Сталью по коже

Быть любимым и желанным ребёнком — истинное счастье. Достаточно лишь знать, что ты нужен абсолютно любым, и даже не сомневаться, что в нужный момент тебя обнимут и скажут несколько поддерживающих слов. Поплакать в мамино плечо, пожаловаться папе на надоедливых мальчишек, а потом всем вместе смеяться над глупыми и приевшимися, но такими родными шутками в старых фильмах. Все счастливые семьи действительно счастливы абсолютно одинаково.

Кто-то ушёл на дно, а кому-то всё равно. Погрустили, а завтра забыли, будто не были и не любили. Кто-то ушёл наверх, то есть ушёл на век И следит, улыбаясь, за нами сквозь глаза наших воспоминаний.

Уютные семейные ужины, весёлые совместные просмотры фильмов, поддержка от родителей и счастливые выходные — то, о чём она не имела ни малейшего представления. Зато ей были очень хорошо знакомы звонкие пощёчины, грозные шаги и сварливые возгласы вечно пьяного отца. Ладно, стоит признаться, что он не всегда был таким. Детство ведь у неё было счастливым, почти как у всех. Ну, да, не было мамы, зато папа всегда окружал её лаской и любовью, не позволяя чувствовать себя какой-то «не такой». Но потом он резко стал отцом. Любовь теперь дарилась только алкоголю, а ей доставались только последствия. Иногда по поводу, хоть и пустяковой, но всё-таки причине. Иногда лишь только. В большинстве же случаев оснований никаких не было. Хотя кому они нужны? И старалась ведь она искренне: рано утром пробежка, потом душ, заботливо приготовленный завтрак и дорога в школу. А после учёбы сразу домой — быстрее делать уроки, лишь бы порадовать его. По вторникам и четвергам только приходила позже из-за танцев. А смысл? Ей не нужна была благодарность, уже и о любви с заботой она не мечтала. Хотела только одного — чтобы не пил сегодня. Но изо дня в день история повторялась. Лишь несколько раз в год случались эпизодические проблески света в этой непроглядной тьме. Он клялся, что пить больше не будет, пальцем её не тронет и станет таким же, как и прежде. А потом водка стирала эти обещания. И так из раза в раз — по бесконечному кругу её страданий и разбившихся детских надежд.

Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Всё останется в этой вселенной, всё вращается в этой вселенной Возвращается к нам, запуская круги на воде, Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно.

Время шло, она становилась старше, и попытки вернуть того самого «папу» постепенно сошли на нет. Уже и пробежки — так тепло одобряемые раньше — стали реже, завтрак сменился на записку «суп в холодильнике», а танцы канули в бездну. Одна школа только осталась. Бесконечные пятёрки, от которых откровенно тошнило, но иначе было нельзя — убьёт ведь, и сразу насмерть. Дай бог, чтобы сразу. А все вокруг такие приторно счастливые: ходят парочками и рассказывают одинаково счастливые истории. Как познакомились с родителями соулмейта; как двумя семьями выезжали за город; как первый раз поцеловались и коснулись руки, которая уже никогда не отпустит. Она улыбалась и кивала понимающе, а на душе так противно было и больно, что выть хотелось, как умирающий в муках зверь. Но улыбка с лица не сходила, только отблески печали сверкали в глазах, да и этого никто не замечал. Подруга лишь иногда спрашивала, отчего кофта до пальцев натянута. Но она отмахивалась, мол, мелочи жизни это. Да и холодно в классе, к тому же. Со временем вопросы прекратились, потому что обе знали — ложь это, но кому нужна правда?

