Сезон гроз

      — Путь воина — это смерть.        Клановое додзё сегодня было пусто. Аято стоял один на середине татами, окруженный вековыми стенами, повидавшими тысячи славных боев и достойнейших из самураев. Отец остановился поодаль перед алтарем.        — Тот, кто смог заглянуть в глаза своему страху и преодолеть его, тот, кто слился со смертью в своих мыслях при жизни, сможет постичь состояние, недостижимое для тех, кто занят самосохранением и скован ужасом гибели, — глава клана Камисато и комиссии Ясиро делает шаг вперёд. — У принявшего и постигшего смерть каждый день будет пронизан красотой и смыслом, разум — чист и безмятежен, а воля — непоколебима, — так же, как когда-то и его отец перед ним самим. — Рука у него не дрогнет, ненужные сомнения не потревожат душу.       — Запомни мои слова, Аято, — в его руки ложится гладкая рукоять меча, и он делает поклон. — Настоящая смелость воина не измеряется в силе. Мудрость воина заключается в том, чтобы жить...       — ...когда нужно жить и умереть, когда нужно умереть.       Отец смотрит в глаза своему сыну и понимает, что время пришло.

〜〜〜

      — Вот чай, который вы просили, господин Камисато, — Тома кланяется и ставит поднос на стол, накрытый в одной из небольших приёмных. Погода ещё располагала к трапезам на свежем воздухе, но сегодня глава решил обойтись лишь приоткрытым окном. Летняя духота спала, но было ещё далеко по первых заморозков.       — Благодарю, Тома.       — Вам что-то ещё нужно будет, господин?       — У меня будет к тебе просьба, — отвечает он, чуть погодя, и смотрит Томе прямо в глаза. — У тебя на сегодня ещё есть дела?        Камисато Тому был человеком основательным, всегда глубоко погружённым в государственные и клановые дела, отдающий себя работе без остатка. Тома отрицательно качает головой, уведомляя, что весь день будет присматривать за додзё и его окрестностями, и слышит в ответ довольное, одобрительное хмыканье.       — В таком случае посиди со мной немного.       Камисато Тому был занятым и серьёзным человеком. И тем удивительнее было увидеть его находящим радость и покой в порой самых обыденных вещах. Он нередко любил сам брать руководство над церемонией, приглашая часто и Тому за стол.       Старший Камисато уже разложил шкатулку с чаем и чаши. Когда вода в котле закипела, он положил свернутые в трубочку листья в специальный предварительно разогретый чайник кюсу: — Сэнтя. Тот же, что мы пили в прошлый раз.       Тома делает глоток, когда приготовленный чай разливается в чаши: — Разве? Мне кажется, он более терпкий.        В этих маленьких чайных церемониях всегда было что-то успокаивающее и заземляющее. Они отличалась от официальных приёмов, проводимых от лица комиссии и клана, где гостями приходились знатные гости и сановники. Некоторые ритуалы опускались, намеренно или случайно, и атмосфера становилась более непринуждённой и.... домашней.       — Ты прав и не прав одновременно. Это действительно тот же чай и в то же время совершенно другой. Разница заключается в том, что листья были собраны в разное время. Первый — в начале лета, а второй был собран в разгаре и считается уже осенним.       Томе посреди звука кипящей воды, аромата курильниц и методичного звона фарфора думается, что это, возможно, были одни из редких моментов, когда Камисато старший мог отвлечься и сделать перерыв в работе. Разговоры за чайным столом никогда не велись о серьёзных делах, но посвящались рассуждениям о жизни, бытие вещей.       — Один случай — одна встреча. Так принято говорить у нас. То, что происходит сейчас, не повторится больше никогда. Ты никогда не выпьешь тот же чай дважды, как и не встретишь дважды одного и того же человека. Точно так же лепестки сакуры цепляются за ветку, и мы не знаем, какая из них упадет первой. Но каждая из них в конце концов упадет, как и жизнь каждого человека, вспыхнув на мгновение буйным цветом, чтобы затем усеять собой землю.       — Только тогда, когда мы мы чувствуем каждое мгновение, мы можем познать его ценность. Каждый случай — это единственная возможность. И каждый момент нужно провести в полную силу. В этом радость и свет жизни.       Очень многое было пронизано этой мыслью в Инадзуме, как Тома позже поймёт. Отношение людей друг к другу, к работе, семье и делам. Они любили как впервые в жизни, работали словно в последний раз и сражались до смерти.       — То же можно сказать и о боевом пути. Мы говорим об этом как о чем-то общепринятом, но, конечно, не каждому суждено постичь эту мудрость.       Ни одна тень или морщинка не проявилась на его лице, но было понятно, что Камисато Тому говорил о чем-то наболевшем. Уже давно зажившем и зарубцевавшемся, но никогда не позволяющим забыть о себе. Боль, которую он унаследовал от своих родителей. Это был момент искренности и честности между ними, демонстрация доверия и признания, которого редко мог удостоиться не просто обычный служащий, как он, но ещё и чужеземец.       — Искусство клана Камисато породило множество великих мечников. Но величие и мастерство не всегда могут уберечь от ошибок. Такова уж жизнь. Обретя силу, нужно постичь мудрость.       Путь воина, путь войны, путь борьбы. Всё так или иначе сводилось к этим двум простым, ёмким словам. Отец часами мог говорить о благодетели человечества и истинного мужчины, но ему самому так и не довелось завести с ним разговор об этом. Всё, на чем он рос в детстве, претворялось в жизнь перед глазами, и давало вновь чувство некого присутствия такого важного для него человека. Тома, к своему удивлению, прекрасно помнил момент отплытия отца, внезапно чётко отпечатавшийся в памяти. Раньше он не понимал, почему отец никогда не говорил слов прощания, порой был немногословен и мог подолгу стоять на пороге, провожая взглядом фигуру ушедшей по делам мамы до тех, пока она не скроется из виду. Пусть Тома и не продвинулся в поисках отца, но в этот момент к нему пришло осознание, что, возможно, сейчас он понимает его намного больше, чем когда-либо.        — Впрочем, достаточно, — господин Камисато оставляет в сторону чашу, прерывая ненадолго устоявшуюся тишину и ставя некую точку предыдущему разговору. — Скажи, Тома, бывал ли ты в нашем додзё?

〜〜〜

      Аято тренируется здесь всю жизнь. Через этот зал прошли многие за эти годы, столько же прошли до и ещё больше пройдут после него. Однако он знает, что одно останется вечным — аскетичное внутреннее убранство в дань традициям и безукоризненный порядок.        Додзё — место поиска пути. Место духовных и физических практик. И сегодня двери додзё открылись для Томы.       Отец ему не сказал ни слова, просто поставив перед фактом. Впрочем, Аято и не задавал вопросов, предугадывая, что ответ ему предстоит отыскать самому. Отец, стоящий за спиной Томы, удостоил его лишь многозначительным взглядом, на его языке означавшем "ты справишься".        Тома был особенным случаем во всех смыслах. Особенный ученик, потому что редко кто приходит сюда в его возрасте. В этом возрасте обычно прощались с занятиями, избрав себе другой путь, или уже давно не представляли свою жизнь без упражнений. Однако Тома имел при этом за плечами уникальный опыт чужеземных боевых практик. Собственно, Аято и был первым, кто поделился с отцом этой находкой. Тома был хорошо сложен, быстр, гибок. Не хватало опыта, но все знают, что это лишь дело времени.        Выбранное же им искусство владения копьём добавляло ему очков в Инадзумском дворе, в особенности в глазах главы клана Камисато. Тома действительно был способным учеником и впитывал всё молниеносно. Потенциал был большой, и следовало распорядиться им правильно. То же он видит в глазах отца, пришедшего, видимо, к таким же мыслям. Но захочет ли этого сам Тома?       — Почему ты не нападаешь? — они ходили вокруг друг друга, примериваясь. Аято уже попробовал сделать несколько выпадов, но Тома всё время уворачивался.        — Если я и научился чему-то у рыцарей, так это тому, что они берут оружие, чтобы защищать, — глаз Аято цепляется за мелкие детали. Как осторожно ступают по татами тронутые летним солнцем босые ступни, как он сдерживает себя, чтобы не поправить мешающиеся рукава кимоно, потому что он ещё не умел их завязывать правильно. Как Тома упрямо хмурится, сильнее сжимая в пальцах древко копья. — Я отражу каждый удар, молодой господин, — испарина уже обмакнула его тёмные ресницы, а подрагивающая от дыхания капелька пота зависла в ложбинке верхней губы, готовая вот-вот сорваться, но он не отводил глаз от Аято ни на секунду.       — Чтобы уклониться от ударов, сперва нужно знать, куда и как будут бить. Нападай, — тон, которым это было сказано, не терпел возражений. К несчастью Томы, Аято оказался учителем дотошным и строгим. На каждое его слово у наследника клана Камисато находилось на два больше. И к ещё большему несчастью, он владел древковым оружием наравне с мечом, если не лучше. Каждый выпад он парировал и возвращал в усиленном размере.       Тома падал, спотыкался, пропускал удары, но поднимался. Не занимавшийся ни разу в жизни боевыми искусствами Тома не был ему соперником, но стойко принимал всё, что Аято мог ему дать. Такой Тома отличался от Томы, которого он привык видеть. Этот Тома был собран, спокоен и полон какого-то непоколебимого стержня внутри. Этого Тому невозможно было так же просто смутить и подразнить, в чем Аято обычно не отказывал себе.       — В додзё я не твой господин, — произносит он и понимает по глазам, что наконец-то смог зацепить что-то в нём. — Здесь все равны. Мужчины, женщины. Альфы, омеги, беты. Отринь всё постороннее, Тома. Здесь только ты и я.       Тома был прост, честен и прям. И за время, что они успели провести вместе, Аято видел, что Тома проникся к нему доверием. А он не мог подвести такую оказанную ему честь. Но чего ещё не знал Тома — Аято в глубине души был азартен и хитроумен, что, как тот сам признавал, не красило его как преемника и будущего лидера, но время от времени вырывалось наружу.        Аято мог зачитать ему сотни трактатов, заставить отработать приём тысячу раз, вбить правильное расположение рук и тела относительно оружия, рассказать про важность ритуалов и их порядок. Но если бы Томе было необходимо именно это, отец не привёл бы его к нему. С этим мог справиться Нобумори и любой другой инструктор или воспитанник их додзё. Отец не распределил его в Сюмацубан. Отец привёл его к нему.       Тома был особенным, и ему нужен был особый подход. И Аято действительно находил это занимательным. Всё, что работало на нём самом в своё время и на всех остальных, не подошло бы. И в этот момент Аято как будто прозрел, увидев наконец-то то, что должен был.       Аято делает подсечку, заваливая Тому с глухим стуком спиной на татами. Ногой он выбивает тренировочное копьё из его рук, а своё тупым острием прижимает к чужому кадыку. Тома принимает сегодняшнее поражение с пламенем, бушующим в листве его глаз, но на самом деле Тома уже проиграл как только переступил порог. Урок прошёл успешно. И этот урок был для Аято.        То, что произошло тогда в лесу, не было случайностью, стечением обстоятельств. Тома был храбр. И храбрость это была взрощена и воспитана им самим. Силу они могли воспитать в нём в стенах додзё, но внутреннюю силу мог только он сам. Обернуть оружие в щит, а силу — в защиту. Аято давно не встречал воинов настолько дерзких, безрассудных и самонадеянных. Тома оказался полон приятных сюрпризов. И в этот раз Тома без колебаний принимает его ладонь.       Аято не может вспомнить, когда в додзё они остались одни.

