Атлантида

Прошло 8 лет Февраль, 2007. Мерный стук колёс поезда отсчитывал время до моего возвращения домой. Сосед на нижней полке громко храпел, мешая спать, и мне не оставалось ничего, кроме как растянуться на спине, подложив руки под голову, и смотреть как по потолку медленно ползут лучи от фонарей. Мы приближались к какой-то станции, поезд замедлял ход, остановка пять минут. А дальше железная машина снова двинется сквозь холодную зимнюю ночь до конечной. Я ехал домой. Туда, где меня не было долгих восемь лет. Учеба и работа смешались в дикий коктейль, который опьянил и затянул на годы. Я старался поймать от жизни всё. Все институтские годы прошли в диком калейдоскопе: вечеринки, алкоголь, девчонки, бессонные ночи. Для меня открылся новый мир, и я впитывал его в себя до дна. Старался забыться в нём. Но учёбу не забрасывал. Я впахивал и днём и ночью, чтобы хорошо сдать сессию, а потом отрывался до беспамятства. Рвение к учёбе поражало даже меня. Я кое-как окончил школу, а когда меня, не без помощи со стороны, запихнули в большой областной институт, понял, что без диплома никуда. Я не хотел быть похожим на своих старых друзей, общение с которыми начало стремительно угасать после того злополучного вечера, а в институте ему окончательно пришёл конец. У меня появились новые друзья. Жизнь изменилась. Я получил диплом инженера, устроился стажёром, пошёл на повышение. Иногда ко мне приезжали родители. Удивительно, но после моего отъезда они помирились, как будто открылось второе дыхание. Мама расцвела, я никогда не видел её такой счастливой. У нас вообще наладились отношения. Мы часто общались по телефону, она смеялась в трубку, звала приехать. Я отшучивался, говорил, работы много, некогда, пусть лучше они приезжают. Не мог признаться, что просто боялся. Мне снились страшные сны. Темно и сыро, я почти ничего не вижу, впереди мелькает свет, и я на ощупь иду вперед. Но чем быстрей иду, тем дальше отдаляется от меня спасительный свет. Мне холодно и одиноко, я промок насквозь. Я знаю, что рядом есть помощь, но внутри обречённость и осознание, что я её не дождусь. А ещё мне снился Матвей. Не сразу, а после, спустя время. Сны были разные. Мы сидели на лавочке, и он беззаботно улыбался мне как раньше, или смотрел обиженно и зло. Я никогда не видел у него такого взгляда, но во сне всё было так правдоподобно. Мне снились кошмары, что Матвей снимает очки, а его глаза совершенно белые. Он говорит, что полностью ослеп и скоро умрёт. Я просыпался посреди ночи в холодном поту и шёл на кухню курить. Две сигареты подряд успокаивали нервы, и я ложился обратно в кровать. Но уснуть больше не мог. Я закрывал глаза, и темнота пугала. Мне казалось, что это я ослеп и медленно умирал. Но были и сны, которых я ждал. В них мы с Матвеем заходили куда дальше поцелуев. Мы занимались любовью и это было совсем не похоже на те ощущения, которые я испытывал с девушками. Я просыпался с жёстким стояком и шёл в душ. А потом тоже курил. Эти сны сопровождали меня почти все восемь лет. Я знал, что причина этому — вина, сжирающая изнутри. После того вечера я больше не видел Матвея. Я пару раз приходил к интернату, стоял у ворот, но Матвей ко мне так и не вышел. Я знал, что предатель, но первое время глупо винил в этом Матвея. Делал его в своей голове виновным в том, что мы начали общаться, что я раз за разом приходил к нему, что поцеловал, что Матвей вообще вернулся именно в тот злополучный момент, когда мои губы были на губах той девчонки. Если бы он пришёл на десять минут позже. Каких-то десять минут. Нас бы там уже не было, и всё было бы иначе. Я говорил себе это, а потом понимал, что ничего не изменилось. Я бы всё равно уехал учиться. А что дальше? Редкие разговоры по телефону, которые бы всё равно закончились. Лучше так. Сорвать пластырь одним резким движением, а не мучиться короткими болезненными рывками. Но чем больше времени проходило, тем чаще я вспоминал Матвея и понимал, что скучаю. Он уже выпустился, чем-то занимается, может женился даже. Забыл меня, наверное. Я пытался найти его по поиску в Интернете. Фамилии не знал, но имя редкое, тем более для нашего маленького города. Поиск не давал результатов. Я не хотел грузиться плохими мыслями и представлял, что он, как и я, переехал и живёт где-то в другом городе. Живёт хорошей счастливой жизнью. А потом он мне снова снился напуганный и слепой. И в какой-то момент я понял, что мне нужно вернуться. Домой. Даже