Чей-то случайный ход, фатальный поворот. Мы друг друга на этой спирали обретали и снова теряли. И остаётся нам, холодным городам, Просто ждать, когда станет теплее, и дышать, ни о чём не жалея

А все вокруг становились всё взрослее и счастливее. До кома в горле и тошноты. Не видеть бы все эти уродливые лица, забыться бы хоть на мгновение, чтобы улыбка стала искренней. Мечты о принце тоже испарились. Ни белоснежный конь не нужен, ни сам рыцарь. Хоть бы кто-то… Но в душе ничего не отзывалось. Мир до ужаса несправедлив. Почему кому-то всё, а ей одни проблемы? Экзамены уж на носу, а в теле нет ни грамма чувств. Один лишь мрак. И тот не бесконечный. Когда ей было шестнадцать, большинство знакомых девушек уже обзавелись парнями. У одних было зрение на двоих, а кто-то чувствовал эмоции друг друга. Соседка по парте — вот смех — засыпала, когда вторая половинка спит. А кого-то тошнило от завтрака соулмейта. Сначала было смешно и забавно, потом грустно, а затем непонятно — почему ей опять не везёт? После семнадцатого дня рождения все стали косо смотреть. А у неё лишь одна победа — шрамы на теле легко заживают. Да удивительно так, что и следов почти нет. Заметилось это совершенно случайно. Она тогда готовила ужин и нож крайне неудачно взяла, порезав ладонь. Один день, другой, третий… Ни следа не осталось. Может быть, вот оно, счастье? Вдруг где-то недалеко есть кто-то, кто боль её лечит, забирая себе? На самом деле, недолго горели надежды. Боль возвращалась вдвойне и втройне, только в других местах. И опять ни следа, будто кто-то бил изнутри. Забыться хотелось ещё сильнее. Однажды и случай подвернулся. Подруге — той самой, к тому же, единственной, — стукнуло восемнадцать лет. К удивлению, отец отпустил, но с условием: прийти домой в десять вечера. Она так и сделала. Но на следующий день. — Где шлялась, блядина?! — Прямо в лоб, сразу с порога. Она успевает только поднять взгляд на пьяного отца, как по лицу прилетает первая пощёчина. — Рюмки у всех своих поганых дружков собрала? Второй удар более грубый и резкий. Наотмашь, с размаху, но она не покачнулась даже, только молча глаза опустила. — Что из тебя выросло, боже… И ради твоих пьянок и того, чтобы ты трахалась налево и направо, твоя мать умерла? Ради этого?! Отвечай, сука, я у тебя спрашиваю! Он схватил её за волосы, крепко сжав ладонь у затылка и вынудив посмотреть себе в лицо. Запах спирта и сигарет вызывал отвращение и тошноту, но она смотрела ему в глаза, боясь отвести взгляд. Впрочем, чего ей уже бояться? — Пошла вон… Неожиданно отпустив её, он сделал несколько шагов назад и кивком указал на дверь. Рефлекторно отойдя, она переступила порог. Перед лицом закрылась дверь. По щекам предательски потекли слёзы. Стучать бессмысленно, просить кого-то о помощи тоже. Ноги онемели, отказываясь двигаться, и три минуты этого бесшумного плача, по ощущениям, растянулись как путь до ада и обратно. Придя в себя, она отчаянно выбежала из подъезда и, не разбирая дороги, побежала вперёд. Один дом сменялся другим, свет в окнах становился всё реже, а она всё бежала, не имея никаких сил остановиться. Перебежала дорогу на красный, в мыслях надеясь, что собьёт машина. Но почти весь город уже спал, не давая ей надежды на смерть.

Момент откровения, тайна, энигма Прикосновение Бога, союз восторга и испуга. Я столько раз пытался, но в этот самый миг Мой камень летит в воду, и вот ведь всегда в центр круга. Пытался кидать с юга, с запада, на закате дня С утра, под разными углами, камнями разных пород. Другой рукой, в прыжке, вслепую. Какая-то западня, всё равно попадаю в центр круга, который год. Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день. Всё останется в этой вселенной, всё вращается в этой вселенной Возвращается к нам, запуская круги на воде, Ничего не проходит бесследно, ничего не проходит бесследно.

