Играть и проигрывать

Арсений и не вспомнит уже, когда привычка бегать по утрам стала такой неотъемлемой и приятной частью его жизни. Не с первого раза, это точно, но всё же когда? Может когда выйдя однажды пасмурным утром на улицу он не встретил по пути ни одного человека? Ни одной безмолвной тени в спортивном костюме или с собакой на поводке, только водяная пыль висит в воздухе да с веток тихо капает. В этой тишине его кроссовки так отчётливо и нагло хлопали по асфальту, а ощущения собственного учащенного дыхания и сердцебиения так обострились, что Арсений понял — бегать ему нравится. Всю жизнь, сколько себя помнил, Арсений легче и быстрее всего очаровывался именно такими непонятными, мимолётными ощущениями. Тщетно пытаясь описать их кому-то он быстро свыкся с образом странного — того, кто вечно несёт какую-то чушь, вместо того, чтобы говорить, как все нормальные люди. «Люблю мороженное, книжку про Тома Сойера и кататься на велосипеде». Он мог бы сказать так, повторяя за другими, но не хотел. Потому что это не правда. Эти слова были бы не точны и превратились бы просто в звуки, лишенные смысла. Арсений кривился и смеялся, выслушивая упрёки от товарищей. Он не любил кататься на велосипеде, само по себе это занятие его не волновало. Слишком уж непостоянные оно вызывало эмоции. «Люблю, если воздух теплый и на небе облака… Если едешь не один, а хотя бы втроём и не куда-нибудь, а по дворам. Выбираешь дорогу на ходу, когда времени на раздумия не остаётся. Где удобнее бордюр перескочить, как яму вовремя объехать… Тогда это становится интересным и захватывающим, а сам по себе велосипед ничего не значит». Нередко его слова вводили приятелей в ступор. Один из них даже покрутил пальцем у виска, думая что Арс не заметит. Их шепот и подозрительные взгляды вызывали в Арсении досаду и разочарование, похожие на липкий болотный холодок в позвоночнике. Стараясь не предавать себя, он со временем научился заменять поток ассоциаций общим понятием, понятным окружающим. Научился отсекать всё «лишнее». Арсению нравится бегать. Ему нравится чувствовать себя единственным живым существом на планете, ощущать, как жизнь растекается по сонным мышцам, наполняя их щекочущим покалыванием энергии. Привычный маршрут подошёл к концу, Арсений взбежал вверх по ступенькам, выпуская остатки неизрасходованного адреналина и тихонько вошёл в квартиру. Машинальные, ускользающие от сознания движения успокаивают своей стабильностью. Арсений может сказать или сделать любую необдуманную глупость сегодня, может сделать это завтра и в любой другой день, но, несмотря ни на что, он вернётся домой, бросит ключи на столик у зеркала тем самым движением, которым делает это всегда. Сбросит обувь, пройдет на кухню или в ванную и всё будет на своих местах. Поверхность должна плескаться и шевелиться, чтобы было не скучно, но часть воды остаётся неподвижной всегда. Арсений тряхнул головой, отгоняя назойливо закручивающиеся в голове мысли. Иногда ему приходилось сматывать их в рулоны потуже, чтобы не мешали. Арсению нравится горячий душ. Ему нравится как расширившиеся от тепла вены отчётливо проступают сквозь кожу, протягиваясь от запястий до локтей и дальше. Голубые полосы, приевшиеся взгляду и почти незаметные в другое время, выглядят особенно уязвимо и ассоциируются не столько с кровью, слишком другой по цвету, сколько с жизнью в целом. «Как те нити, что прядут Мойры у греков, — думает Арсений, прослеживая пальцами переплетающиеся вены на левой руке, — Или Норны у скандинавов», — отвечает он сам себе, задумчиво усмехаясь. Окончательно умиротворившись и успокоившись после пробежки, Арсений вылез из душа и направился на кухню заваривать кофе. Солнце поднималось с другой стороны дома. Из кухни его не было видно, поэтому утро здесь тянулось дольше, казалось не таким плотным. Оно зыбко качалось над