Атлантида

Я видел, как изменился его взгляд. Матвей узнал меня. Узнал, но ничего не сказал. Женщина, получив свой безвкусный сапог, подёргала за новую набойку, довольно покачала головой, расплатилась за работу, вложив в обветренную от мороза руку купюру, и ушла, оставляя после себя шлейф приторных духов. Матвей медленно убрал деньги в карман куртки и посмотрел на меня. — Ты меня не узнал? — мой вопрос. — Узнал. Он поправил очки. Другие, не те, что были раньше. Но всё с такими же толстыми стёклами. — Я искал тебя. — Правда? Не стоило. — Стоило! Я хотел тебя увидеть, поговорить. — Зачем? Я не мог понять его реакцию. Стоял и смотрел, пытаясь разобраться: Матвею действительно всё равно или он делает вид. Да, наше общение было коротким, но я до сих пор помнил каждую встречу. Прокручивал всё в голове. Скучал, чёрт возьми! Я приехал сюда только ради него. Я не ожидал, что он кинется в объятия, но полное безразличие добивало. — Я виноват перед тобой. Хочу извиниться. — Антон, не надо, — он сказал это так тихо, что я смог разобрать только по губам. — Я сделал подлость, повёл себя как идиот. Как трус последний. — Перестань, — сказал Матвей уже громче. — Я не держу зла. Ни сейчас, ни тогда. Всё получилось так, как должно быть. В любом случае прошло уже слишком много времени. — Как ты сейчас? — я хотел убедиться, что он в порядке. — Нормально, — к палатке подошёл мужчина и протянул дырявый башмак. Матвей взял его и только сейчас, когда я увидел его дрожащие руки, понял, что всё это время он только делал вид, что ему всё равно. — Не приходи сюда больше, — Матвей постарался придать голосу больше холода и безразличия. Вечером того же дня я снова пришёл на базар. Встал так, чтобы издалека видеть палатку по ремонту обуви. Курил одну за одной и волновался так, что ладони, даже несмотря на холод, потели. Было уже темно. В феврале всё ещё рано темнеет. Торгаши уже сворачивались. Я не отрывал взгляда от палатки Матвея. Видел, как он собирает инструменты. Я не знал, что скажу ему, но понимал, что выполнить его просьбу и больше не появляться не могу. Наша история не может закончиться коротким сухим разговором на этом чёртовом базаре. Матвей собрал свой чемодан с инструментами и всё так же хромая на левую ногу, как тогда восемь лет назад, пошёл вдоль узких рядов на выход. Я шёл позади, безотрывно смотря на его сгорбленные плечи, неуверенные шаги. Чемодан казался тяжелым для него. Я догнал Матвея и перехватил его ношу. — Давай помогу! Матвей дёрнулся, испугавшись, но увидев меня взгляд снова стал колким, как тогда днём. — Я ведь просил не приходить, — он остановился и попытался выдернуть свой чемодан из моей руки. — Мне не нужна помощь! — выдохнул Матвей после своих безуспешных попыток. — Не правда. Я видел, как ты идёшь. Тебе ведь тяжело. — Просто темно, скользко и из-за снега я плохо вижу. Всё сливается. Отдай мне чемодан! — Как твоё зрение? Тебе сделали операцию? — я не сдавался. — Не важно! — Матвей смотрел себе под ноги явно избегая встречаться со мной глазами. — Я тебя провожу до дома, — я даже не спрашивал, просто ставил в известность. — Как хочешь, — сдался Матвей. Мы медленно шли вдоль старых панельных пятиэтажек. Зимой они выглядели ещё более унылыми. Только свет в окнах давал знать, что внутри теплилась жизнь. Я отчаянно хотел завязать разговор, понимая, что Матвей может остановиться в любой момент у одного из подъездов, забрать свой чемодан и снова потребовать, чтобы я оставил его в покое. Но я не знал, что спросить. Все темы вели или к интернату, или к здоровью Матвея. И я был уверен, что ни первое, ни второе он обсуждать не захочет. — Как бабушка? Это было единственное нейтральное, что я мог спросить. — Она