〜〜〜

      Сидеть в такую замечательную погоду в поместье казалось юной Аяке полным кощунством.        Мама, которая обычно составляла ей компанию в занятиях, сегодня отсутствовала, и Аяка всё никак не могла сконцентрироваться. Кисть соскальзывала с пальцев, черты не хотели складываться, а иероглифы плыли. Глянув обречённо на очередной испорченный лист, Аяка откладывает сие безнадёжное занятие. Ничего не получалось.       Было даже тише чем обычно. В эту часть дома итак редко кто заглядывал, а сегодня как будто была только она одна. Аяка не понимала, почему её заставляют заниматься всеми этими скучными вещами. Её освободили от занятий с мечом, но добавили сверху письмо, стихи, уроки этикета. Аяка терпела всё это только чтобы не расстраивать маму. Хоть та бы никогда не позволила этому проявиться на её лице, Аяка чувствовала, что для неё это важно, Аяке нравилось проводить с ней время. Но было несправедливо, что её часами заставляли сидеть за столом, в то время как Аято и Тома почти всегда были вместе и, она уверена, занимались чем-то намного веселее и интереснее.       Внезапно проснувшееся упрямство вело её из этой комнаты прочь. Она тихо притворила дверь, проскользнула мимо нескольких слуг и побежала со всех ног по коридору, совершенно не изящно и элегантно, то и дело наступая на подол своего платья, пока заветная дверь не распахнулась перед ней.        Все звуки и краски мира хлынули на неё разом. Аяка на миг закрыла глаза, подставляясь под лучи солнца. Шум прибоя, шёпот листьев высоко над головой, запах мокрой древесины и земли, голоса и смех, эхом долетающие до неё. Аяка точно знала, где они должны быть.        Но прибыв к внутреннему дворику додзё, она не застает никого. Обежав его вдоль и поперёк, она вдруг видит знакомые макушки, спрятавшиеся в листве в глуби сада.        Рукава кимоно Аято были подвязаны, поэтому Аяка поняла, что они тренировались с мечами до этого. Они сидели на камнях перед небольшим прудом, где плавали рыбы кои. На Томе были хакама, которые он начал носить чаще с недавних пор и виделся пояс оби, но он сидел, чуть согнувшись, прижимая к груди руку. Аяка собирается окликнуть их, но что-то внезапно удерживает её. То ли интуиция, то ли странное выражение глаз брата, которое Аяка доселе не видела. В следующий же миг Аято берёт Тому за кисть, пододвигаясь ближе. Он осматривает его плечи, ощупывает локоть и предплечье. Не было произнесено ни слова, но казалось, никого это не беспокоит. Мягкая усмешка то и дело появлялась на губах брата, и глаза его неотрывно смотрели на Тому, пока тот, опустив голову, всматривался в водную гладь. Аято давно закончил разминать запястье, однако так и не отпустил чужую ладонь. Аяке отчего-то показалось, что она не должна была этого видеть. Это был её брат, но совершенно ей не знакомый.       Аяка отступает, опуская ветки, позволяя листьям снова скрыть двоих от взора окружающих. Образ такого озорного мягкого и удивительно свободного брата надолго засел в её голове.       Она возвращается обратно в комнату и садится за стол ровно в тот момент, когда дверь раскрывается и показывается мама: — Как твои дела, Аяка?       — Всё хорошо, мама. Посмотри, — она достаёт листы и раскладывает их друг за другом, — эти иероглифы получились очень даже неплохо.       — Я считаю, что они вышли лучше, чем неплохо, — она кладёт руки ей на плечи, встав сбоку. — Ты молодец. Не заскучала здесь одна?       — Вовсе нет, — отвечает она с независимостью благородной юной дамы, а затем внезапно обнимает маму за пояс, утыкаясь носом в складки юбки, пока её окутывал родной запах. — Разве что совсем чуть-чуть.       — Аяка-тян, — раздается нежный смешок, и тёплые руки обвиваются вокруг неё. — Обещаю не оставлять тебя больше одну надолго. Не хочешь поиграть со мной в сёги на веранде? Погода сегодня такая замечательная. 

