Сезон гроз

и на чужбине с неба смотрит на меня всё та же луна

      — Милая мама, — перо в пальцах скрипит, царапая поверхность бумаги, как будто вторя ветвям кедра, скребущимся по окну. — Посылаю весточку из страны молний.       Рука зависает на мгновение перед тем, как раздаётся раскат грома и порыв ветра врывается внутрь, резко обдавая лицо холодом. Огонёк свечи неровно дрожит и гаснет. Комната тонет в сумерках. Глаза от непривычки подслеповато щурятся и с сожалением замечают расползающиеся по письму неаккуратными краями капли чернил.       — Со мной всё в порядке. Нет ничего, о чем ты могла бы беспокоиться, — рука вновь останавливается, сжав стержень, а затем уже быстрее продолжает, как будто спеша. — Лучше расскажи, как у тебя дела? Что нового в Мондштадте? Наверное, подготовка к празднику идёт полным ходом. Жаль, что в этом году я его пропускаю, но тем радостнее и веселее будет поучаствовать в следующий раз, — очередная заминка встаёт комом поперёк горла. — Сделай и за меня бумажную мельницу.       Люблю и скучаю.       — Твой сын, Тома.

〜〜〜

      Ставшее привычным за короткое время расписание в имении Камисато рушится одним утром. Все работники были на ногах с восхода солнца и без устали хлопотали. Даже погода прояснилась, и сейчас на открытой террасе, где Тома подметал, было свежо и прохладно.       Тома уже успел понять, что жизнь здесь била ключом. Ему несомненно приходилось по душе то, что в комиссии большую часть времени было достаточно оживлённо, но сегодня это чувствовалось особенно сильно. Однако это была не беспокойная суета, а приятная, можно даже сказать, уютная. Домашняя. Так бывает, когда ждёшь из дальнего пути близкого человека. И он был не так далек от истины.       — Молодые господа!       — Молодые господа здесь!       — Приехали!       Отовсюду зазвучали восторженные и радостные голоса. Тома вместе со всеми подошёл ближе к воротам, время от времени оглядываясь по сторонам, сам невольно заинтересовавшись происходящим. Он видел только пару раз самого главу комиссии Ясиро, но и о младших Камисато был наслышан.       Она идёт, как будто плывёт, почти не касаясь земли. Первое, о чем он думает — "светло". И дело не в белоснежных локонах или ярких тканях одеяния; это свечение исходило изнутри. Юна, как местная сакура, и воздушна и легка, как горный ручеек, она приветливо улыбалась сквозь веер и здоровалась с работниками. Стан её так же гибок и тонок, а сама она как только вытянувшаяся сесилия. Могло ли быть что-то лучшим примером изящества и знатности? Думает он до того, как видит его.       Тома ни на секунду не сомневается, что перед ним наследник клана. От него веет сдержанным благородством, черты лица мягки и спокойны, как море в штиль, но холод его глаз, казалось, был способен заморозить воды вокруг Наруками и сравниться мог лишь со стужей Драконьего хребта. Затем юноша смотрит на сестру, и образ этот стремительно тает, как видение. Тёплая улыбка трогает его губы, как алый закат в зимний вечер, и Тома понимает, что он юнее, чем может показаться на первый взгляд.       Младшие Камисато скрываются в поместье, и работники расходятся. Тома тоже уже собирается вернуться к своему прерванному занятию, как к нему подходит главная экономка и просит сейчас пройти на кухню.       Как выяснилось, не хватало свободных рук. Большая часть еды уже была приготовлена, но нужен был кто-то, кто вынесет все и накроет на стол. Тома ещё со слов отца помнил, что сервировка занимает важное место в традициях Инадзумы. Видимо, пришла пора освежить свои знания. Он очень надеялся, что не перепутает ничего.       — Господа скоро придут. Оставайся здесь и позаботься обо всём до моего возвращения, — Фурута задумчиво кивает, но перед тем, как уйти, на секунду останавливается около него. — Ты хорошо справляешься, Тома. И не скажешь, что чужеземец, — а затем ещё тише, почти неслышно, — не соверши ошибок.       Тома поднаторел за время пребывания здесь и уже более менее научился понимать что на самом деле таилось за словами инадзумцев. "Не ошибись" означало "всё, что ты услышишь, не должно выйти за пределы этой террасы" и "не болтай о господах, если хочешь задержаться здесь", читай если не хочешь неприятностей. Действительно ли было о чем беспокоиться или такое внимание ему уделяли из-за того, что он из другой страны? А может, Тома просто себя накручивает. Он не имел страсти к сплетням, хоть и слышал много разных разговоров. Но одно он мог сказать точно — клан Камисато пользовался уважением и поддержкой среди жителей.       Когда он заканчивает расставлять посуду, придирчиво присматриваясь, дверь за спиной распахивается, и выходит глава комиссии со своей супругой, а за ними новоприбывшие младшие Камисато. Тома приветствует их поклоном и отходит в сторону, но на достаточном расстоянии, чтобы услышать, если им что-то понадобится.       — Как идёт подготовка к фестивалю, отец? — голос юного господина доносится до слуха Томы. Он чисто журчит и мягкой глубиной заполняет пространство.       — Остались последние приготовления, — у главы Камисато же голос напоминал шелест листвы, колышущейся на ветру. Спокойный, но уверенный и стойкий. — Нужно только проследить за установкой сцены. Возьмёшься, Аято?       А-я-то.       Тома пробует на вкус это имя, непривычное, но идеально легко ложащееся на язык. Он перекатывает его во рту, играется и в какой-то момент забывается, что боится, не произнес ли он это вслух, поймав на себе украдкой брошенный внимательный взгляд светлых глаз, и тупит взгляд в пол, мысленно коря себя за такую легкомысленность. Привыкнуть к инадзумскому этику ему всё ещё предстояло.       К его большому облегчению, Фурута, не заставив себя долго ждать, возвращается, и его отправляют на кухню. Тома с удовольствием пользуется этой возможностью. Как только дверь за спиной закрывается, он тут же прижимается к ней, чтобы перевести дух. Сердце его неровно билось, хоть и на это не было весомой причины. Господа Камисато производили хорошее впечатление, и Тома не сделал ничего страшного, но... Он делает глубокий вдох, вдыхая с этим и запах благовоний, витающих во всём поместье, и действительно немного успокаивается.       Выходит он обратно уже собранный и с подносом на руках. Разговоры шли о повседневных, обычных делах, сопровождаемые только звоном посуды и лёгкими смешками. Атмосфера была уже более расслабленной и неформальной, как показалось Томе. Осторожно поставив всё на стол, он собирается уже пойти обратно, как его останавливает Фурута:       — Тома, подойди ко мне потом, — Тома лишь кланяется, весь замирая внутри, и уходит с террасы.

