Разве не очевидно?

— Что это? — У Шото забавно подпрыгивают брови, когда он удивлённо глядит на одноклассника из-под чёлки. — А на что похоже, придурок? — Бакуго, видимо, не собирается облегчать ему задачу. Мало того, что поймал его прям на выходе из комнаты, так ещё и ведёт себя так, будто это Шото к нему прилип посреди бела дня. — На шоколад, — хоть и на очень коряво сделанный, но всё же шоколад, — вслух Тодороки озвучивать своё мнение, конечно, не станет. А то его могут и взорвать на месте — чем чёрт не шутит. — Ну так прими его, двумордый, а не пялься, как баран на новые ворота, — Бакуго снова пытается сунуть Шото этот чёртов шоколад, перевязанный красной лентой, но тот лишь продолжает поражённо на него смотреть, не представляя, с какой радости Кацуки вообще дарит ему шоколад. — Я не понимаю… — звучит слишком искренне, и Бакуго недовольно морщится, словно хочет избежать всех этих объяснений. — Сегодня День святого Валентина, — в ответ на эту фразу шестерёнки в голове Шото начинают яростно вертеться. — И в этот день принято дарить друг другу шоколад… — Когда тебе кто-то нравится, — заканчивает Тодороки за Бакуго и вздрагивает, заметив как его вторая ладонь едва заметно вспыхивает — поразительно, как он ещё не расплавил несчастный шоколад, зажатый в другой руке. — Просто возьми его уже и покончим с этим, — на этот раз Тодороки принимает подарок и озадаченно пялится на затылок удаляющегося одноклассника. И что это вообще было, чёрт возьми? Шоколад оказывается и правда чуть кривоватым — видно, что делали своими руками. Шото думает, что Бакуго кто-то попросил передать его, — другого разумного объяснения столь неожиданному подарку он не находит. Наверняка какая-нибудь девчонка постеснялась сама передать шоколад и не придумала ничего лучше, чем попросить об этом Бакуго. Но уже в следующую секунду Тодороки всё это кажется полным абсурдом. Кто вообще в здравом уме осмелится просить о чём-то именно Бакуго? Она могла бы передать шоколад через Мидорию, и это было бы куда логичнее, ведь они с Шото близкие друзья. Но почему-то она выбрала именно Кацуки. Того самого Кацуки, который может подорвать тебя одним лишь касанием своей потной из-за причуды ладонью. Не стоит спрашивать, откуда Шото знает, что ладони у Бакуго перманентно влажные от пота. И вовсе он на них не пялится периодически в тренировочном зале или в классе. И вовсе они его не интересуют настолько, чтобы украдкой бросать кроткие взгляды и представлять, как ладонь Бакуго будет ощущаться в его собственной. Ничего подобного. И всё же что-то с этим шоколадом нечисто. Не может быть чисто, когда Бакуго выглядел столь раздражённо, отдавая его. Бакуго выглядел совсем не мило — Шото бы даже сказал, что он выглядел куда яростнее, чем обычно. А он почти всегда был в ярости по поводу и без. Тодороки всё же раскрывает шоколад, отламывая кусочек от этого обиженного жизнью сердечка, которое больше по своей форме напоминает сердце самое настоящее, бьющееся у каждого человека в груди. На вкус, как ни странно, оказывается очень даже сносно. Почти вкусно. И этот вкус вдруг воодушевляет Шото на поиск разгадки нависшей над ним тайны — от кого же всё-таки шоколад? Конечно, Кацуки игнорирует его весь оставшийся день. Было бы странно, если бы он вёл себя иначе. Они с Тодороки вовсе не друзья и для них вполне нормально забывать о существовании друг друга — ну или же весьма умело делать вид. И всё же что-то мешает Шото просто забить. Ему хочется знать правду. Когда он рассказывает Деку о случившемся, у того едва не случается приступ — настолько сильно он смеётся