умерла. Уже готовый следующий вопрос встал комом в горле после такого ответа. — Мне очень жаль. — Прошло уже три года, — Матвей остановился и протянул руку. — Вот мой подъезд. Теперь можешь отдать чемодан? — Ты живешь один? — я выпалил это, не дав себе подумать насколько уместно вообще такое спрашивать. — Нет. Матвей продолжал тянуть руку за чемоданом. — Женился? — Женился! Верни мне мои инструменты, — он нервно поправил очки. Я перевел взгляд на его руку у лица. Безымянный палец пустовал. Матвей, заметив мой взгляд, поспешил спрятать руку в карман. — Если женился, почему кольцо не носишь? — прозвучало едко, но в тот момент я об этом не думал. Он не ответил. А я уже не мог остановиться. — Кто-то из интерната? Я её знаю? — Почему сразу из интерната? — Матвей нервничал. — И вообще это не она. Я живу с парнем! Доволен? Всё выяснил? Теперь верни мне мои вещи. Почувствовав моё замешательство, Матвей выдернул у меня из рук чемодан. — Не верю, — я озвучил вслух мысль, которая первой возникла в голове. — Мне всё равно! Не говоря больше ничего, Матвей открыл подъездную дверь и скрылся внутри. Дорога до дома была пропитана никотином и невесёлыми мыслями. Если Матвей сказал правду и у него действительно кто-то есть, то я должен быть только рад, что он не одинок и счастлив. Что рядом с ним есть человек, который его любит, который заботится. Но тоскливое чувство разъедало изнутри. За прошедшие восемь лет Матвей стал ещё краше. Подростковая угловатость прошла, его складную фигуру и длинные ноги не могли испортить ни дурацкая одежда, ни травма, от которой он, похоже, даже сквозь годы так и не оправился. Черты лица стали более мужественные, заострились, но всё ещё не утратили той самой наивной привлекательности, что зацепила меня в нашу первую встречу. Глаза, которые сквозь толстые стёкла всегда казались мне непропорционально большими и раньше смотрели на меня с доверием, теперь были колкими, но всё такими же прекрасными, пусть и с новым для меня холодным неприступным взглядом. Прошло восемь лет и многое изменилось, но там в базарной палатке, клянусь, я видел того самого мальчика, у которого забрал книгу у ворот интерната одним майским вечером. Мальчика, которого я вытащил из панциря и загнал обратно. Рано утром следующего дня я был у подъезда Матвея. Я не знал, во сколько он выходит из дома, но подозревал, что рано. Так и получилось, в начале восьмого открылась подъездная дверь, и Матвей неуверенно вышел, оглядываясь. Искал меня? — Привет! — я окликнул его. — Опять ты? — вместо приветствия ответил Матвей. — Ты знаешь, что преследовать незаконно? — Знаю. Но я не преследую, я помогаю. Давай сюда свой чемодан. Я привычно перехватил его инструменты. Матвей уже не отпирался. Молча позволил забрать чемодан и двинулся в сторону базара. — Твой парень тебя совсем не бережёт, если позволяет работать на холоде целый день. — Это тебя не касается! — И носить тяжести, — я проигнорировал его фразу. — Он помогает тебе? — Помогает. — Тогда где он сейчас? Спит дома? — Не знаю, мы не живём вместе. Я даже остановился от такого ответа. — А вчера ты сказал мне, что живёшь не один. Признайся, никакого парня нет? Матвей смерил меня тяжёлым взглядом и вздохнул. — Что ты от меня хочешь? Унизить ещё больше? Не старайся, дальше, итак, некуда. Он двинулся дальше, оставляя меня с тяжёлым осадком и горьким чувством. — Прости меня, я идиот! — крикнул я ему вслед. — Согласен. Но если уж забрал мой чемодан, то, будь добр, донеси его до палатки. Наши встречи с Матвеем продолжились. Я каждое утро встречал его у дома, и каждый вечер провожал обратно. Поначалу Матвей был немногословен, я больше не лез, позволяя ему открываться постепенно и жадно