〜〜〜

      Следующий час он провёл в нервном ожидании. По Фуруте сложно было сказать в каком она настроении, хоть и Тома считал, что неплохо разбирается в людях. В Инадзуме всё привычное почему-то работало по-другому.       Что могло произойти за то время, что он покидал их? Господа Камисато не выглядели чем-то недовольными или обеспокоенными. Наверное, для него есть какое-то поручение. В конце концов, что необычного в том, что главная экономка хочет поговорить со своим подчинённым? Они и в другие дни достаточно часто контактировали.       Подобные мысли то и дело одолевали его, но работа и бодрые разговоры с другими работниками не позволяли ему совсем погрязнуть в этом. Тома, например, узнал от них, что сейчас идёт фестиваль Бон, а завтра будет выходной. Всеобщее приподнятое настроение всё больше переставало казаться загадкой. Вскоре настало время обеда, и все понемногу начали расходиться, доделав свою работу. Обычно они все шли вместе, но в этот раз Тома сказал не ждать его. И уже в тишине он отмыл последнюю тарелку, вытер её, убрал на место и оперся руками о столешницу, опустив голову. Надо бы уже пойти к Фуруте. С этой мыслью он разворачивается и тут же хватается за сердце, не ожидав увидеть здесь ещё кого-то, но затем выдыхает и прикрывает глаза, поняв, что это и есть Фурута.       — Госпожа Камисато хочет тебя видеть, — с ходу выдала она. В голове Томы пронеслись сотни мыслей, но прежде чем он успел что-то озвучить, Фурута снова его опередила:       — Она будет ждать тебя в приёмном зале. Давай, беги быстрее.       И уже переступая порог, Тома думает, что хоть главная экономка и пыталась казаться строже, в её голосе звучала улыбка.       Приёмный зал встречает Тому лёгким дуновением прохлады. Из оконных рам лился мягкий рассеянный жёлтый свет. Камисато Кайо отрывается от бумаг и приветливо ему улыбается.       — Прошу, присаживайся, — он кланяется и устраивается на татами, положив ладони на колени.       — Как твои дела, Тома? Тебе нравится здесь? — начинает она как всегда спокойная и величественная. Пахло здесь уже немного иначе, но всё так же приятно. Тростник и что-то цветочное, наверное, собственный запах Госпожи. Это было одним из самых первых отличий, которые он заметил по приезде сюда: инадзумцы редко скрывали свой запах и ещё реже пользовались парфюмом. Тома же по привычке сдерживал свой, из-за чего его часто принимали за бету.       — Всё замечательно, Госпожа. Благодарю вас за оказанную поддержку и заботу, — не решаясь поднять взгляда на неё, отвечает Тома, но искренне и от всего сердца.       — Я очень рада это слышать, — голос её заметно теплеет. Несмотря на видимую сдержанность, Тома чувствовал исходящую от неё доброту. Свёрток, который только сейчас замечает Тома, тихо шуршит в её руках. — Ты, должно быть, уже в курсе насчёт фестиваля Бон, — она дожидается его кивка и продолжает, — это день поминовения усопших. Каждый год в это время их души возвращаются к живым и посещают своих родных. В течение трёх дней проводятся различные мероприятия, делаются подношения алтарю, зажигаются огни, чтобы указать им верный путь, а последний день сопровождается танцами в знак освобождения духов от страданий, — когда она говорила, её глаза горели. Было видно, что она вкладывает всю свою душу. Тома живо представлял эту картину перед глазами. — Это всеобщий праздник, и принимают участие молодые и взрослые, родители и дети. Поэтому он так для нас важен.       Тома задумчиво кивает. Он понял что госпожа Камисато хотела передать, но не совсем понимал к чему она ведёт.       — Скажи мне, Тома, есть ли в Мондштадте похожие праздники? — на этот вопрос он уже озадаченно хмурится, но больше от неожиданности. Камисато Кайо терпеливо ждёт.       — Фестиваль ветряных цветов, — начинает Тома, проверяя её реакцию, и уже увереннее продолжает, уловив немую просьбу не останавливаться и с каждым разом становясь оживленнее. — Считается, что он посвящён любви и свободе. Но во многом этот праздник связан с историей Мондштадта и тем, как Мондштадт стал таким, каким он является сейчас, — при мысли о родине в груди разливается тепло, и Тома от внезапно нахлынувших эмоций сильнее сжимает пальцы на коленях. — Это праздник радости настоящему и надежды на будущее. Но также это и праздник памяти о прошлом, — голос его затихает к этому моменту, и он поднимает взгляд на своего собеседника. — Ведь мы все родом откуда-то, верно?       Камисато Кайо слушала Тому с умиротворенным лицом, прикрыв глаза. Ему даже показалось, что оно на секунду сделалось мечтательным. И внезапно стало так спокойно на душе, будто приложили лёд к ноющей ссадине. Затем ясные глаза цвета зелёной валяшки открылись.       — Ты смотришь вглубь вещей, Тома. Это очень похвально, — она берёт свёрток и передаёт ему. — Я хочу, чтобы ты сопровождал моих детей в эти праздники.       Тома немного поддевает аккуратный узелок и зачарованно оглаживает кончиками пальцев несомненно дорогую хорошую ткань и склоняет голову в благодарности:       — Вы очень добры, Госпожа.       — Как мы можем быть комиссией Ясиро, если не можем уважать другие культуры и поделиться своей с нашим гостем? Просто держись Аято, и не стесняйся обращаться к нему при необходимости, — в конце дарит она очередную улыбку. — А теперь ступай. Я и так заняла очень много твоего времени.       Тома, ещё раз поклонившись и поблагодарив, выходит из зала.