над неловкими попытками Кацуки в романтику. — Ты думаешь, шоколад от него? — неуверенно спрашивает Тодороки. — Я не думаю, я знаю, — подзывает Шото к себе ладонью и продолжает заговорщическим шёпотом: — Каччан вчера разгромил всю кухню и изгваздал всё в шоколаде. С кухни весь вечер доносились взрывы и ругательства. Странно, что ты не слышал, Тодороки, — посмеивается Мидория. — Я уже спал, — хмуро отвечает Шото, на мгновение представляя себе яростного Бакуго, воюющего на этот раз не со злодеями, а с плитой. Чтобы придать шоколаду нужную форму, его ведь нужно сначала растопить, а с помощью причуды он бы его спалил да и только. — Кажется, Урараке не посчастливилось заглянуть на кухню вчера, и она стала свидетельницей погрома, — Деку уже едва сдерживает хохот. — Она сказала мне, что Каччан выглядел так, будто собирается этим шоколадом проломить кому-то голову, — у Шото от одной только мысли по загривку бегут мурашки. Он жив, и это уже победа. И шоколад даже не оказался отравленным — или же у яда было отложенное действие, кто знает. В любом случае, Бакуго явно не собирался ему вредить, а значит, остаётся только один вариант. Бакуго сделал этот шоколад сам и именно для Тодороки. — Ты думаешь, — начинает Шото, громко сглатывая, — он может быть влюблён в меня? — Я думаю, — Мидория забавно играет бровями, снова придвигаясь к Тодороки, — он в тебя уже давно по уши. И от этого предположения что-то под рёбрами взволнованно замирает. Взгляд Шото сам по себе скользит по классу — прямо к парте Бакуго, за которой он сидит, закинув ноги на стол и уткнувшись носом в какую-то книжку. Словно почувствовав чужое внимание, он вскидывает взгляд, хмуря брови чуть сильнее, но, заметив, что это Тодороки, резко опускает голову, показательно возвращаясь к чтению. И неважно, что за всё это время он не перелистнул ни одной странички, бездумно пялясь в переплетения слов и тщетно пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, кроме разрывающего грудную клетку сердца. А сердце это будто с цепи срывается, поймав чужой взгляд, и совсем бесится, так и норовя прорваться наружу. Прямо ничего не понимающему Тодороки в руки. Глупое сердце. И Тодороки тоже глупый, иначе зачем продолжает пялиться? Бакуго злостно захлопывает книжку, пугая сидящую поблизости Джиро, и поднимается со своего места, медленно продвигаясь к выходу. Нарочито медленно, чтобы не вызвать лишних вопросов. Напоследок только не сдерживается и кидает на Тодороки взгляд, полный напускного безразличия. Напускного, потому что его губы горько поджаты, и это нивелирует любое возможное равнодушие, которое тот несомненно пытается изобразить. И Шото мог бы отпустить его и забыть обо всём этом. Шото мог бы сделать вид, что ничего такого не произошло, и они с Бакуго продолжили бы вести себя как обычно. Шото мог бы, но тогда он стал бы дураком, упустившим свой единственный шанс. Бакуго ведь сделал первый шаг, правда же? А значит, он ждёт, чем ему ответит Шото. Поэтому Тодороки подрывается с места, не заботясь о том, как это будет выглядеть, и спешит следом за Кацуки, надеясь, что тот не станет запираться в своей комнате. Он вылетает из класса настолько резво, что едва замечает что-либо вокруг, поэтому удивлённо вскрикивает, когда его перехватывают за запястье, останавливая. От чужого касания горит кожа, и Шото запоздало понимает, что ненароком активировал свою причуду, подняв температуру собственного тела. Но Бакуго не отпускает его, несмотря на жжение в пальцах. Стоит неподвижно и смотрит пристально — смотрит совсем иначе. Без напускного безразличия. Без