Атлантида

Следующим вечером я снова был у ворот интерната, чтобы вернуть книгу. И чтобы ещё раз встретиться с Матвеем. Я не знал, сколько мне придётся ждать, но удача оказалась на моей стороне. Матвей увидел меня в окно, стоящем у калитки, и спустился вниз. Он признался, что не надеялся, что я приду снова и верну книгу. Я неловко улыбался, чувствуя непривычное смущение. Мы перекинулись парой фраз, а потом Матвей сказал, что должен вернуться, иначе искать будут. Я спросил, могу ли я прийти ещё раз, он кивнул. Так началось наше общение. Я приходил к нему в заранее оговоренное время, после уроков. Специально выбирал дни, чтобы не столкнуться с Серым и Гохой, которые продолжали наведываться к местным барышням. Обычно мы сидели на лавочке на территории интерната и болтали. Иногда я приносил с собой какие-нибудь сладости. Оказалось, что Матвей почти ничего не пробовал. Ему особенно понравилась жвачка Турбо, которую я покупал в ларьке у дома. Её вкуса хватало минут на пять, а потом ты просто жевал комок безвкусной резины. Но зато первые пять минут Матвей жмурился от удовольствия и довольно улыбался. Он даже начал коллекционировать вкладыши с машинами, которые находил внутри упаковки, пряча их между страниц «Детей капитана Гранта». Когда он разворачивал новую жвачку, сразу запускал пластинку в рот, а вкладыш подносил близко к лицу, внимательно разглядывая изображение. Он чуть хмурился, когда у него не удавалось разглядеть детали из-за плохой печати или слабого зрения. И радовался как ребёнок, когда находил вкладыш, который не попадался раньше. Видя, с каким азартом Матвей принялся за коллекционирование, я притащил ему все свои вкладыши, которые собирал несколько лет и хранил стопкой в жестяной коробке из-под монпансье. Он очень удивился. — Мне? А как же ты? — Бери, я их уже не собираю, — соврал я. — Спасибо тебе, — он улыбнулся и быстро спрятал коробку в карман своих нелепых клетчатых штанов. У Матвея было приятное лицо. Признавать, что оно красивое я не хотел, всё же он пацан, а не девчонка какая-нибудь, на которую засматриваешься, отмечая красоту. Но черты его лица были правильные. Чего уж там, если снять с него эти уродливые очки на пол лица, то он будет куда симпатичнее многих пацанов из моей школы на которых девчонки гроздями виснут. Один раз я попросил его снять очки. Матвей долго отпирался, но потом всё же стянул их с лица. Без них он выглядел необычно. Серые глаза уже не казались излишне огромными. Только взгляд стал потерянным и грустным. — Это правда, что скоро ты совсем ослепнешь? — Врачи говорят, что да, — он тяжело вздохнул и потёр глаза. — Можно сделать операцию, но гарантий никто не даёт. Матвей выглядел таким грустным в тот момент. Вообще всегда, когда разговор затрагивал его зрение, он менялся: голос становился совсем серым, взгляд потухшим. И я старался перевести тему. — Та женщина в платке — это твоя бабушка? — Да, — он забрал у меня из рук очки и надел обратно. — А твои родители? Он снова вздохнул и отвернулся. Я подумал, что родителей нет и не стал ничего спрашивать. В тот день мы эту тему больше не поднимали. Но после мне всё же удалось кое-что узнать: Матвей не был сиротой. Со слов бабушки мать всегда была любительницей погулять, а когда встретила Вову, будущего мужа, совсем испортилась. Она вышла замуж и родила Матвея. У него с рождения было слабое зрение, какое-то врождённое заболевание. Ситуацию можно было исправить, если бы им занимались. Но мать с отцом пили по-чёрному, и Матвей был предоставлен сам себе. — А как же бабушка? Она где была? — Мама после знакомства с отцом ушла из дома и больше они не общались. Бабушка