно? Всё, харе сопли жевать!       Феликс был самым миниатюрным, а потому работа ему досталась на передовых – пролезть в окно с заднего двора и открыть остальным входную дверь. Сложившись пополам, блондин без труда проник внутрь. – Как обычно, всё лучшее мне… – бубнил про себя Феликс. – А если дома всё же кто-то есть или…       Внезапно дыхание перехватило от тревоги: где-то на втором этаже послышались шаги. На секунду Феликс замер там, где стоял и зажал рот рукой. Он почувствовал, как его сердце стучит где-то в районе горла, а ноги стали ватными и не давали сдвинуться с места.       Что делать?!       В голове всё смешалось в сплошную хаотичную кашу, но решение нужно было принимать моментально и прямо сейчас.       Может, мне просто показалось? Если я сбегу отсюда из-за страха, Чанбин навсегда заклеймит меня жалким ссыклом.       Наполнив лёгкие воздухом, юноша всё же добрался до входной двери и открыл оба замка, запуская подельников внутрь. – Я думал, ты уже обделался тут от страха, – ухмыльнулся Чанбин, проходя внутрь. – Чего так долго возился?       Феликс не подавал виду, что в его груди всё еще бушуют тревога и страх. Хотя здоровяки в виде Чанбина и Чана его несколько успокаивали, но боязнь быть пойманным не давала покоя. Мелкие оставались на улице, как обычно – на стрёме. – Я просто… – Феликс не успел договорить, так как звуки шагов усилились и застигли их врасплох.       Дальше всё смазано: лишь режущий взгляд карих, уже знакомых глаз. – Вы что забыли здесь, я не понял?! – летит им в спину, но они несутся прочь, куда глаза глядят. – Это он! Вы понимаете, блядь, это он! – Феликс не может отдышаться и трёт глаза, которые щипало от холодного воздуха.       Лёгкие жгло и в боку кололо: они бежали со всех ног, пока не оказались максимально далеко от проклятого дома проклятого танцора. – Чанбин, ты зачем нас повёл в дом к этому педику?! Ты понимаешь, он видел наши лица и сдаст нас копам! – Феликс от досады закурил и обессиленно опустился на промозглый асфальт.       Чан лишь вяло потрепал Чанбина по плечу и отошел в сторону. Дети (так называли Чонина и Сынмина) стояли у стены, потупив взгляд в землю. – Ты-то чего визжишь? – огрызнулся Чанбин. – Найдут только нас, так как мы уже светились в участке. Тебя никто знать не знает, так что не ори. – Допустим, но мне от этого не легче. Я не хочу, чтобы вас посадили – это, во-первых, – Феликс нервно ходил из стороны в сторону. – А во-вторых, почему именно этот дом? Его рожа на всех плакатах города! – Я не знал, кто он такой, – отрезает брюнет. – Сегодня его не должно было быть дома. На этом всё, разговор окончен.       Ужин из Макдональдса, оплаченный Чанбином (этот тип знает, что такое чувство вины?!) похож на пир перед казнью. Картошка не лезет в горло, но все молча едят, потому что не знают, когда состоится их следующий прием пищи. – Что будет, если вас посадят? – прокашлявшись, подаёт голос Чонин.       Синяки на его теле были похожи на космические пейзажи – отец иногда бил его, из-за чего тот сбегал из дома к «плохой компании». Потому что в плохой компании его более-менее принимали. Ну или хотя бы не били. Чонин хотел быть открытым, хотел быть счастливым, хотел быть… самим собой? И только Сынмин мог по-настоящему его понять. Он долго гладил его дрожащие плечи, пока Чонин беззвучно заливал слезами домашние спортивки друга. Мазал синяки йодом, прятал у себя дома, пока бабушка была на работе, а еще... целовал. Целовал ссадины и синяки, целовал щеки и губы, целовал до звёздочек в глазах и до дрожащих коленей. Только об этом никому нельзя было знать, ни одной живой душе. Иначе – смерть. – Что за вопрос? – Чан отвешивает ему лёгкий подзатыльник. – Ешь молча, мелкий.       Какая дурость, вот так попасться… – Феликс кусал заусенцы на пальцах и никак не мог уснуть.       Чанбин устроился на диване вместе с Чаном, и те храпели в унисон так, что гараж ходуном ходил.       Интересно, он меня узнал?..       Через два дня деньги появились. Чан на пару с Чанбином обчистили какого-то богатого типа в подворотне, аргументируя это тем, что им больше нечего терять. Деньги были надежно спрятаны в жестяной банке из-под кофе, а Феликсу было дано наставление от старших: беречь детей и постараться не сдохнуть. Словно эти двое заранее знали, что уже через пару дней их задержат прямо у любимого бара, их опознают и следующие несколько часов будут выбивать из них признания в прямом смысле этого слова. – Мне разрешили один звонок, – голос Чана охрипший и уставший. – Этот урод сдал нас копам.       В душе Феликса загорается пламя.       Найти. И уничтожить эту мерзкую крысу. – Вот только… – слышно, как Чан усмехается. – Он сказал, что в дом проникли лишь два человека. Он сделал вид, что не заметил тебя, Феликс. – Что?.. – блондин опешил и замер от шока. – Да, вот так вот. Ну, мне пора. – Чан держится из последних сил. – Нам дадут от года до трёх, точно не знаю. Береги детей и… – Попытайся не сдохнуть, – заканчивает за него Феликс и без прощаний вешает трубку.       