впитывая, всё, что он хотел мне рассказать. С каждым днём наше общение стало более открытым. После выпуска из интерната Матвей жил у бабушки. По льготе ему сделали операцию. Угроза полной слепоты исчезла, но зрение всё ещё оставалось слабым. С той бумажкой, что ему выдали в интернате он мог пойти учиться на маляра или штукатура, но из-за больной ноги ему сразу сказали, что с работой будет сложно и лучше найти что-то сидячее. Так Матвей оказался в палатке по ремонту обуви. Не самый лучший выбор учитывая его зрение, но это могло приносить хоть какой-то доход. Так они и жили: бабушкина пенсия и зарплата Матвея. А три года назад бабушки не стало и теперь Матвей жил в её квартире один и рассчитывал только на себя. Я представлял, что его зарплаты с трудом хватает на еду и коммуналку, а он ещё вскользь упомянул, что иногда помогает матери. Той самой, которая променяла сына на чекушку. Она у него теперь из родственников одна осталась, отец умер почти сразу после того как я уехал. Печень не выдержала постоянного запоя. Мать от шока не пила почти год, а потом вернулась к привычному ритму. Теперь Матвей привозил ей еду и мечтал отправить в клинику на лечение. Он, чёрт возьми, ехал поздно вечером после работы на другой конец города, несмотря на слабое зрение и больную ногу, он ухаживал за последним родным человеком, который ни разу так и не проявил к нему своей заботы и любви. Я не понимал Матвея, но восхищался им с каждым днём всё больше и больше. И влюблялся. Влюблялся в него всё сильней. В один из вечеров после работы, когда мы стояли у подъезда Матвея, он пригласил меня зайти на ужин. Его щёки покрылись румянцем от февральского холода или смущения, а я смотрел на гладкую кожу, мечтая прикоснуться к ней губами. Мы ели макароны по-флотски, запивая крепким чаем с зефиром и просто разговаривали. Матвей, впечатлённый прочтённой книгой, делился эмоциями. Как тогда восемь лет назад. А я смотрел на него и думал, что должно быть я самый везучий человек в этом мире. По всем кармическим законам я должен был уехать ни с чем. Но я здесь, рядом с Матвеем. Я всё же нашёл его, мою потерянную Атлантиду. Я накрыл его руку своей ладонью. — Я люблю тебя. Матвей замолчал, внимательно смотря на меня сквозь стёкла своих очков. Даже его дыхание как будто остановилось. — Это правда? — тихо отозвался он через минуту. — Да. Кажется, я влюбился в тебя сразу как увидел. — Ты напугал меня в тот день, забрал мою сумку. Есть у тебя такая привычка, — улыбнулся Матвей. — Нет, это было ещё раньше. До нашего знакомства. Ты шёл к интернату, а я не мог отвести взгляд. Жаль, что я разобрался в себе так поздно, наворотил дел и не сказал тебе самое главное тогда, восемь лет назад. — Давай просто забудем ту историю навсегда, — Матвей перевернул ладонь, переплетая наши пальцы. — Мы не всегда поступаем правильно. Главное, чтобы ошибки прошлого не влияли на наше будущее. Матвей потянулся ближе. Его дыхание обожгло губы. И перед тем, как прижаться к ним крепче в поцелуе он сказал: — Я тоже люблю тебя. И может это было самонадеянно и глупо, но я ждал тебя все восемь лет и верил, что ты вернёшься, хоть и боялся в этом признаться даже самому себе. Нежное прикосновение горячих губ вводило в транс. Слова признания всё ещё гремели в ушах и моё сердце стучало быстро в унисон сердцу Матвея, биение которого я ощущал, прикоснувшись к его груди. В спальне Матвей позволил снять с себя очки, доверяя мне, моим рукам, мои губам. Я выцеловывал узоры на его шее, ключицах, спускаясь ниже по впалому животу, прикусывая бедренные косточки. Глаза Матвея были закрыты, рот издавал тихие стоны. Его руки держались за мои плечи, пока я был перед ним на коленях, освобождая от последней