узнала обо мне, когда мне было уже восемь. — Охренеть! — вырвалось у меня. — Она ведь забрала тебя к себе? — Хотела, но я не согласился. Думал, если уйду, родители совсем пропадут. Матвей в общих чертах рассказал о жизни с матерью и отцом. Из всего выходило, что трезвыми он их почти не видел. Его никто не обижал, просто всем было всё равно на мальчика, который с каждым месяцем видел всё хуже. Я бы давно плюнул на таких предков, сбежал куда-нибудь, а Матвей следил за ними, чтобы не спились вконец. Чудак. — А как ты оказался здесь? Ты же не дурак, — я озвучил волновавший меня вопрос. — Это всё комиссия. — Какая комиссия? — Первые три класса я учился в обычной школе, а потом, когда бабушка узнала обо мне и пришла в школу, учительница посоветовала отдать меня в специальный класс для тех, кто видит слабо. Там учебники другие, удобные. И дети такие как я учатся. — Подожди. Здесь над дверью написано, что это интернат для тех, у кого отклонения в развитии, но у тебя ведь только со зрением плохо, так? — Да, — Матвей теребил пальцами края рубашки, собирая их гармошкой. — Но никому дела до этого нет. Я пришёл с бабушкой на осмотр комиссии. Они долго с нами не разговаривали. Там вообще ни с кем долго не разговаривают. Моя учительница сказала, что семья неблагополучная, со зрением проблемы и в обычном классе мне трудно. Но мне не было трудно, я только иногда плохо видел, что в учебнике мелким шрифтом написано. У меня ведь тогда очки уже были, бабушка купила. Но никто не разбирался. Быстро приняли решение, что в обычной школе мне не место и отправили сюда. — Неужели в городе нет другого места, чтобы учиться? Здесь же дебилы одни? Возмущение волнами поднималось во мне. — Не говори так. Здесь есть хорошие ребята. Просто им не повезло. — Но ты ведь не глупый, — я схватил его за плечо. — Ты же можешь сейчас прийти и поговорить с этой комиссией. Пусть они там, не знаю, экзамен какой-нибудь устроят. Ты докажешь, что нормальный. Матвей посмотрел на меня, будто я глупость сморозил. — Никому я уже ничего не докажу. У меня пометка в карточке, понимаешь? Дурак я. Никто ничего исправлять не будет. Мы с бабушкой уже разговаривали с ними. Всё бесполезно. К тому же здесь не только учебники другие, здесь вся программа другая. Вот вы сейчас что по математике проходите? Я замолчал, вспоминая какую последнюю тему втирала училка. — Мы всё ещё таблицу умножения учим, понимаешь? Когда я выпущусь, мне дадут бумажку, а дальше выбор небольшой: или на завод для слабовидящих, или улицы подметать при условии, что совсем не ослепну. А если ослепну, тогда… — он недоговорил, хотя и так всё было понятно. Матвей рассказал, что с теми психиатрическими диагнозами, которые ставят ученикам коррекционной школы, нормальную жизнь не устроить. Запись в карточке, поставленную людьми, которых ты видишь первый и последний раз, определяет всю дальнейшую жизнь. Этот разговор стал для меня тем важным моментов, открывшим глаза на вещи, о которых я раньше никогда не задумывался. Как живут все те люди, которые отличаются от других? Я редко видел на улице инвалидов и, конечно, никогда не задумывался об их жизни. Казалось, что таких людей почти нет. Но их было много. Все они прятались в четырех стенах своих квартир, скрывались от любопытных глаз, от мира, который был для них не приспособлен. Я по-другому посмотрел на всё, что меня окружает. Шрифт в газете казался слишком мелким, а многие программы по телевизору были без сурдопереводчика. Самостоятельно заехать в магазин на коляске не представлялось возможным, а для того, чтобы подняться по лестнице с больной ногой нужно было держаться за