〜〜〜

      Летняя влажность и духота спали, став неожиданно спасительным облегчением для всего острова Наруками. Свежий бриз накатывал на его лицо, пока он, сидя на камне, пытался вывести буквы, борясь с ветром.       — ...здесь очень добрые и милые люди. Мне все помогают. И я стараюсь тоже помогать им в ответ. Помнишь, я писал тебе в прошлый раз, как встретил десяток бродячих собак в лесу, которые увязались за мной? Забудь о них! Я ходил кормить их каждый день на протяжении двух месяцев, пока мне не сказали, что это бакэ-дануки, представляешь? Это духи леса. Они не злые, просто любят пошалить, наводя морок на прохожих путников. С другой стороны, кто бы так не делал, если бы был всё время голоден? Теперь я ношу немного орехов в кармане на случай, если буду проходить мимо их святилищ...       Он прерывается на мгновение, отвлеченный прибившимися к его ногам ракушками, водорослями и мелкой галькой. Принесшие их воды, отхлынув, оставили на сыром песке причудливый едва заметный след волн.       —…сегодня мы ходили ловить рыбу. Здесь они совершенно другие. И почти вся пища готовится или из морской травы, или из соевых бобов. Вместе из них можно сварить суп. Я часто его готовлю, он простой и вкусный. Думаю, тебе бы тоже понравилось. Скоро должен состояться новый фестиваль, поэтому все мы заняты подготовкой. В честь него будут пускать фейерверки. Это очень красиво, ты бы видела... Кто знает, может их будет видно и из Мондштадта. Береги себя.       — Твой сын... — Тома вновь отрывается от письма, когда краем глаза замечает, как оставленные им гэта тащит в своё логово проворный краб. Он порывается побежать за ним, но резко останавливается, понимая, что пропустил время прилива, и вода уже закрыла его щиколотки. Стало зябко. И в этот момент, стоя на берегу под шум прибоя, Тома почувствовал, как из него выветривается лето. 

〜〜〜

      Тома тихо пробирается через двор заснувшего поместья, надеясь никого не потревожить. Лёгкая прогулка пошла ему на пользу, внезапно освежив и взбодрив. Тома только собирается повернуть к жилым помещениям, когда слышит копошение в саду.       Не сомневаясь ни на секунду, он направляется в сторону шума, но его опережает выросшая прямо из-за поворота фигура в тёмных одеяниях и соломенной шляпе каса. Фигура не была похожа ни на одного из знакомых ему служащих. Оружия при незнакомце не было, Тома это отмечает сразу, но нельзя было исключать возможность, что он мог его спрятать. Затем Тома видит, как дёргается вверх его правая рука, но не пытается ничего выхватить, а поддевает широкие полы шляпы вверх, являя ему своё лицо: — Ночь сегодня хороша, не правда ли, Тома?       — Молодой господин... — почувствовав огромное облегчение, больше утверждает, чем спрашивает Тома. — Вам не спится? – интересуется он, невольно рассматривая необычный для Аято наряд, что невозможно было не отметить. Но облегчение Томы длится не долго, поскольку Аято без подготовки огорошивает его повторно:       — Сбежим со мной, Тома, — обрушивается на него словно гром среди ясного неба, а Аято, не дожидаясь его ответа, уверенно следует к выходу из двора. Тома автоматически бежит за ним следом, пытаясь переварить услышанное.       — Молодой господин, позвольте поинтересоваться, — всё же не выдерживает он, когда они покидают территорию поместья. – Вы собираетесь действительно сбежать или...?       — Что если я скажу "да"? — Аято резко останавливается, и застигнутый врасплох Тома чуть не налетает на него. — Я всё равно пойду с вами, — без раздумий отвечает он, но несмотря на то, что Аято наконец-то повернулся к нему лицом, из-за сумрака и шляпы невозможно было понять, что оно выражает. Что-то странное было в Аято, помимо устроенной им игры в переодевание и внезапного желания побега.       — Просто прогуляемся по городу, — спустя долгую минуту молчания отвечает он. — Покажи мне город, Тома. 

