Атлантида

Май, 1999. — Тоха, пиво будешь? — Ржавый протянул мне бутылку. Холодная бутылка пенного приятно легла в руку, и я жадно присосался к горлышку, делая глоток. — Э, всё не выпей! — Жалко, что ли? Рыжий, он же Ржавый, достал из пачки сигарету и прикурил. Худой и долговязый, с прыщавым лицом и веснушками, в растянутых на коленках трениках, он считал себя крутым, когда шёл по улице с пивом в одной руке и сигаретой в другой. — Не жалко, просто «бабок» больше нет. Мамка сказала, до получки ничего не даст. — Самому пора «бабки» делать, — я вернул бутылку. — Вот каникулы в шараге начнутся, может устроюсь куда. Хотя рановато мне работать. Маленький ещё, — заржал Ржавый. — Ага, курить траву ты не маленький. — Да тихо ты, услышит кто, — воровато оглядываясь бросил он. Мы дружили с первого класса. Хулиганы, которые учились на тройки, имели схожую семейную и финансовую ситуацию, взгляды и интересы, не могли не найти общий язык. Хотя семейная ситуация у нас всё же немного отличалась. Ржавый жил с матерью без отца. У меня же был полный комплект, хотя отец числился лишь номинально, каждую неделю грозясь подать на развод и уехать в другой город. Родители полностью забили на моё воспитание в классе восьмом. Семейные дрязги вышли на первое место их интересов, а я был предоставлен сам себе. Меня воспитывала улица. Я приходил домой с побитым лицом и в какой-то момент мать даже перестала обращать на это внимание. То ли настолько часто это было, то ли намечающийся развод действительно был куда важнее нового фингала под глазом сына. Вечерами она звонила подругам, чтобы пожаловаться на козла-мужа, а я уматывал на улицу гонять с пацанами мяч. Я планировал уйти в учагу вместе с Ржавым после девятого. Но мать неожиданно вмешалась. Сказала, что не позволит делать из сына какого-нибудь электрика или сварщика. Настояла, чтобы я доучился до одиннадцатого класса и пообещала с пристройством в областной институт. Конечно, было странно с моими тройками учиться в вышке, но в стране творилась полная херня и учиться в специалисты брали не тех, кто умнее, а тех, у кого деньги или связи. Денег у нас не было, но подруга матери, кажется, была деканом. Это многое решало. Оставалось два последних месяца учебы в школе. Моя дальнейшая судьба была решена, результат экзаменов не влиял на поступление, поэтому я решил расслабиться и не забивать голову школой и уроками. Теплый май манил на улицу. Ржавый в моих прогулах меня полностью поддерживал, отлынивая от пар в шараге. Он жил сегодняшним днём, не задумываясь о том, что будет дальше. Я такую позицию полностью разделял. — Слышал какой прикол придумали Гоха с Серым? — Ржавый щелчком запустил сигаретный бычок в кусты. — Что за прикол? — Помнишь мы гуляли в Комсомольском? Я кивнул. — Там чуть дальше здание такое двухэтажное есть. — Ну и что? — Интернат это для дебилов. Коррекционная школа называется. Они там живут и учатся. Хотя чего их учить, они же дебилы, — он заржал и, шумно собрав слюну, харкнул на асфальт. — И что там Гоха с Серым делали? Хотели, чтобы их тоже туда учиться взяли? — Не, они дурачков там этих пугают. Эти дебилы чуть что трясутся, как суслики, но училкам не жалуются. А ещё у них там тёлки есть. — Зачем им тёлки из коррекционной школы? — Да ты их сиськи видел? Чем башка дурней, тем сиськи больше, — Ржавый недвусмысленно очертил на себе руками силуэт большой женской груди. — Заинтриговал. Надо будет проверить на досуге. Досуг этот наступил в ближайшую пятницу. Забив болт на последние три урока я с Ржавым, Гохой и Серым, прихватив с собой пиво, отправился в Комсомольский район смотреть что там за школа такая с тёлками. Здание с двумя этажами было небольшим и старым. Штукатурка в некоторых местах прилично облупилась, обнажая кирпичную кладку, на входе облезлая дверь, на втором этаже заклеенное газетами разбитое окно. У входа прибита табличка «Коррекционная общеобразовательная школа-интернат для обучающихся воспитанников с отклонениями в развитии». Само здание обнесли решётчатым забором, за которым виднелись лавочки и подобие цветочных клумб. — Все на уроках ещё, — разочарованно выдохнул Серый. — Ничё, подождём, — Гоха почесал затылок. Вообще Серый и Гоха были скорее корешами Ржавого. Он с ними в шараге учился. У дома по соседству с интернатом была лавочка, на которую мы все уселись пить пиво и дожидаться окончания занятий. Пацаны обсуждали какие-то свои дела, то и дело прерывая разговор, чтобы