〜〜〜

      Тома переминается с ноги на ногу. Прошло очень много лет с тех пор, как он в последний раз надевал традиционные инадзумские наряды. Немного повозившись с поясом, Тома наконец-то его завязывает правильно и вновь не удерживается от того, чтобы коснуться мягкой гладкой ткани. Теплого светлого оттенка, она была как раз для жаркой летней погоды, стоявшей за окном.       Так и двор встретил его ярким рыжим солнцем, заставляя зажмуриться от рези в глазах. От прошедшей грозы не осталось и следа, и Тома почти мог чувствовать тепло, идущее от нагревшихся на солнце камней.       Камисато Аято стоял недалеко от террасы спиной к нему, тоже сменив одежды на более лёгкие, но менее благородным от этого его образ не стал. И будто уловив его присутствие, он тут же оборачивается.       — Простите, что заставил вас ждать.       — Все в порядке, — их взгляды снова встречаются и Тома вновь внутренне замирает, невольно подмечая, что многое во внешности юного господина передалось от матери. — У нас не было возможности представиться. Я — Камисато Аято, — и голос этот снова ладно струится в уши, а запах, невероятно похожий на те благовония, глубокий, чистый и тёплый, ненавязчиво касается рецепторов, мягко обволакивая его. Альфа.       — Меня зовут Тома. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, — они кланяются друг другу ровно в тот момент, когда стремительный озорной вихрь выносится из поместья прямо по направлению к ним:       — Братик!       Лучезарная улыбка слетает с лица юной Камисато в тот же момент, когда она замечает Тому, и будто пристыженная, она хватается за рукав Аято и прячется за его спиной. Тихий смешок достигает его слуха; Аято приобнимает сестру за плечи. Шурша одеждами, Аяка осторожно выглядывает, и внезапно Тома видит загоревшийся огонёк в её глазах. Он присаживается на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, достаёт из-за пояса так заинтересовавшую её вещицу и протягивает вперёд:       — Бумажная мельница. Это копия ветряных мельниц, символов Мондштадта. Они большие-большие, и у каждой по шесть гигантских крыльев, вращающихся при дуновении ветра.       — Большие как гора Ëго? — подаёт она голос, забирая мельницу в свои маленькие руки и звонко смеётся, когда раскачанный воздухом ветряк обдает прохладой её лицо.       — Почти как гора Ëго, — улыбается Тома, очарованный этой детской непосредственностью.