если я не найду Матвея, мне нужно просто пройтись по старым улицам, посидеть на той самой лавочке, прогуляться по аллее до ларька с мороженым. Если я не встречу Матвея, нужно хотя бы мысленно попросить у него прощения. Казалось, что это поможет справиться с ночными кошмарами и с гудящей совестью. За окном был уже рассвет. Поезд медленно приближался к очередному маленькому вокзалу. До конечной оставалось два часа. Когда я вышел из вагона, на перроне уже стояли родители, полезли обниматься, мама даже прослезилась. На парковке нас ждала старенькая отцовская Лада. Мама кивнула мне, чтобы я садился на переднее сидение рядом с отцом. Открывая дверь, я ласково провел пальцами по маленькой вмятине на боковушке — последствие моего подросткового угона. Отец так её и не вправил, только замазал краской. Машина плавно двигалась вдоль заснеженных улиц. Время здесь как будто остановилось. Город был таким же, каким он остался в моей памяти. Только ямы на дорогах стали глубже. Мама что-то рассказывала, передавала последние новости, но я слушал в пол уха и кивал невпопад, погруженный в свои подростковые воспоминания. Дома меня встретила моя комната, родная кровать и горячий борщ. И хотя есть мне совершенно не хотелось, дабы не обижать маму я съел тарелку её фирменного борща и под удивлённые взгляды пошёл одеваться. — Да к мальчишкам он. Соскучился. Пусть идёт, — махнул рукой отец на мамин вопрос. Всё ближе подходя к зданию интерната я отмечал произошедшие в нём изменения. Обшарпанное здание обшили жёлтыми пластиковыми панелями, поставили новый забор. Больше не было той дыры, через которую я пролезал внутрь, когда основные ворота закрывали на замок. Но самое главное не было той самой лавочки. Всё заменили на новое, до противного современное, образцовое и чужое. Я потоптался у входа, думая, как поступить. У меня не было никаких контактов Матвея. Но какие-то данные точно должны были остаться в интернате. Миновав ворота, я зашёл внутрь здания. Столько времени наблюдая за происходящим снаружи, я впервые оказался по ту сторону стен. Возле двери стоял стол охранника. Подозреваю, что восемь лет назад его тоже не было. — Вам кого? — ко мне подошёл седой мужик в чёрном. — Я могу поговорить с кем-нибудь из учебной части? Охранник оценивающе прошёлся по мне строгим взглядом. — По какому вопросу? — тон был грубым, от меня явно хотели побыстрее отвязаться. — Я ищу одного человека, бывшего воспитанника. — Из милиции, что ли? — Нет. — Тогда тут вам не стол справок. Мы информацию только органам и комитетам предоставляем. Охранник уже развернулся, чтобы вернуться к своему маленькому телевизору в углу, который с рябью показывал программу про рыбалку, когда я задал последний вопрос: — А когда здесь ремонт был? — Года три назад, как руководство сменилось. Зимняя аллея с голыми деревьями и заснеженной дорогой казалась совсем чужой. Последний раз, когда я шёл по ней, она была зелёной, под ногами не скрипел снег и рядом со мной был Матвей. Мы ели крем-брюле. Сейчас в моих замёрзших от мороза пальцах была зажата сигарета. Несмотря на слабое зрение, Матвей часто и много читал: художественные книги, статьи из научных журналов, даже новости из газет. Казалось, он хотел быть в курсе всего. Думаю, из-за страха слепоты, Матвей хотел получить как можно больше информации, закрепить её в себе. Боялся, что после потери зрения окажется в вакууме. В ту нашу последнюю прогулку по аллее он увлечённо рассказывал мне о статье из «Вокруг света». В стареньком номере журнала, который вышел ещё в середине восьмидесятых, и который кто-то вместе с книгами заботливо принёс в библиотеку интерната, говорилось о таинственной и загадочной Атлантиде: мифическом континенте, на котором жили невероятные и могущественные атланты, и который бесследно исчез, затонув. Матвей так увлечённо рассказывал о ней, размахивая руками и совсем позабыв о мороженном, которое уже начало таять, пачкая пальцы. — Да выдумка это всё! Придумали сказку, а ты веришь. — Верю, — согласился Матвей. — Ты только представь какими были атланты! — Могли бы спастись тогда, раз такие умные. — Не могли. Это было их наказание за то, что они сделали. Матвей откусил кусочек вафельного рожка. — Думаешь её найдут? Эту Атлантиду? — мой вопрос. — Не знаю. Чем дальше я отдалялся от интерната по заснеженной аллее, тем больше понимал, что Матвей стал моей Атлантидой, которой я справедливо лишился из-за своего предательства. У меня