〜〜〜

      Тома понимает, что действительно давно не посещал Инадзуму, чтобы просто развеяться. Занятия в додзё и работа в поместье отнимали почти всё время, свободное в том числе, но Тома не чувствовал усталости или сожалений по этому поводу. Честно, он думает, что и сейчас бы с радостью вернулся в поместье, но в Тэнрё было на что посмотреть. Даже ночью здесь было достаточно оживлённо.       — Молодой господин, вас интересует что-то конкретное?       — Прошу, зови меня по имени сегодня, — говорит Аято и, поймав обескураженный взгляд зеленых глаз, решает объясниться: — Боюсь, это может вызвать лишние подозрения.        Аято не переставал его шокировать. Аято как будто вознамерился свести его с ума за сегодняшний вечер. — Я не... — Тома уже привык к специфичному чувству юмора своего молодого господина. Точнее думал, что привык, но Аято всегда находил, чем удивить.       — Ты забыл как меня зовут, Тома? Я могу напомнить.       — Вовсе нет, — поспешно возражает он, не совсем понимая, почему вообще оправдывается. — Это просто несколько неловко.       — Аято-кун. Аято-чан. Аято-сан, — тем временем продолжал перечислять его сегодняшний спутник, будто пропустив его слова мимо ушей. — Аники. Нии-сан. Они-чан. Аято-сэмпай. Выбирай, Тома, — и делал он это с таким лицом, что невозможно было понять, шутит он или серьёзен. Ещё и эта шляпа! — Сегодня я могу стать для тебя кем угодно.       Аято не мог говорить о таких вещах серьёзно. У Томы это в голове не укладывалось. Тома потратил годы, учась понимать инадзумцев, чтобы в итоге всё разбилось об Аято. Но судя по тому, что наследник Камисато продолжал смотреть на него, он был серьёзен и ожидал ответа.       — Сэмпай, — выбирает Тома, — мне, наверное, нравится больше.       — Просто сэмпай?       — Да. Боюсь, ваше имя тоже может привлечь внимание.       — Что ж, — немного погодя, как будто нехотя соглашается Аято, — ты в чём-то прав.       Несмотря на все предпринятые меры по сокрытию личности Аято, Тома боялся, что его всё равно узнают, поэтому им самолично было решено обойти стороной людные заведения. Проблемой внезапно стали старые знакомые Томы, которых он встречал чуть ли не везде, но к его облегчению, все ограничивались только приветствиями и не пытались заговорить с ним или Аято.       Аято, в свою очередь, был тих и, кажется, просто наслаждался неспешной прогулкой, рассматривая дома и отдыхающий людей. Когда они повернули на новую улицу, внимание Аято привлекли тележки с закусками. Они договариваются встретиться у моста через пару минут, и Тома оставляет его, направившись на поиски того, что могло бы понравиться Аято.       Возвращаясь к назначенному месту с данго и парой напитков в руках, Тома начинает сомневаться в разумности идеи оставить Аято одного. Аято буднично стоял на мосту с огромной корзиной, набитой разнообразной едой. Видимо, кто-то с лёгкой руки наследника клана Камисато, который собирался не выделяться, сегодня сделал месячную выручку.       Недолго думая, Тома приводит Аято на крышу одного из нежилых домов окрестного района. По пути они успели раздать часть еды прохожим и детям, частью угостили встреченных ими животных, оставив себе только необходимое.        Тома раньше часто сюда приходил, когда нужно было побыть одному. Отсюда открывался замечательный вид на равнину. Все огни и шум города остались где-то позади.       Ханамидзака. Склон любования цветами.       Тот, кто дал это название, действительно что-то знал. Жизнь в Ханамидзаке действительно текла своим чередом, неторопливо и умеренно. Безмятежно. Дни, когда он жил здесь, Тома всегда будет вспоминать с особой теплотой.       