поручни, которые не всегда были. Матвей был всего на пару лет младше меня, но его рассказ, его жизнь, всё было гораздо серьёзней тех проблем, с которыми сталкивался я и которые казались мне глобально значимыми. Он стойко переносил всё, что с ним происходило и никого не винил. Я ни разу не услышал от него ничего плохого о родителях, хотя именно они были виновны в его проблемах. Но Матвей меня удивлял тем, что в нём не было злобы. Он был другой, не такой, как я. И меня это притягивало. Я с нетерпением ждал каждой встречи, спешил на неё, а после не хотел уходить домой. Когда оказывался один, то в мыслях был Матвей: его голос, глаза в которые я смотрел сквозь толстые стёкла очков, его руки, волосы. И мысли эти становились совсем недружескими. В какой-то момент я подумал: что будет, если его поцеловать? Эта мысль засела в голове, и в один из своих визитов я сорвался. Мы пошли до ларька с мороженым, в котором уже были несколько раз раньше. Матвей всегда брал крем-брюле в стаканчике и медленно ел его, чтобы не простудить горло. Именно губы, испачканные мороженым, сорвали рычаг. Всё было как в банальном слюнявом фильме. Я сказал, что Матвей испачкался, попытался помочь ему и стереть пальцем мороженое с уголка губ, а сам наклонился и поцеловал. Я ждал, что он оттолкнёт, скажет, что я ненормальный. Но его прохладные от мороженого губы ответили мне взаимностью. Матвей целовал в ответ неуверенно и робко. И я мог поклясться, что это его первый поцелуй. Он ни о чём не спрашивал. Почему? Зачем? Как будто то, что произошло было совершенно естественно и ожидаемо. Мы целовались потом ещё несколько раз, украдкой, чтобы никто не увидел. Всё там же на той же узкой аллее по дороге к ларьку с мороженым. Я снимал с него очки, клал руки на щуплые плечи, а Матвей неуверенно обнимал меня за шею, доверчиво прижимаясь в ответ. Его губы казались мне слаще любого мороженого, и я не хотел отрываться, хотя с каждым днём странная тревога в душе становилась всё отчётливее. Не знаю, как так вышло, но то, что я приходил в интернат к Матвею перестало быть секретом. Наверно, местные девки увидели и разболтали Гохе и Серому, а те сказали Ржавому. Дуры. — Ну и что? Вы вон тоже в интернат постоянно таскаетесь, — попытался оправдаться я. — Да, — Серый выдохнул сигаретный дым. — Но мы то к девчонкам ходим. А ты к пацану получается. Гоха и Серый заржали, а Ржавый смотрел исподлобья, пиная носком кроссовка камень. — И что? — А то, что у нас тут отношения, а у вас там что? — Ничего. Просто общаемся. — Ага. Друга нового нашёл, значит, — Гоха ухмыльнулся. — Подозрительно как-то. — Что в этом подозрительного? — А то, что очкарик этот на педика похож, — вступил Ржавый. Он в отличие от Гохи и Серого не смеялся, был серьёзен. — Так может вы обо того? — хохотнул Серый. — Рот закрой. Я не педик! — А кто это знает? — Ржавый запульнул камень в кусты. — Докажи! — Как? — А как пацан доказывает, что он не педик? При помощи тёлки! И я сдулся. Испугался как трус последний, что пацаны всё поймут. Это же позор. У нас лет пять назад сосед в подъезде новый появился. Квартиру снимал. Щуплый такой, долговязый. Я ещё пацан совсем был, не обращал на него особого внимания. Он приветливый, интеллигентный. С бабками местными всегда здоровался, не шумел никогда, не пил, даже не курил вроде. Ходил с чехлом со скрипкой. Но дома играл редко. Тихоня. Не знаю как, но пацаны местные дворовые, которые старше меня были, узнали, что он по мужикам. Зачморили они его. Камни в него кидали, караулили и подножки в подъезде ставили, толкали, нос даже как-то разбили. Бабкам рассказали, что на лавочке у подъезда всегда сидели, с