не было ни его фотографии, ни адреса, ни даже фамилии. Теперь Матвей, как что-то далёкое и мифическое, оставался только в моих воспоминаниях. В конце аллеи вместо ожидаемого ларька с мороженым стоял новый сетевой магазин. Я остановился и долго смотрел на него, пока сигарета, дотлев, не стала обжигать пальцы. Последняя деталь старой жизни рассыпалась и лежала в руинах. Мне оставалось сделать ещё кое-что. Всё та же обшарпанная деревянная дверь. Подпаленная кнопка звонка. В отличие от интерната это место за годы не коснулись изменения. Мне открыли не сразу. На пороге в растянутой майке и трениках стоял Ржавый. Его недовольное выражение на глазах менялось, когда приходило осознание. — Едрить твою! Тоха! Ты, что ли? Он изменился. Залысины, живот, ввалившиеся глаза с полопавшимися капиллярами. Словно прошло не восемь лет, а в два раза больше. Мы сели за стол на кухне. На подоконнике в ряд выстроились пустые пивные бутылки. Рядом стояла почти полная пепельница. — Выпьешь? У меня только закуси нет, — он почесал затылок, закрывая дверцу пустого холодильника. — Нет. Я пару часов как с поезда, мать накормила с дороги. — Ну как знаешь, — он налил себе водку в грязную стопку и выпил залпом. — А ты изменился. — Ты тоже. — Ха! — он стукнул кулаком по столу, кривая усмешка отразилась на губах. — Да я на заводе как проклятый батрачу. Всё здоровье там оставил! В кишках уже у меня такая работа. Он снова наполнил рюмку. Ржавый рассказал, что через два года как я уехал, он женился на той самой Машке из интерната, но семейная жизнь не заладилась. — Сука, гулять начала. Рассказывал он о ней мало, при этом зло скалился, матерился и тянулся к бутылке. Мать пару лет назад уехала в деревню к родне, а он работал и пил. Изредка приводил баб, но о всех отзывался как о Машке. Гоха после армии попал на Вторую чеченскую. Там и остался. — Привезли в цинковом. Так и похоронили, — Ржавый снова опрокинул рюмку. Серый тоже куда-то уехал. Связался с какими-то братками и пропал. Ржавый о нём давно ничего не слышал. — А Матвей? — я спросил то, зачем пришёл. — Какой Матвей? — Ржавый икнул и снова потянулся к бутылке, но я остановил его руку. — Тот мальчик в очках из интерната. — Какой мальчик? Ааа… Так ты про того очкарика, что ли? — он рассмеялся. — Откуда я знаю? Может тоже помер. Там они через одного: кто спился, кто скололся, кто скурвился. Шваль одна. Я возвращался домой с комом в горле. Последняя надежда найти Матвея умерла, корчась в муках под алкогольные пары и сигаретный дым в квартире Ржавого. Больше мне помочь никто не мог. Я завалился в кровать в своей комнате и уснул тяжёлым сном. Матвей мне в ту ночь не снился. Это случилось через четыре дня. Я поехал на старый рынок, хотел купить деталь к своему сломанному советскому приёмнику. Нужно было занять чем-то руки, чтобы не превратиться в Ржавого. Я шёл по узким рядам до палатки с деталями. Рынок остался таким, каким был раньше. Никакие торговые центры не повлияли на жизнь местных обитателей. На улице было, наверное, минус двадцать пять. Февраль лютовал. Торгаши кутались в дутые китайские пуховики и меховые шапки, держали в руках дымящиеся одноразовые стаканчики с кофе и пританцовывали на месте, чтобы согреться. Я остановился у палатки с радиодеталями. Продавец потирал руки в варежках. Рядом остановился какой-то толстяк и тыкал пухлым пальцем в термисторы, спрашивая цену. В соседней палатке продавали хот-доги. Пахло варёными сосисками. За спиной кто-то издавал глухой стук. — Долго там ещё? — послышалось позади недовольным женским тоном. — Почти всё, — ответили ей. Голос. Я мог поклясться, это был голос Матвея. По спине прошла волна дрожи, будто иглой укололи. Прошло восемь лет, а я до сих пор помнил его голос так, словно разговаривал с ним вчера. Я обернулся. Обзор загораживала мощная женщина в коричневой соболиной шубе. Я встал рядом, невольно задевая локтем. — Можно не толкаться? — возмутилась она. Но я не обратил на её недовольство внимание. На низкой табуретке в палатке сидел парень. Склонившись он держал в руках красный лакированный сапог, прибивая набойку. Я видел только его чёрную шапку, серую куртку и уже красные от мороза пальцы, которые трогали каблук этого дурацкого сапога, проверяя работу. Сердце в груди ускорило ход. — Матвей? — мой вопрос рассёк воздух. Руки парня дрогнули и замерли, он медленно поднял голову, встречаясь со мной взглядом. Без сомнения, это был он. Матвей. Я нашёл его.