отметить, что уроки ещё идут и никто из отсталых не вышел. Я тоже поглядывал на вход, снова пробегая взглядом по табличке и с отвращением представлял, как сидят сейчас эти «воспитанники с отклонениями» и слюни на стол пускают. Полное убожество. Было уже почти три часа дня, когда на крыльцо интерната начал вываливаться народ. Пацаны оживились. Разномастная толпа сразу оккупировала все лавочки. Кто-то из них громко шумел, вызывающе смеясь, кто-то вёл себя тихо, стоял сгорбившись и смотрел под ноги. Большинство было одето в какое-то барахло. Появись в моей школе кто-нибудь в подобном, его бы тут же зачморили. — Вот соседям повезло, цирк такой каждый день видеть, — кивнул я на дом, стоящий по соседству с интернатом. — Да ладно, — Ржавый поставил пустую пивную бутылку рядом с лавочкой и громко рыгнул. — Это ты Машку ещё не видел. Я бы тут прописался ради неё. Вон, кстати, она. Я ожидал увидеть кого-то столь дурного, как и остальные, но Ржавый кивал в сторону стоящих с левой стороны здания интерната трёх девок с сигаретами. Они явно стремались быть замеченными учителями, поэтому постоянно оглядывались. — Выглядят нормально, ну по сравнению с остальными, — заметил я. — Да у них там какая-то низкая степень дебильности, видимо, — хохотнул Ржавый. — По хрен на их дебильность, главное сиськи большие и они их лапать дают, — добавил Гоха. Пацаны направились к зданию интерната, но зашли не через центральную калитку, а с левой стороны. Там в заборе дыра была, достаточная для того, чтобы свободно проникнуть на территорию. А высокие кусты, посаженные вдоль, надежно закрывали её. Серый шикнул, чем привлек внимание Машки и её грудастых подруг. Они тут же заулыбались и призывно помахали в ответ. Мы двинулись к ним. Вблизи девицы и правда были ничего. Сиськи, о которых постоянно твердили пацаны, приковывали внимание своими торчащими сквозь футболки сосками. Машка и её подруги курили, деловито держа сигареты не пальцами, а зажимая их конструкцией из двух тонких палочек. Видимо, она должна была защитить пальцы от запаха. О том, что, выдыхая дым, он пропитывает и оставляет вонь на волосах и одежде, они, кажется, не думали. Пацаны тут же затянули какой-то пустой трёп. Машка и подруги, Галя и Кристина, были, кажется, совершенно польщены вниманием. Ржавый рассказывал, как они жаловались, что в школе сплошь дурачки одни. Хотя сказать честно, девки сами не производили впечатление особо умных. Они глупо хихикали на каждую тупую шутку и, похоже, совершенно не замечали пошлых намёков. Мы немного потёрлись у интерната, а потом решили прогуляться по округе. У девчонок закончились уроки и было несколько часов свободного времени, которое они решили провести в мужской компании. Мы купили ещё пива и сигарет и просто слонялись по улицам. Вся эта прогулка и новые знакомые меня порядком утомили. Пиво уже не лезло, и я был рад, когда мы подошли к воротам интерната, чтобы попрощаться. Пацаны всё ещё не могли отлипнуть от девок, а я просто стоял рядом со скучающим видом, пока взгляд не зацепил движение сбоку. Парень и пожилая женщина шли по направлению к интернату. Они были бы совершенно неприметными, если бы парень довольно заметно не хромал, шоркая левой ногой по асфальту, и не выглядел, как клоун в своих клетчатых широких штанах, которые ему были ещё и короткие. — Кто это? — кивнул я на них. — Так это наш Хромуля вернулся, — ответила Галя. — Что у него с ногой? — Сломал несколько месяцев назад. Он у нас подслеповатый. Пацаны наши решили подшутить и спрятали его очки, а он пошёл искать, спускался с лестницы и упал. Очнулся — гипс! — Машка хохотнула. — А когда гипс сняли, выяснилось, что там срослось что-то не так, что ли. Раньше просто Очкарик был, а теперь его все Хромулей зовут. Я снова обернулся, внимательно разглядывая хромого и отмечая на его лице очки. — Сильно плохо видит? — Да. Говорят, скоро совсем ослепнет. Девки неприятно заржали, а Гоха перевёл тему, планируя новую встречу через несколько дней. Я сунул руки в карманы, ожидая, когда эта бессмысленная болтовня закончится и мы пойдём по домам. Больше про хромого я ничего не спрашивал. Откровенно говоря, весь вечер оставил внутри неприятный осадок. Все эти дурачки из интерната, гогот и нелепые шутки Серого и Гохи, слишком много выпитого пива, Машка и её глуповатые подруги. Голова трещала. Хотелось поскорее оказаться дома, завалиться спать и забыть напрочь всё увиденное. Тем более девки не произвели на меня такого