〜〜〜

      До места установки сцены они добираются пешком. Аято время от времени рассказывает что-то о фестивале и традициях, но больше о танце бон-одори по просьбе Томы. И Тома не может не отметить, что красноречием молодой Камисато тоже пошёл в мать. Аяка же шла чуть впереди, играя с мельницей и уже не так стесняясь его общества, чему Тома, конечно, был рад, и напоминала ему больше резвящийся одуванчик.       С приближением к месту назначения Аято начинает всё больше и больше хмуриться. Тому одолевает плохое предчувствие. Уже отсюда было заметно, как беспокойно суетились работники.       — Хвала Наруками! — к ним тут же подбегает одна из жриц. — Мы... Мы не знаем, как это произошло! Господин Камисато...       — Я здесь от имени главы клана Камисато. Прошу, объясните всё по порядку, — Аято внимательно слушает сбивчивый рассказ, задумчиво кивая на определённых моментах. Кто-то вторгся на огороженную территорию и сломал практически все декорации. Тома видит покосившиеся флаги и стенды, разорванные и разбросанные фонари и перевернутые барабаны. Сама сцена чудом не пострадала. — Времени достаточно, мы успеем всё исправить. Вам больше не о чем беспокоиться. Предоставьте это комиссии Ясиро, — убедительно заверяет жрицу Аято. Та, кланяясь, удаляется, и к нему подходят люди в форме стражи. Аято, попросив тех подождать минуту, разворачивается уже к ним:       — Аяка, побудь пока с Томой, — тон его чуть смягчается, и он смотрит на каждого из них по отдельности, — я оставлю вас ненадолго.       Они отходят на небольшое расстояние, но Тома может услышать обрывки разговора:       —... Ямамото доставили в госпиталь... не серьёзно... постоянно повторяет, что видел... духа.. возможно.. это может быть, — говорящий смотрит по сторонам, будто сомневается, продолжать ему или нет, и делает голос ещё тише, что Томе приходится напрячь свой слух, — онрë.       По спине Томы внезапно проносится холодок.       — Всё понятно... скорее всего... или вандал... комиссия... разберётся... — в отличие от Томы, Аято не выглядел заинтересованным полученной информации. Как они сказали? Онрë? — Передайте Ямамото пожелания о скорейшем выздоровлении, — последнюю фразу Тома разбирает чётче. Затем он видит, как Аято направляется к подошедшим представителям комиссии Ясиро, по пути позвав кого-то из тех, кто уже работал здесь. До Томы доносятся короткие указания и распоряжения.       Работа начинает кипеть полным ходом. А Тома лишь может удивиться тому, как быстро Аято взял под контроль ситуацию. Казалось, он чувствовал себя абсолютно спокойно и уверенно в подобной ситуации. Не желая стоять без дела, Тома тоже без раздумий решается присоединиться к работникам и переводит взгляд на внезапно вновь притихшую Аяку, которая, кажется, неосознанно схватилась за полы его одеяния и выглядела такой потерянной среди всего этого:       — Может, юная госпожа мне подскажет, чем я могу быть полезен?       Аяка едва заметно вздрагивает, тут же разжимая пальцы, и зовёт его за собой.

〜〜〜

      Тома поднимает очередной фонарь и тянется вверх, чтобы повесить его под чутким руководством юной Камисато. Подошедшая к этому делу со всей серьёзностью, Аяка с важным видом довольно кивает, в этом момент очень сильно напоминая своего брата. Тома почему-то не может не умилиться этой находке. Он подвешивает последний фонарь, самый дальний, и начинает разминать слегка затекшие руки, когда Аяка внезапно подаёт тихий голос:       — Тома.. высокий, почти как...       — Гора Ëго? — смеётся Тома, краем глаз замечая, как её губы тоже трогает робкая улыбка.       — Почти как братик.       — Обо мне болтаете? — раздаётся чарующий голос прямо над ухом, как раскат грома посреди ясного неба, и Тому подбрасывает на месте. Он невольно поворачивает голову и застывает, когда перед лицом внезапно и слишком близко оказываются губы с аккуратной родинкой под ними. Тома быстро отпрыгивает. Но чувство тёплого дыхания, щекочущего кожу шеи, оказывается слишком живым и посылает табун мурашек по позвоночнику. Тома тяжело сглатывает. Лицо горело. Ему хочется ещё больше провалиться сквозь землю, когда эти самые губы изгибаются в едва заметной усмешке. Впрочем к счастью Томы, Аято никак это не комментирует.       Возвращаются они тем же путём, но уже в молчании. Тома, всё ещё немного нервный, не решался начинать разговор и просто смотрел на пейзаж, пытаясь отвлечь себя. Совершенно не то, что он привык видеть. Раньше он столько времени проводил на природе, а сейчас.. Местные поля почему-то совершенно не тянули к тому, чтобы прогуляться по ним. Особенно этот лес. Слишком мрачный и тёмный даже при свете дня. От него веяло прохладой, а ветви его мерно сухо шелестели, будто зазывая внутрь. По спине Томы вновь пробегается холодок. Аято внезапно останавливается, молчит секунду, устремив взгляд куда-то в лес, и говорит:       — Аяка, Тома, идите дальше в имение. Мне нужно вернуться и забрать кое-что, — голос его звучит подчеркнуто беззаботно. — Найдите представителей комиссии Ясиро, они должны быть недалеко, — затем добавляет Аято, вразрез тону серьёзно посмотрев на Тому, и тот начинает что-то подозревать.       — Братик, но... — Аяка вцепляется в его руку, и Аято садится перед ней, взяв её ладонь в свою.       — Как насчёт потом поиграть в тэмари?       — Тэмари? — подключается Тома внезапно оживлённо, заметив, как начала мяться Аяка. — Как жаль, что я не знаю правил. Вот бы мне кто помог...       — Могу я поручить это важное дело тебе, Аяка? — она смотрит сначала на одного, потом на другого и через какое-то время нерешительно кивает. Аято улыбается той самой тёплой улыбкой, что Тома вновь немного зависает, но быстро берёт себя в руки, когда Аято смотрит на него с немой благодарностью и провожает их:       — Я догоню вас.