Почему он так жесток? Она первый раз в жизни выпила, почувствовав непередаваемую опустошающую лёгкость такой силы, что противиться ей уже не могла. Что же, докатилась. Стало понятно, почему отец пьёт. Ничего в жизни не проходит бесследно, но бывают моменты, кусочки мгновений, короткие минуты, когда отчаяние и боль отступают, не оставляя после себя вообще ничего. Абсолютная бесконечная пустота. Чьи-то тёплые сильные руки скользили по талии, а губы шептали на ухо слова, которые она всю свою жизнь мечтала услышать. Пусть так, лишь бы заполучить её, но, чёрт подери, это было безумно приятно. Чувствовать себя кому-то нужной. Обессилев, она села на холодную лавочку. Пусть и лето, но после заката на улице совсем не жарко. По щекам снова потекли слёзы, и не было даже желания их остановить. Тишина ночного парка только располагала к тому, чтобы в голос расплакаться, не обращая ни на что внимания. Она откровенно рыдает, не в силах больше сдерживать в себе ту боль, что так давно рвалась наружу. Нет сил даже закрыть лицо руками, поэтому остаётся только плакать, зажмурившись так сильно, как только можно. Внезапно на голые плечи ложится тёплая кофта. — Не реви. — Грубый, но однозначно женский голос раздаётся сбоку, и кто-то садится рядом, перекинув ноги через лавку. — Хочу и реву, — огрызается она, но слёзы ладонями всё же стирает, а после укутывается в чужую кофту, только сейчас поняв, как сильно замёрзла. — Ну и дура. На чужих губах на секунду появляется усмешка, но отчего-то так смешно становится, что она заливается смехом. Истеричным, само собой. — У-у-у, как всё плохо. Девушка чиркает спичкой по картонной коробочке и подносит её, уже загоревшуюся, к лицу, моментально закуривая. Выпускает клубящееся облако дыма, которое тут же растворяется в темноте ночи. А смех становится всё громче, не прекращаясь и наверняка наводя пугающий ужас на нормальных людей. Но на этой лавочке нет таких. Одна смеётся, словно психически больная, а вторая курит, молча слушая всё это. И так это всё легко и естественно, что кофта на плечах становится родной, а запах этих совсем незнакомых сигарет кажется привычным и приятным, будто всю жизнь окутывал её. — Меня зовут Рита, — спустя несколько минут выдаёт незнакомка, глядя в совершенно противоположную сторону. — А я Валя, — отвечает уже не смеющаяся, но всё ещё заплаканная девушка, кутаясь в олимпийку всё сильнее. Её тонкое летнее платье совсем не греет, поэтому колени чуть дрожат. Если бы рядом был фонарь, то можно было бы легко заметить, как бледная тонкая кожа покрылась мурашками. Впрочем, и этим Власову не напугать. — С парнишкой поругалась? — усмехается Рита, продолжая курить. — Нет, отец выгнал, — Валя тоже усмехается, но болезненно, — Как раз из-за парнишки. Только зачем тебе это всё? — Да незачем. — На губах Власовой появляется лёгкая улыбка, а рука протягивает сигарету, останавливая её возле рта Антоновой. — Ты не реви только, пройдёт всё. — Прошлого не вернуть. Валя вздыхает прерывисто и затягивается. К своему удивлению, не закашлявшись. Дым обжигает лёгкие, дерёт горло, но голова так приятно кружится, что это всё можно перетерпеть. — А что такого случилось? Двойку получила? Не с тем пареньком связалась? — Рите почему-то кажется, что Валя младше. Или это Валечке кажется, её считают ребёнком. — Пошла на день рождения к подруге. Выпила, переспала с незнакомым парнем, пришла домой через сутки, — сухо резюмировала Антонова, будто говорила не о себе, а озвучивала смертный приговор. — И что? — Рита рассмеялась искренне, выкидывая окурок в траву и резко поднимаясь на ноги. — Пошли со мной? — Куда? — удивилась Валечка, подняв на неё глаза и несколько раз моргнув. — А тебе не всё ли равно? Власова чуть улыбается, и Антонова почему-то верит, что за этой улыбкой нет ничего дурного.