По-другому

Миша смотрит на Андрея со смесью удивления и страха. Обычное дело, на них так смотрит половина окружения и почти каждый встречный на улице. Даже он сам частенько ловил себя на мысли, что Андрей — существо странное. Насколько — каждый раз показывал всё новые границы. Сегодняшний день поставил точку в рассуждениях о количестве тараканов на один квадратный метр в мозгах Князева. И точку в эпитафии нервным клеткам Горшенева. — О! О-о-о! Андрей стонет. Не просто блять стонет, надрывается. Мише тоже хочется застонать, только от безысходности и и неправдоподобности происходящего. Каждый удар сердца кажется последним, а желание выйти если не в окно, то хотя бы в дверь усиливается в геометрической прогрессии. Красные скулы Андрея горят ярче драпировки в ленинской комнате. Миша не знает истинную причину, но подозревает, что это стыд с примесью крайней степени сосредоточенности. По глазам прочитать можно, что он держится из последних сил. — О! О! О! О-о-о-о! Горшенева будто впечатывает в пыльную обивку дивана. Ногти оставляют четыре борозды на темно-зеленой ткани и впиваются в потную ладонь. Андрей отрывисто стонет, закатывает глаза. Бледные ресницы дрожат в теплом свете настольной лампы. Он заходится в протяжном хрипе и запрокидывает голову. Горшенев тоже бы с удовольствием чем-нибудь запрокинулся. Удивительно, но со дна до сих пор не постучались. Ну, то есть соседи снизу. Они были любителями стучать по любому поводу и без, будь то игра на гитаре или чересчур шумные посиделки в компании друзей. Сегодня, видимо, судьба сжалилась над многострадальным Мишей и милостиво спровадила квартирантов, чтобы он не стыдился при каждой встрече с ними. А стыдиться было чего. Андрей стонал не хуже актеров порнофильмов. Самое обидное — его никак не заткнуть. При попытке деликатно намекнуть ему быть тише путем прижимания руки к рту, Князев бесцеремонно кусал ее. Кусаться он умел лучше, чем… Не важно. — О-о-о-о! О-о-о! Это уже не стон, а самый натуральный скулеж, срывающийся в пропасть фальцета. Князев мечется от предсмертной агонии до синтетического экстаза. Казалось, на последнем дыхании Андрей испускает финальный стон и обмякает. Он весь красный, тяжело дышит и победно улыбается. — Ну как тебе? — спрашивает он как само собой разумеющееся. — Пиздец… За стенкой раздается дружный смех. Андрей стучит по хлипкому гипсокартону. — Эй, это вообще-то искусство! Он снова оборачивается к Горшку. — Ну так что? Миша молчит. На него испытующе смотрят два серо-голубых глаза. На ум приходит поговорка про чертей в тихом омуте. Кажется очевидным, что простенькая обложка всегда может таить что-то необычное. Взять хотя бы книгу, которую держит в руках Князев. С виду непримечательный грязно-бирюзовый переплет прячет в себе такое, отчего волосы на затылке невольно встают дыбом. — И чё, прям так всё и написано? — Дословно. — Дай гляну. Андрей ухмыляется и передает раскрытую книгу тому в руки. Миша недоуменно пробегает глазами по строчкам, и его брови ползут вверх. — Эту хуйню еще и наградили! Тут же весь текст — одна буква! — Суть не в тексте, а в том, как ты его читаешь, и что он несет. Вот смотри… Андрей отбирает книгу и собирается процитировать ещё несколько строк, но Миша его быстро отрывает. — Я до этого всё понял, спасибо. Застыв на секунду, Князев всё-таки захлопывает сборник и кладет его на кровать. — Я тебе когда-нибудь говорил, что твое умение выразительно читать стихи опасно? Андрей спиной чувствует, что Горшенев улыбается.