которыми он здоровался. Те мнение своё о нём быстро поменяли. Проклятья стали в спину посылать, плеваться. Он вроде к участковому обращался, но тот сказал, что педику так и надо, и помощи пусть не ждёт. Съехал, короче, парень этот. А я тогда раз и навсегда усвоил, что быть педиком не только неправильно, но ещё и опасно. Вот и сейчас я думал о том, как не выдать себя. Если пацаны обо всём узнают, мне потом не отмыться. Я ведь плохого ничего не сделаю, докажу только, что я не педик, что нормальный пацан. Ещё и от Матвея их отведу. Для всех лучше сделаю. Чтобы доказать свою любовь к нежному полу нужно было этот самый нежный пол где-нибудь зажать. А где девчонку найти можно в короткий срок? Пацаны потащили меня к злополучному интернату, к какой-то Танечке, которую я раньше не видел. Мне честно плевать было, кого тискать. Лишь бы это долго не длилось, и пацаны отстали. Танечка оказалась полной рыжей девчонкой, которая смотрела на меня пьяными от пива глазами. Кажется, я ей понравился, но она заметно смущалась. Она меня совершенно не привлекала, но нужно было работать с тем, что есть. Пацаны глазели с любопытством, ожидая моих действий. — Не при всех же, — шепнул я Ржавому. — Конечно при всех! Иначе резон какой? — Она так не согласиться, — я смотрел на неё и понимал, что хочу уйти прямо сейчас. — Ну отойдите с ней вон к той лавке, — Ржавый кивнул в сторону. — А нам отсюда всё видно будет. Я сказал Танечке, что хочу ей кое-что сказать наедине и потянул за руку за собой. Это была та самая лавочка, на которой мы часто сидели с Матвеем. Где я подарил ему свою коллекцию наклеек от жвачек, за которую он потом ещё несколько раз благодарил меня. А сейчас я был там с девчонкой, которую видел впервые в жизни и целовал напоказ, чтобы доказать свою мужественность. Это было неприятно и морально, и физически. Поцелуй длился недолго и оборвался, когда до нас донёсся гогот пацанов. Я обернулся и увидел Матвея. Он, как это иногда бывало, возвращался вечером в интернат от бабушки. И застал весь этот цирк. Я видел, как менялся его взгляд. Удивление. Непонимание. Боль. Он весь как будто сжался, ссохся. Тонкие плечи совсем поникли. Пацаны что-то говорили ему, тыкали в него пальцем, ржали. Они были похожи на стадо диких гиен. А Матвей стоял неподвижно, не отрывая от меня убитого взгляда. Казалось, он даже не дышал. А потом Ржавый толкнул Матвея. Матвей пошатнулся, больная нога дала слабину, и он упал. Я дёрнулся, хотел заступиться, помочь. Но ноги будто прибили к земле гвоздями. И я не сделал ни шагу в его сторону, ища в голове оправдание своему позорному поступку. Если бы я подбежал, что было бы дальше? Я весь вечер доказывал, что между нами ничего нет. Я не мог перечеркнуть всё. Заступиться означало показать, что он для меня значит. А я хотел огородить себя от позора. Да и для Матвея так лучше. Они посмеются и отстанут, я знаю. И он будет спокойно жить дальше. Мы будем. Я сжал кулаки, чувствуя бессилие, глядя как Матвей неловко поднимается и прихрамывая идёт к дверям интерната. Он больше не смотрел ни на меня, ни на пацанов, которые смеялись и кричали ему в спину оскорбления. — Ну молодец! Доказал, что мужик, — Ржавый подошёл и одобрительно хлопнул меня по плечу. — Пошли теперь по пивку накатим. Танюшка непонимающе хлопала глазами. Наверно, до неё ещё не дошло, что её просто дёшево использовали. Но хмель выветрится, она протрезвеет и может даже не вспомнит и половину сегодняшнего вечера. Пацаны ещё отпустят пару тупых шуток и тоже перейдут к новой теме поинтересней. В их жизни ничего не изменится. А насчёт себя я чётко осознал, что как раньше уже не будет.