одежды. И потом, когда мои губы доставляли ему удовольствие. Первое прикосновение к прохладным простыням отрезвило лишь на мгновение, а потом наши тела снова сплелись, словно так и было всегда задумано. И не было в ту ночь ничего неправильного. Всё было так естественно. Каким же дураком нужно было быть, чтобы позволить мыслям о неправильности поселиться в голове и править над действиями. За первым вскриком последовал стон, а потом ещё один. Матвей прижимался так страстно и так доверчиво. Искал мои губы своими и целовал, целовал, целовал. Двигался в такт моим движениям, оплёл мои бёдра ногами, впечатываясь в меня, сжимал плечи тонкими пальцами, что-то шептал. И я шептал ему в ответ слова любви. Взаимный протяжный стон удовольствия, как печать, скрепил нашу первую ночь. Мы ещё долго лежали обнявшись. Чуть влажные тела были переплетены, и никто не хотел разрывать эти прикосновения. Спустя время, я позволил себе осторожно провести пальцами по лбу Матвея, очертить брови, коснуться длинных ресниц. Вся эта красота несправедливо была спрятана за толстыми стёклами, которые были с ним всю жизнь. — Я узнавал, можно сделать ещё одну операцию. Зрение не станет идеальным, но появится возможность носить очки с тонкими стёклами или купить линзы. — Я уже потратил свою квоту, — отозвался Матвей. — Квота не нужна. Есть две хорошие клиники в Москве и Питере, где тебя могут принять в ближайшее время. Я всё организую. — Не надо, — Матвей нахмурился и потянулся за своими очками, но я остановил его руку. — Матвей, прошу, послушай меня. Сколько ты ещё сможешь работать обувщиком? На сколько тебя хватит? Работать на холоде и на жаре в палатке… Год, два, пять лет? — Можно подумать, если я куплю новые очки, у меня появится другая работа, — он усмехнулся. — На моей бумажке из интерната написано, что у меня семь классов образования. Это даже не средняя школа, понимаешь? — Ты сможешь доучиться в вечерней школе. Получить аттестат, пойти на курсы. Ты способный. Не позволяй тем идиотам из комиссии, которые отправили тебя в интернат, разрушить твою жизнь. Я прижался к его лбу своим. — Как ты там сказал, ошибки прошлого не должны влиять на наше будущее, верно? Питер встретил нас прохладным воздухом, в котором уже чувствовалось дыхание весны. Врач после осмотра дал положительный прогноз. Конечно, зрение Матвея никогда не будет сто процентным, но новая технология при помощи лазера могла значительно улучшить ситуацию. Мы уже нашли вечернюю школу недалеко от квартиры, которую сняли. Я удивительно быстро устроился на новую работу. Жизнь налаживалась. Была, конечно, и ложка дёгтя. Мы консультировались с врачами другого профиля. Чтобы попробовать восстановить ногу Матвея необходимо заново её ломать и сращивать кость при помощи спиц и крепежей. И, увы, никто не гарантировал результат. Матвей наотрез отказался это делать, и я не мог его уговаривать, потому что даже не представлял насколько это больно. Но мы пообещали себе не закрывать этот вопрос и всё равно искать решение. А ещё мы устроили мать Матвея в лечебницу. Прогнозы, конечно, неутешительные: известно, что женский алкоголизм не лечится. Но во всяком случае ей будут заниматься. Я убедил Матвея, что ему нужно думать о себе. Конечно, он не оставит свою мать, хоть она этого и заслуживает, но будет больше посвящён себе и своему будущему. Я знаю, что впереди нас ждёт долгая и счастливая жизнь, на которою уже есть большие планы. Прошлое из страхов и ошибок осталось позади за тяжёлой закрытой дверью, и оно никогда не встанет на пути настоящего и будущего. А ещё я знаю, что загадочная Атлантида не вымысел. Я нашёл её потерянную и мифическую, хрупкую как хрусталь и крепкую как камень. Мою Атлантиду.