〜〜〜

      Кровь стучит в ушах, а сердце судорожно бьётся, перекрывая собой все другие звуки, что казалось, будто весь лес замер и затаился в ожидании.       Плохое предчувствие не отпускало. Тома старался весь путь до имения сохранять непринуждённый вид, хотя всё внутри нервно дрожало. Благо юная госпожа ничего не заметила, а Тома даже что-то запомнил из того, что она рассказала, и на самом деле заинтересовался этой игрой. Но мысли были заняты совершенно другим. Затем Аяку увели в дом, а Тома задержался у ворот, обернувшись на дорогу. Вдали рдели сквозь закатное солнце верхушки деревьев.       И всё же это чувство оказалось сильнее его.       Тома, стиснув зубы, пробирается сквозь колючие кустарники и ветки, движимый мыслью, что молодой господин где-то здесь совершенно один и ему может угрожать опасность.       Тома был уверен, что всё это связано со случившемся сегодня происшествием. И прибежав сюда, он ожидал, надеялся, увидеть стражу с пойманным преступником и самого Аято. В целости и безопасности. Однако поблизости не было ни одной живой души, и что важнее — кажется, ни одна живая душа не знала о местонахождении Аято. Кроме Томы.       Сине-сизые сумерки плотным одеялом опустились на землю. В лесу Тиндзю это чувствовалось особенно сильно, и даже приглушенное свечение, исходившее от растений, не помогало, а скорее придавало изогнутым кронам деревьев ещё более зловещий вид. Пространство вокруг почти полностью опутал какой-то замогильный холод, пробираясь своими липкими щупальцами под тонкую ткань одежды.       Тома старается идти тихо, обхватив себя за плечи, то и дело оглядываясь по сторонам, но чьё-то незримое присутствие, чувство нависшей, затаившейся угрозы холодило кровь в жилах сильнее. Шорох сзади раздаётся за мгновение до того, как его хватают со спины и резко тянут назад. Сердце вмиг застывает, как лань, встретившаяся с охотниками, а затем пускается вскачь. Тома рефлекторно отбивается локтями и ногами изо всех сил. Слышится сдавленное, сдержанное шипение, а потом его руки, сжав запястья, блокируют, а спина натыкается на твёрдую грудь.       — Тише, это я, — Тома слышит его запах на секунду быстрее, чем голос, и всё равно не может не испустить одновременно испуганный и облегчённый судорожный вздох, прикрывая глаза. Грудная клетка, казалось, была готова проломиться под бешеным натиском. Тома открывает рот, как будто собираясь что-то сказать, и закрывает обратно. Аято не спешит его отпускать, а продрогший Тома невольно прижимается ближе к теплу чужого тела. И его запах, такой же тёплый и глубокий, накрывает куполом, заполняя лёгкие и вытесняя всё остальное. Тома чувствует, как дыхание постепенно восстанавливается, а сердце успокаивается. Теперь он понимает, это были не благовония.       — Не будешь больше драться? — раздаётся наконец-то сзади. Тома двигает на пробу кистями; Аято держал аккуратно, не причиняя дискомфорта, но крепко. Не дожидаясь ответа, он медленно отпускает Тому и ждёт, когда тот обернётся к нему лицом.       — Ты должен сейчас быть в имении, — голос его звучит так же ровно, но с нажимом, что Тома всё равно тупит взгляд в землю, избегая смотреть прямо.       — Юная госпожа дома, не беспокойтесь. С ней всё в порядке, — прочистив горло, говорит он. — Но вы не возвращались. Долго. И я... Я подумал, вам нужна помощь.       Когда ответа не следует, Тома решается поднять голову и встречается глазами с Аято. Он всё это время пристально смотрел на него. Не как доселе, странно по-новому и смущающе внимательно. И Тому вновь охватывает непонятная дрожь, когда Аято мягко усмехается и затем отводит взгляд в сторону, качая головой. Что могло позабавить его в этой ситуации? Он сказал что-то не то? Тома бы залился краской, но за сегодняшний день он так извелся, что на это уже не было сил.       — Раз уж ты уже здесь, поступим так, — будто придя к какому-то заключению начинает Аято. Тома видит, как его ладонь касается рукояти меча, покоящегося на поясе, а в другой появляются исписанные полоски бумаги.