столом и сочилось сквозь занавески, лениво укладываясь клубком на столе, как невидимый сытый кот. Арсений щёлкнул чайником, спугнув утро и мечтательно улыбнулся сам себе. В такие моменты ему часто казалось, что он живёт в мире куда более богатом на оттенки и полутона. Казалось, другие этого не видят. Он задавался вопросом, как могут они не замечать этого? А если замечают, почему не признаются? Почему ни разу за всё детство Арсению не встретился человек, что понял бы смысл неловких слов, которыми он упаковывал свои впечатления? Тогда ему казалось таким важным донести до кого-то эти чувства, трепещущие на кончиках пальцев, услышать абстрактный вербальный шифр в ответ. Только бы понять, что кто-то видит мир так же как он. Что это не обман и не фантазия… Опять развернулись в голове длинные ленты ветвистых рассуждений. Арсений вынырнул из мыслей, сбрасывая с себя их настойчивые объятия, залил кипяток в чашку. Арсению нравится чёрный кофе. Ему нравится не сам напиток, не бодрость. Нравится ощущать, как первый глоток отличается от четвертого. Как незаметно перестраиваются его рецепторы, чтобы превратить горечь во вкус. Минутная стрелка поднялась к двенадцати, в спальне ожил чужой будильник. Арсений улыбнулся, невольно считая повторяющийся фрагмент мелодии. Один круг, второй, третий. На четвертом мелодия резко оборвалась, послышалась тихая возня и всё снова затихло. — Неисправим, — ласково пробормотал Арсений себе под нос и направился в спальню, прихватив с собой аромат кофе в качестве оружия. Антон спал, зарывшись в одеяло, так, что снаружи торчали только русые вихры. Арсений знал, что через десять минут будильник оживёт опять и будет звонить снова и снова до тех пор, пока Антон наконец не выберется на свет Божий, сонно ероша спутанные волосы и моргая мутными глазами. Можно было бы просто подождать этого момента на кухне, но гораздо интереснее наблюдать вблизи. Арсений уселся на край кровати, не особо заботясь о покое спящего, Антон недовольно заворочался, что-то бормоча себе под нос. — Антоша, подъем, — Арсений подёргал его за одеяло, немного стягивая его за край. — Отстань, Арс, я сплю, — приглушенно раздалось в ответ и Шаст снова натянул одеяло до самой макушки. — Спишь? — наигранно удивился Арсений, — А я хотел тебе прикол в интернете показать, может проснешься посмотреть? — мстительно усмехнулся он. — Ты издеваешься надо мной, какой ещё прикол?! — Антон наконец выглянул из-под одеяла и уставился на Арса недовольным взглядом. — Кто будил меня в половину второго ночи такими словами, а? — Тот, кто теперь хочет спать, — отрезал Антон, но Арсений не позволил ему снова спрятаться. — Так не честно, Шаст. Антон сменил тактику и вместо того, чтобы выдирать у Арсения из рук одеяло, просто повалил его на себя, сцепляя руки у него за спиной. — Жизнь вообще не справедлива, Арс, смирись, — пробубнил он ему в шею, блаженно закрывая глаза. Арсений замер на несколько минут, наслаждаясь теплом объятий и задумчиво перебирая в пальцах спутанные пряди чужих волос. Щекочущее дыхание на его коже замедлилось, руки, незаметно поглаживающие спину обмякли. Утро, тихо поскрипывая паркетом, пробралось в комнату и свернулось клубком у них в ногах. Антон потянулся, оказываясь с Арсом лицом к лицу и не открывая глаз улыбнулся ему в губы. — Мне ведь прийдется отпустить тебя, если я хочу рассчитывать на завтрак, да? — Тебе прийдется не только отпустить, но и пойти со мной на кухню, потому что готовить в одиночестве я не собираюсь, — в тон ему отозвался Арс, подаваясь немного на встречу и аккуратно касаясь теплых губ Антона. Тот смешливо фыркнул, лениво отвечая на поцелуй. Во всем богатом на ощущения и чувства мире только Антона Арс не смел разбирать на детали, сортировать и анализировать, принимая его целиком и не задумываясь о том, что именно в нём ему так безумно нравится.