же впечатления, как на пацанов. Грудастую подругу можно найти и в другом месте. Да и вообще мне большие сиськи никогда не нравились. Но новое утро неожиданно принесло воспоминание ушедшего дня. И воспоминание это было связано с тем хромым парнем. В течение дня я несколько раз мысленно возвращался к моменту его появления, которое запомнил с удивительной точностью и теперь задавался вопросами. Интересно, если эта женщина, идущая рядом с ним, его родственница, то что он делает в интернате? Выходит, он такой же дурачок, как и остальные, раз учится не в обычной школе как моя, например. Если у него есть родственники, почему выглядит как пугало? Может из-за слепоты ему по барабану какие на нём тряпки надеты? Интересно, как он вообще видит? А если снять с него очки, что будет? Я не мог обсудить ничего из этого с Ржавым. Как вообще можно было сказать, что после вчерашней встречи на меня куда большее впечатление произвела не Машка, а какой-то хромой парень. Тут к бабке не ходи, а реакция была понятна: Ржавый бы меня сразу в педики записал. А я педиком не был. В следующую пятницу, зная, что Ржавый и вся компания в шараге парятся над каким-то зачётом, я, борясь с желанием увидеть хромого ещё раз и позорно сдавшись, в одиночку пошёл к интернату. Взял пиво для храбрости и усевшись на знакомую лавочку у соседнего дома, принялся ждать. Спустя несколько выкуренных сигарет и почти выпитой бутылки пива знакомая парочка показалась на горизонте. На этот раз в руке у Хромули была какая-то котомка. Одежда на нём была та же: широкие штаны в клетку, рубашка голубого цвета и жилетка поверх неё. Они дошли до ворот, потом бабка что-то начала шептать ему на ухо. Хромой кивал. Затем они попрощались, и бабка, развернувшись, двинулась обратно. Хромуля продолжал стоять у ворот, провожая её взглядом. Когда бабка скрылась, парень развернулся и осторожно ступая больной ногой побрёл ко входу в интернат. В этот момент я остро почувствовал, что мне нужно его догнать, чтобы взглянуть поближе и убедиться, что он такой же дурачок, как и остальные. Не зря же я всю жопу отсидел дожидаясь его? — Эй, — я дернул его за плечо. Из-за выпитого пива я немного не рассчитал силу, получилось слишком резко. Парень неловко отшатнулся. Его хромая нога чуть согнулась, давая слабину, и он смешно дёрнулся. Я уже думал, что он упадёт, но парень устоял. — Здоро́во! — я протянул ему ладонь. Он молчал, только взгляд опустился на другую мою руку в которой была зажата бутылка с пивом. Кажется, это его напрягло. Я смотрел на его смешно торчащие волосы. На нелепые очки в широкой оправе с толстенными стёклами. На редкие веснушки на носу. На его немного напуганные глаза. Неловкая пауза затянулась. Я уже было подумал, что сейчас он развернётся и уйдёт, но прозвучал его голос: — Привет, — крепче, чем я предполагал, он сжал мою руку в ответ. — Надо же, а я уж подумал, что ты совсем дурак, как другие, — я кивнул на интернат. — Ты же не дурак? — Нет, — он покачал головой. — Это хорошо. У меня было столько вопросов, но затуманенный пивом мозг не мог сформулировать ни один из них. Зато взгляд зацепился за сумку в его руках. — Что у тебя там? — Мои вещи. — Дай посмотрю, — не думая о том, насколько это неправильно, я легко выдернул котомку из его рук и, потянув за собачку, расстегнул замок. Внутри действительно лежали какие-то тряпки, зубная щётка, паста, какая-то книжка. Мне стало интересно: обычная это книга или какая-то особенная с точками вместо букв. Я схватился за неё выуживая. На обложке было написано «Дети капитана Гранта». Внутри лежала закладка — маленький потрёпанный календарик за прошлый год. Затёртый корешок, пожелтевшие страницы с обычным шрифтом. Не специальным, не для слепых. — Как ты её читаешь? Ты же слепой, — бросил я. — Я не слепой, — прозвучало обиженно. — Я всё вижу, просто плохо. — А без очков как видишь? — Без очков не могу, мутное всё. — Тут шрифт мелкий, — заметил я, перелистывая страницы. — Да, но я по памяти если что могу. Книга в моих руках была толстенной. Я бросил на него недоверчивый взгляд. — Сочиняешь! Не можешь ты её наизусть знать. Он хотел что-то ответить, но осёкся, заметив, что окно на первом этаже интерната открылось и какая-то женщина, высунувшись почти наполовину, громко заорала: — Матвей, где тебя черти носят? Парень испуганно дёрнулся. Выхватил свою сумку и как мог быстро, шаркая больной ногой, двинулся к интернату. Его книга так и осталась в моих руках.