В его голове столько вопросов… В первую очередь к этому дряному Хёнджину. Почему?! Почему он сдал Чана с Чанбином, но не его самого?       Я должен поговорить с ним, – решает для себя Феликс.       С лицевой стороны дом танцора выглядит иначе, юноша замечает обилие зелени в глиняных горшках и фигурки садовых гномов.       Ну и уродство, – плевок на приветственный коврик у двери. – Ты? – дверь на распашку, а в проёме точеная фигура, обтянутая домашним халатом. – Совсем рехнулся?       Танцор наспех закрывает за собой дверь, словно пытаясь не впускать Феликса в своё пространство, свой дом, да и жизнь, в целом. – Нет, это ты, – блондин больно тычет пальцем Хёнджину в плечо. – Ты сдал моих друзей, и теперь их посадят! Из-за твоей ублюдской рожи всё!       Смесь злости и беспомощности. Феликс знает, что грабить чужие дома не очень-то и правильно, но осознание того, что может ждать его недо-друзей в тюрьме било под дых.       Хотя Чана иногда хотелось назвать именно другом. Он ворчал, много курил и матерился, но в его глазах всегда присутствовала добрая искра, словно он жалеет тебя, словно ему не плевать на твою жалкую тушку, как будто есть между вами что-то, кроме сухого напарничества в грабежах. – Вы хотели обчистить наш дом, а теперь ты приходишь ко мне с претензиями?! – от возмущения у брюнета раздувались ноздри, но он не мог перейти на крик: он был явно не один дома. – Выживаем, как можем, хотя таким придуркам, как ты, этого не понять! – Феликс продолжал испепелять взглядом юношу напротив. – И что же ты меня не сдал? Лучше быть с друзьями в тюрьме, чем водиться с такими крысами, как ты!       От взгляда Хёнджина становится не по себе. – Ты знаешь, что делают с такими, как ты в тюрьме? – выражение его лица становится непроницаемым, брови опускаются, а рот кривится в лёгкой ухмылке. – С какими это «такими»? – Твой пухлый ротик в первый же вечер пустила бы по кругу толпа немытых тюремных хуёв, – ухмылка не сходила с бледного лица и заставляла поёжиться от накатившего страха. – И поверь мне, эти люди не отпустили бы тебя до тех пор, пока бы ты не обблевался собственной желчью и их спермой. Так что не благодари и проваливай отсюда.       Дверь захлопнулась вместе со ртом Феликса.       Он так и остался на крыльце в оцепенении от услышанного. Для изящного танцора парень оказался слишком… грубым? Феликс слышал разное, но из уст человека, что выделывал пируэты на сцене, это было чем-то вдвойне грязным и мерзким.       Так, стоп. Выходит, Хёнджин пожалел Феликса? Не захотел, чтобы его насиловали в тюрьме? Ха-ха, как мило.       Феликс закурил и присел на лавке прямо на заднем дворе этого заботливого грубияна. Его в принципе не волновало, что он всё ещё на чужой территории.       Может, обоссать ему дверь?.. – от своих мыслей Феликс заулыбался. – Эй! – крик из окна второго этажа заставил парня вздрогнуть. – Мой отец ставил эту лавку не для всяких козлов, вроде тебя! – Буду сидеть из принципа! – Феликс демонстративно откидывается на деревянную спинку и раскидывает руки. Сигарета прилипла к губам и дым теперь щипал глаза. – Слушай, мой отец дома, – голос Хёнджина становится тише, так, словно он хочет, чтобы никто кроме Феликса не мог его услышать. – Он уезжает по выходным, а в будни лучше не светится.       Темная макушка исчезает в окне, а затем его перекрывает светлая штора.       Это что сейчас было? – Феликс тушит сигарету и хмурит брови. – Намёк?       Ничего не понятно, кроме одного – желудок у юноши скукожился в спазмах голода, в кармане 20 долларов, а Макдональдс закрывается через час.       Теплый бургер делал любую ситуацию немного лучше, но Феликс всё еще был в замешательстве: мог ли танцор намекнуть ему на ещё одну встречу? Для чего?       В этой жизни так много странных людей, – думал юноша.       Он и сам себя порой считал не совсем адекватным. Иногда Феликс не мог контролировать поток мыслей в голове, иногда хаотично начинал смеяться посреди улицы, потому что вспомнил смешную шутку, иногда он рыдал, как последняя сучка за сотым просмотром «Голубой лагуны», а потом хлестал себя по щекам за такую сентиментальность. Нестабильность, одним словом.       Он спрашивал себя: чего я хочу от жизни? А в голове лишь пустота и… свет?       Вспомните пыль, что витает в воздухе, пока солнечные лучи пронзают комнату. А вы, еще будучи ребенком, лежите на полу и думаете лишь о том, что это красиво, это умиротворяет и убаюкивает.       Феликсу хотелось умиротворения, тепла и света. Он не просил этого у судьбы, он не генерировал это сам, и даже не ждал этого от людей.       Мысль о том, что незнакомец, дом которого Феликс хотел ограбить, сжалился над ним и не сдал копам сначала злила юношу. Мол, я взрослый сильный парень и нечего меня жалеть!       Но сейчас, за три минуты до закрытия Макдональдса, среди бомжей, копавшихся в мусорках в поисках позднего ужина, Феликсу стало немного теплее в душе от этого чувства – о нём кто-то позаботился.