Аято наконец-то снял шляпу, но притрагиваться к еде не спешил. Тома подозревал, что он скорее всего и не был голоден. Лицо его было обыкновенно бесстрастно, но сегодня Тома улавливал в нём некую отстраненность, усталость, как будто что-то он сдерживал внутри себя.       — Давай сыграем в игру, — предлагает внезапно Аято и тянется к корзинке, которую они принесли с собой, когда Тома согласно кивает и заинтересованно пододвигается ближе. — В эту игру играют вдвоём, как правило. Но сегодня сделаем исключение..       — По очереди я буду доставать из корзинки блюда, а тебе нужно будет отгадать продукты, из которых они сделаны.        Первыми попадаются креветки в кляре. Тома их сразу отгадывает, поскольку не раз сам готовил их в поместье. Над вторым блюдом ему приходится подумать дольше. Это был фрукт с толстой хрустящей кожурой, водянистой текстурой и слабым сладковатым вкусом, но со странным цветочным привкусом.       — Акеби? — предполагает Тома. Фиалковую дыню он не мог ни с чем спутать, и сейчас она была как раз в сезоне. Но он не мог припомнить ни один цветок, который давал бы похожий привкус.       — Лучше ли данго цветов? — видимо, увидев затруднения Томы, решает подсказать Аято, и Тому осеняет понимание.       — Да, казалось бы, два несовместимых ингредиента. Кому бы в голову пришло их соединить? Лепестки сакуры сами по себе редко используют. Но под сладостью акеби они теряют свою горечь. Поиск вкуcа. Когда два продукта наконец-то встречаются, один из них как бы «ищет вкус» другого, стремясь открыть в нем лучшее.       — Попробуй теперь это, — прежде чем новое блюдо касается его губ, Тома сперва чувствует необыкновенный запах. — Как тебе?       Это были освежающие хрустящие дольки фрукта, обёрнутые в пряный, древесный и глубокий кипарис. Он точно знал это. Фрукт был сладок, с тонкой нитью карамели и кислинки. Тома бы сказал, что это яблоки, но мякоть у плода была кремовая, да и поставок яблок в это время не было.       — Это действительно... — необычно? Интересно? Специфично? Тома не находит подходящих слов. — А вам такое по вкусу?       — Да. У меня специфический вкус, — отвечает Аято, как будто прочитав его мысли. Да, пожалуй, это слово подходило лучше всего.       Отчего-то Тома почувствовал, что Аято готов к разговору.       — Завтра церемония вашего совершеннолетия, — осторожно начинает Тома. Аято сдержанно кивает.        — Но ведь ваш день рождения не завтра, — продолжает Тома, надеясь подтолкнуть Аято открыться и разговориться.        — Не завтра, — вновь подтверждает он, но уже словами. — Церемония относится к правовому совершеннолетию. Я смогу официально участвовать в делах клана, проводить самостоятельно обряды...       Тома знал, что к этому дню готовились довольно долго, но он помогал только в подготовке Боевого фестиваля и не совсем понимал, что могло волновать Аято.       — ...смогу вступить в право наследования. Вступить в брак.       — Я вижу, ты хочешь что-то спросить, — немедля говорит Аято, заметив, как внезапно изменилось выражение его лица на удивлённое и нетерпеливое.        — Дело в этом? — не стал скрывать интереса Тома. — Вы заключаете брак? Вы переживаете из-за этого?       Тома в этой области был не сильно осведомлён. Да и не было необходимости до этого в подобной информации. Однако мысль о скорой свадьбе Аято ощущалась невероятной и чуждой. Аято был старше, умён и развит, но все ещё достаточно юн, на взгляд Томы, для этого. Хотя, возможно, для наследников знатных родов Инадзумы это было в порядке нормы.       — Я — наследник клана в первую очередь, — подтверждает его мысли Аято, — и не тешу себя иллюзиями. Моим родителям повезло найти друга друга. Что же жизнь приготовила для меня, — Аято внезапно прерывается, обращая взор на него, впервые за вечер посмотрев ему в глаза, и выдерживает паузу, будто о чем-то задумавшись, — я не могу знать. Но нет, я ещё ни с кем не помолвлен.       Тогда тем более Тома не мог понять, что случилось у Аято. Может, Тома себе просто всё придумал, и Аято действительно просто устал и захотел прогуляться.        — Что насчёт тебя, Тома? — внезапно спрашивает он. — Неужели ни одна омега в сакари не смогла увлечь тебя?       — Я... — собиравшийся было развить свою мысль Тома запинается, чувствуя, как жар приливает к щекам, и выдаёт необдуманно: — Мне не интересны омеги.        — В самом деле? — и впервые за этот вечер из уст Аято вырывается знакомый ему привычный мягкий смешок.       — Я имел ввиду, я всё свободное время посвящаю работе, — спешит он объясниться, прочистив горло, думая с досадой, что добавил ещё больше поводов для поддразниваний. — Мне некогда думать об этом.       Но не успевает Тома порадоваться хотя бы тому, что немного развеселил Аято, тот снова поражает его: — А может, стоило бы? — но не давая ему времени ответить, тут же поднимается с места, возвышаясь над ним с высоты своего роста:       — Спасибо за прогулку, Тома. Я получил большое удовольствие, — Аято лишь на мгновение смотрит на него, затем обращая взор на растущий полумесяц. — Ночь сегодня действительно хороша.       — А как же игра? — вспоминает Тома, поднимаясь на ноги следом. — Если это игра, значит, в ней есть и победитель?       — Конечно, — ответ следует без задержки, и Аято вновь поворачивается к нему. — Тот, кто отгадал больше всех, выигрывает. Ты победил, Тома. Тома замечает на этот раз тень улыбки на его устах.       — Теперь же позволь своему сэмпаю позаботиться о тебе, — Аято делает шаг к нему навстречу, и Тому внезапно охватывает странная дрожь. Аято снимает свое верхнее кимоно и накидывает на плечи Томы. Тома понимает, что именно всё это время казалось ему странным. Аято не пах. Он так привык к его компании и находиться рядом, что подсознательно начал воспринимать это как что-то естественное. Теперь же, как ткань из неприметного, но дорогого материала, коснулась его, успевший впитаться в неё запах ударил прямо по рецепторам. Насыщенный, густой, тяжелый запах альфы в гоне. Сакари.       — Вернёмся в поместье, — Тома не знал, был ли блеснувший огонь в потемневших глазах настоящим или плодом его разыгравшегося воображения. — Завтра важный день.       Завтра он пройдёт церемонию совершеннолетия, сменит одежды на взрослые одеяния, проведёт фестиваль. Завтра ему вручат самурайский шлем и семейную реликвию, Бушующий Лунный меч, который предстоит ему пронести с достоинством.       Завтра отец преподнесёт ему главный урок и последнее напутствие.        — Однажды ты возглавишь клан и станешь комиссаром Ясиро. Ты показал себя как воин, достойный носить этот меч. И даже если он понадобится тебе лишь единожды в жизни, носи его всегда с собой. Но не может быть великим воин, который берёт оружие в руки ради славы и денег. Воин может стать великим только если берёт оружие ради защиты своих близких и дома.       Завтра Аято преклонит колено перед вечностью Наруками Огосе.        — Я знаю, что сердце твоё свободно от тщеславия, твою кровь не отравляет жажда признания и титулов. Я верю, что ты станешь способным лидером, который всегда заботится о своем народе. Лидерство познаётся в ответственности перед теми, кто служит нам.       Завтра он примет наследие клана Камисато.       Завтра будет днём, когда Тома станет его личным помощником.