〜〜〜

      — Сразу подай знак, если что-то заметишь.       Тома проводит пальцами по шершавой поверхности коры, собираясь уже вскарабкаться, но застывает в нерешительности. Он прижимается лбом к дереву и закрывает глаза, вдыхая прохладный вечерний воздух. С ума сойти. Они действительно собираются поймать виновника сегодняшнего происшествия.       — Без авантюризма.       За поясом шелестят бумажки, которые ему дал Аято. Офуда. Бумага хорошая, дорогая, расписанная тушью незнакомыми иероглифами. И Тома бы не знал её предназначение, если бы такие талисманы не висели у них дома ещё в Мондштадте.       — Проблема будет устранена.       Эта фраза, сказанная Аято, полная уверенности и твёрдости, внушала доверие. Но Тома никак не мог остановиться прокручивать её раз за разом в голове. Потому что главного он так и не узнал. И вся эта ситуация, сцена, раненный страж, лес... Почему всё же Аято не позвал никого на помощь? Тома переводит на него взгляд. Он стоял в трёх шагах от него, смотря куда-то вдаль, и, казалось, темнота сама огибала его, бессильно разбиваясь о его свет. Но несмотря на внешнюю непоколебимость и расслабленность, Тома видел, что он был серьёзен и держал ухо востро. Как же ему хотелось ошибиться в своих догадках.       — Юный господин... — решается Тома подать голос. — Вы ведь не всё им сказали, да? Охранникам. Скажите.. — не успевает он договорить, как из глубины леса раздаётся оглушающий рëв, от которого волосы встают дыбом. Аято лишь кидает короткое:       — Наверх. Быстро. Тише бакэ-дануки, ниже травы Наку, — и отбегает к своему укрытию.       Тома ловко взбирается, несмотря на вспотевшие ладони, и устраивается на надёжной с виду ветке, затаив дыхание. И видит это.       Тонкая фигура в белых длинных одеждах медленно выплывала из-за деревьев. Длинные чёрные волосы занавешивали лицо, что невозможно было ничего рассмотреть. И могло показаться, что это заблудившийся и нуждающийся в помощи путник. Настолько обессиленно и истощенно она двигалась. Но что-то было не так. И Тома внезапно понял что. В этот момент его окатило ведром холодного пота.       Рукава и подол темнели бурым, будто до этого оно долго валялось на земле; ткань одежды же была изношенная, потасканная и вся разодранная. А волосы оказались грязными и спутавшимися. И чем ближе оно приближалось, тем яснее становилось видно, как неестественно и ломано двигалось угловатое и дерганое тело. Совсем не по-человечески.       Тома вздрагивает, когда слышит шарканье ног за спиной и тяжёлое, грузное дыхание, но этого просто не могло быть. Какой-то непонятный ком тревожно нарастает в груди, поднимаясь всё выше и выше так, что хотелось закрыть глаза и не смотреть, не смотреть никогда больше, но он не мог ничего сделать.       Существо приближается к месту, где в тени деревьев затаился Аято. Тома, казалось, забыл, как дышать; сердце уже билось в горле и отдавалось звоном в голове. Он молится, чтобы всё получилось. Оно делает ещё шаг и внезапно замирает. Тома прижимает ладонь ко рту, пытаясь издать ни звука и унять дрожь в теле, и почти всхлипывает, когда существо резко поворачивает голову на девяносто градусов в его сторону. Тома физически чувствует его взгляд на себе сквозь копну волос и почти животный первобытный страх, наполняющий его. Может, может всё ещё...       У Томы ухает сердце, когда вновь издаётся рëв. Темноту разрезает блеск стали. Аято, выскочив стремительной стрелой, целится в шею, но существо уклоняется, и удар приходится на плечо. Оно вскидывается, резко разворачивается и с внезапной прытью бросает вперёд. И Тома видит, что у чудовища нет ног, а руки его удлинились и будто были без костей. Оно цапает за пояс Аято и с шипением отдергивается.       Тома с замиранием сердца следит за разворачивающимся действом. Они всё ходят по кругу. Аято только отбивается и не спешит нападать, как будто ждёт чего-то. Тома понимает, он пытается увести чудовище и скорее всего от него. И тут же видит, что сорванные офуда, разлетевшись, усеивали землю за чудовищем. Сам он за своими переживаниями совсем это пропустил. Сколько же Аято так продержится? Тома стискивает зубы. Что бы из себя не представляло это создание, его опасность была очевидна. Тома стискивает зубы и дрожащими пальцами впивается в дерево до побелевших костяшек. Аято наказал не высовываться, у них и так всё пошло не по плану. Но... Да сколько ж можно! Тома уже знал что сделает.       И Тома, глубоко вздохнув, разжимает руки и спрыгивает, оттолкнувшись от ветки. Ветер свистит в ушах недолго. Чудовище, издав истошный вопль, валится вместе с ним на землю, а затем быстро вскакивает, отвлекаясь снова на него. Тома ползет назад, судорожно перебирая ногами и руками, совершенно не чувствуя боли от впивающихся камней и сучков за охватившим его возбуждением. Он хватается за дерево, чтобы подняться, и оборачивается через плечо, чтобы увидеть, как чудовище за секунду материализовалось перед ним. Его за ногу дергают назад, и Тома бьётся лбом о ствол от неожиданности, а в нос резко ударяет запах земли. Он пытается зацепиться за траву, пока его тащат, но всё рвётся и ускользает между пальцев. Затем чудовище откидывает его в сторону, и Тома при приземлении успевает сгруппироваться с глухим стоном. Тяжело дыша, он переворачивается на спину, смотря на неизбежно надвигающееся чудовище. Казалось, волосы копошились, как черви, живя своей жизнью, и между ними ему чудится красный блеск из пустых глазниц.       В следующую секунду мелькает лезвие. Тому обдает чудовищный смрад. В паре сантиметров от его лица застывает голова с открытой пастью с гнилыми почерневшими зубами, а затем слетает с плеч. Тома, отчаянно дергая конечностями, перекатывается, чтобы не оказаться под телом, которое падает навзничь с глухим звуком.       Тома смотрит, как Аято, убрав меч обратно в ножны, поднимает отрубленную голову за волосы; затем, прошептав что-то, прикладывает офуда к лбу. Чудовище издаёт предсмертный крик, что Тому прибивает к земле. Затем тело дёргается в конвульсиях и затихает. И Тома обессиленно откидывается на спину, закрывая глаза.       Он видит всë и одновременно ничто. Над ним не было ничего уже, кроме неба. Темнеющего неба, окаймленного верхушками деревьев, приведшего всё к своему логическому завершению. И он чувствует, как затягивает его в это глубину. Будто он снова качается на маленьких волнах, выброшенный на берег. Становится тихо-тихо.       Через пару секунд он чувствует, как Аято, повозившись около мертвеца, садится возле него. Тома не спешит заговорить. Хоть и вопросов была уйма, в голове сейчас будто образовалась пустота.  Затем он всё же приоткрывает веки и видит склонившееся над ним лицо Аято. В дне его глаз читается беспокойство. Тот протягивает ему ладонь, и Тома с его помощью принимает сидячее положение, поморщившись.       — Что болит?       — Всё в порядке, — немного заплетающимся языком отвечает Тома, на что Аято лишь качает головой. И как будто только ждав этого, что-то начинает стекать по его лицу, застилая обзор. Тома неосознанно тянется к голове, когда его ладонь перехватывают.       — Не трогай, — Аято из-за пазухи достаёт ткань и складывает её несколько раз. — Грязь занесешь, — и когда Тома собирается открыть рот, добавляет, — я сам. Так будет надёжнее.       Тома не возражает, не найдя в селе сил, и доверяется этим рукам. Аято осторожно касается его волос, приоткрывая лоб. Тома пользуется этой возможностью, чтобы разглядеть Аято. В отличие от Томы, по нему невозможно было угадать чем он только что занимался. Даже не запыхавшийся, всё так же идеально одетый и чистый. Тома же выглядел, как будто его отделала стая хиличурлов. Нервный смех срывается с его уст. И затем он немного сникает, поняв, что его одеяние безнадёжно испачкано.       — Я всё испортил, да? — он тихо шипит, когда Аято прикладывает ткань к ранке. — Прошу прощения, я не хотел доставлять столько проблем, — говорит Тома, не зная что конкретно имеет в виду. Наверное, всё в совокупности.       — Нет нужды извиняться, Тома, — мягко отвечает Аято, всё же верно истолковав его переживания. — В итоге всё сложилось вполне удачно, — Тома про себя облегченно выдыхает, а затем мелко вздрагивает, когда Аято неожиданно добавляет: — Полагаю, кому-то просто приглянулся твой запах.       Не зная куда себя день, Тома сминает в пальцах ткань одеяния и пытается отогнать непрошеные мысли, вновь скрывая свой запах. Он совсем забыл об этом. Аято так шутил или действительно такое существовало? Переживать уже было поздно, но..       — Что.. это было, господин? — Тома немного мешкается и говорит почти опасливо, косясь в сторону. Чудовище уже точно не подавало признаков жизни. — О-онрë?       — Юрэй, — спокойно отвечает Аято, заканчивая делать скорую перевязку. Рана несильно пульсировала, но боли не было, только легкий дискомфорт. — Ещё не онрë. Но близко.       Аято отстраняется. Кожа приятно покалывает теплом в месте, где он касался. И только тогда Тома понимает, как близко они сидели.       — Во время Обон в мир живых приходят души умерших навестить своих близких, — продолжает Аято, понимая, что необходимы объяснения. — А вместе с ними освобождаются и неупокоившиеся духи, например, юрэи. Ими могут стать люди, умершие не своей смертью, те, над кем не было проведено надлежащих обрядов, — Тома зачарованно его слушает, в нём в равном количестве преобладали и ужас, и интерес, — или те, у кого в этом мире не осталось близких.       Тома снова бросает взгляд на существо, распластавшееся на земле в неестественной позе. Когда-то и оно было живым. Человеком.       — Из-за одиночества, чувства грусти, обиды, злости, зависти, захватывающей их, юрэи могут стать онрë. Яростными духами, знающими только месть и причиняющими страдания всему живому. Они упиваются страхом и ужасом своих жертв.       Аято заканчивает свой рассказ. Профиль его обращается к небу. В сумеречном свете Аято снова кажется намного старше.       — Это.. грустно, — после небольшой паузы говорит Тома, чувствуя, как иррационально сжимается у него сердце, и Аято внезапно мягко смотрит на него.       — Поэтому в обязанности комиссии Ясиро, помимо организации культурных мероприятий и проведения церемоний, так же входит забота об интересах людей и и духов, чтобы все были довольны.       Проблема будет устранена. Тома в полной мере, пусть и случайно, стал свидетелем исполнения этой фразы. И на комиссию Ясиро и на Аято в том числе он теперь смотрел с новой стороны. Ему нужно было многое обдумать. Внезапно он чувствует себя очень уставшим.       Они сидят какое-то время в тишине. Тома, пытаясь переварить услышанное и пережитое, а Аято любезно давал ему время на это. Но тишина эта была настолько уютной, насколько это было возможно в их ситуации. Даже прохлада уже не волновала, а присутствие кого-то рядом на самом деле очень успокаивало. И Тома только начинает расслабляться, когда вдруг он видит силуэт в светлых одеждах между деревьев. Паника вновь возвращается, и Тома сперто шепчет:       — Ю-юрэй, господин. У вас за спиной.       По лесу проносится смех, от которого кровь стынет в жилах, а по спине пробегают мурашки.       — Так меня ещё не оскорбляли, но так и быть, у меня сегодня хорошее настроение, — два горящих глаза выступают из темноты и постепенно приобретают облик женщины.       — Кто тут у нас? — она грациозной, но не лишённой хищности поступью приближается к ним. Оцепенение вновь охватывает Тому. — Неплохой будет сюжет для нового бестселлера. Давно мы кайданов не выпускали, — женщина задумчиво потирает подбородок, а затем начинает обходить останки чудовища.       — Г-господин? — Тома непонимающе смотрит на Аято в поисках ответа.       — Добрый вечер, Гудзи Яэ, — Аято поднимается с колен и оборачивается к гостье.       — Молодой господин Камисато.       Тон обоих звучал крайне любезно, но образовавшееся напряжение электризовало воздух, заставляя Тому испытывать почти физический дискомфорт. Названная Гудзи Яэ присаживается около тела, говоря что-то про себя, и внезапно хмурится, подцепив пальцем офуду.       — Вы используете весьма... опасные средства, молодой человек, — голос её звучит вкрадчиво, почти угрожающе, а в глазах Томе снова чудится огонёк. — Достаточно рискованно с вашей стороны.       — Самое главное, что результат приемлемый, — тон Аято удивлял своей уверенностью.       Женщина полу-раздраженно цокает и больше не обращает на них внимания, чему Тома в глубине души был очень рад. Аято помогает ему подняться, несмотря на уверения Томы, что всё с ним в порядке. И только после этого он обращается к Гудзи Яэ:       — Комиссия Ясиро проследит, чтобы местность оцепили. Могло быть наложено проклятье. Полагаю, это уже в ваших полномочиях. Нужно будет провести дополнительное исследование. Этот юрэй...       — Я прекрасно об этом осведомлена и без вас, молодой господин Камисато, — перебивает она и демонстративно отворачивается, выражая большую заинтересованность к останкам.       — Верховная жрица Великого храма Наруками, в вашей компетентности нет ни малейших сомнений. Я ни в коем случае не намеревался вас оскорбить, — выражение лица молодого Камисато не давало поводов сомневаться в искренности его слов. Аято действительно уважал её. И Тома ещё больше убеждается, что Гудзи Яэ не простой человек.       Но ответа не следует. Аято прощается, а Тома кланяется вслед за ним. И только когда они отдаляются на какое-то расстояние, им прилетает в спину делано небрежно, как будто она делает им одолжение:       — По дороге вниз вы встретите жриц. Настоятельно рекомендую вашему очаровательному подопечному пройти осмотр. Вам же, юный комиссар, беспокоиться не о чем. Скверна к скверне не пристаёт.