преувеличенной раздражённости. Без наигранной злости. Смотрит открыто и искренне. Смотрит так, как ни смотрел на Шото ещё никогда. Так, как, кажется, ни на кого ещё не смотрел. — Ты же меня искал? Или я ошибся? — и в его ровном голосе почти слышится сомнение. Бакуго сомневается в чём-то и не боится это сомнение показать. Шото чувствует, как к щекам приливает кровь, только уже не от перепада температуры. На этот раз — от смущения. — Не ошибся, — слова с трудом лезут наружу, вырываясь из горла тихим хрипом. Но Тодороки обязан спросить: — Почему ты подарил мне шоколад? — Разве не очевидно? — пальцы на запястье сжимаются чуть сильнее, и Шото с ужасом осознаёт, что всё это время Бакуго продолжал держать его за руку. И ладонь его вовсе не влажная — на этот раз совершенно сухая, словно он специально предварительно вытер руки насухо. Словно он специально не хотел доставлять Тодороки неудобства. Так и не дождавшись ответа, Бакуго продолжает: — Какой же ты придурок, как я только умудрился в тебя… — и запинается на полуслове, не в силах закончить предложение. — В меня что? — и вместо того, чтобы ответить словами через рот, Бакуго выбирает тот вариант, который всегда удавался ему лучше всего, — показать не словами, а действиями. Тодороки за запястье тянут на себя, и он замирает, ощущая чужие тёплые губы на своих. Касание почти невесомое, но этого достаточно, чтобы Кацуки подушечками пальцев ощутил его подскочивший пульс. — Теперь понятно? — прямо в губы произносит, всё ещё держа Шото почти вплотную к себе. — Нет, — отзывается Тодороки шёпотом, не сдерживая лёгкую ухмылку, — намеренно вредничает. Но Бакуго, кажется, не до шуток. Он понимает это по-своему, снова завлекая одноклассника в мягкий поцелуй и отпуская его запястье, только чтобы на этот раз переплести их пальцы. — А теперь? — выдыхает едва слышно. — Кажется, нужно ещё одно подтверждение, — и только после этого Кацуки целует его по-настоящему, приоткрывая губы и позволяя себе скользнуть языком в чужой рот, углубляя поцелуй. У Тодороки колени почти подгибаются — повезло, что Бакуго второй рукой придерживает его за талию, посылая волну мурашек прямо по позвоночнику. — Этого хватит? — теперь уже Бакуго натурально ухмыляется, и Шото робко кивает, боясь, что его бедное сердце не выдержит продолжения. По крайней мере, не сейчас. Чуть позже — возможно. Быть может, тем же вечером. — Спасибо за шоколад, — потому что не успел поблагодарить ранее. Бакуго фыркает и чуть отстраняется, из-за чего Тодороки мигом становится холодно. Конечно, причуда наладит температуру тела в момент, но было куда приятнее находиться почти у Бакуго в объятиях. — Голубки, могли бы ворковать в более уединённом месте, — слышится откуда-то сбоку, и Тодороки с ужасом понимает, что они почти обжимались прямо рядом с классной комнатой. — Заткнись, Деку, — рычит Бакуго, отлепляясь от стены и кидая на Шото многозначительный взгляд, прежде чем удалиться в сторону спален. Мидория всё ещё улыбается, замечая румянец на щеках Тодороки и его потерянный взгляд. Нет смысла спрашивать, всё ли у них нормально, — он и сам всё прекрасно видит. А Тодороки с радостью последует совету друга, отправится в комнату Бакуго и наконец-то выжмет из него своё признание — на этот раз словами через рот. Признание, на которое Тодороки с радостью ответит, открывая для себя всё новые и новые стороны Кацуки, так старательно им скрываемые за всем этим напускным и поверхностным. Стороны, в которые Тодороки уже по-настоящему влюбится, не в силах сопротивляться. Впрочем, сопротивляться ему и не хочется. Никогда не хотелось.