〜〜〜

      Тома окунает тряпку в ведро, отжимает ее и трет дощатый пол с таким усердием, будто это смоет все ненужные мысли из головы. Пол давно чист и сверкает, ни одной пыли или соринки, но Тома вновь меняет воду и повторяет уже почти доведенные до автоматизма действия, а потом снова, ещё раз и ещё. И лишь когда чувствует, что пальцы начинают каменеть, мышцы сводит от перенапряжения, а спину простреливает током при попытке разогнуться, он без сил опускается на пол. Мокрое дерево скрипит под ним, прохладная летняя ночь лижет босые ступни, а в голове наконец-то пусто-пусто.       Тома закрывает глаза и делает вдох, до него доносится соленый морской воздух, мягкий шум прибоя и мерный шелест листвы, и на секунду можно представить, что он как обычно задремал где-то на побережье Сокола. И сейчас он поднимется, лучи уходящего дня ласково обнимут лицо, а ветерок шаловливо потрепет непослушные вихры, и он неспешно отправится по знакомому пути через поля и разноцветье домой, где его тепло встретят родители.. Но это чувство как приходит мимолётно, так же быстро и оставляет его. Тома медленно поворачивает голову на бок и видит горизонт, где пытаются соединиться небо и морская гладь. Где-то там его родина, сейчас такая далёкая и недостижимая. И Тома смотрит и смотрит вдаль. Пустота и тоска как будто сковали его в свои тиски неожиданно даже для него самого. Его единственные свидетели звезды и полумесяц проливают свет на его лицо. Тома чувствует себя совсем маленьким в этом огромном мире. И гонимые мысли водопадом хлынули под напряжением сегодняшнего дня. Шёл уже который месяц в Инадзуме, а Тома так и не продвинулся в том, зачем сюда пришёл. Отец... Сколько ещё придётся ждать, прежде чем станет легче?       Неизвестно, сколько он пролежал так до того, пока его из оцепенения не выводит хлопок двери. Тома тут же резко садится, поморщившись от боли в теле, и успевает увидеть лишь мелькнувший на секунду подол одеяния главной экономки клана Камисато. И только затем замечает, как у основания террасы замерла Аяка.       — Ты освободился, Тома?       — Юная госпожа, я могу вам чем-то помочь? — он тут же встрепенулся, собираясь подняться, но она резко мотает головой и вместо этого, разувшись, сама поднимается на террасу с небольшим подносом и ставит перед ним. С важным видом она начинает:       — Матушка говорит, что в этот праздник нужно благодарить работников за их заботу о нас и хорошую работу, — было заметно, что говорит Аяка чужими, заимствованными фразами, но она так старалась, что Тома не мог не умилиться этому. — Наш подарок тебе, Тома. От комиссии Ясиро и клана Камисато, — под конец она не выдерживает и всё же застенчиво отводит глаза.       На подносе стоит дымящаяся посуда, и тут внезапно его носа касается запах такой родной и знакомый, что Тома не может поверить ни своим глазам, ни обонянию, но вкусовые рецепторы не врут. Нежное мясо тает на языке, а мягкая текстура меда обволакивает рот; несравнимое сочетание.       Это был ужин со вкусом слез, но вкуснее он ничего в жизни, наверное, не ел. И горечь была подслащена его компанией. Глаза Аяки были настолько любопытными, что Тома не мог не предложить ей и не мог не поделиться с Аято, который, как оказалось, всё это время стоял поблизости и тоже присоединился к ним. Потом, уже через много лет под сенью этих же кедров Тома поймёт, что в эту ночь ему подарили нечто более важное и сокровенное.       — Звездопад! — Аяка живо поднимается и уносится в сад. Сотни огоньков, как фонарики, рассекали небесное полотно, и он, зачарованный этой красотой, не может отвести взгляда. Он вдыхает ночной воздух полной грудью, а лёгкий ветер гладит его по макушке. Тома будто вновь чувствует крепкие надёжные ладони на своих плечах и нежные руки, прошедшие по щеке. И одиночество уже не кажется таким беспросветным. Да. Возможно, всё не так уж и плохо.       В конце концов мы все живём под одним небом и смотрим на одну ту же луну.