Заплесневелый кофе

«Как же я ненавижу эту ёбаную жизнь»,

— мысль растворяется на дне стаканчика с кофе, смешиваясь с горкой сахара.       Пошли вы нахуй, НАХУЙ, нахуй, нахуй, нахуй, сука, вы все, каждый поголовно из вас. Или не поголовно. Да что, блять, за слово такое – поголовно? Я что, мать вашу, по головам хожу? Не по человеческим, а по головкам спичек, потому что ходить по головкам членов – это ваш удел. Я не хожу ни по головам, ни по головкам, или подождите, поголовно – это по счёту? Да какая, нахуй, разница вообще? Кого это ебёт? Я ни с кем не ебусь, потому что мне нахрен никто не нужен. Один факт:                   вы все                               ёбаные                                           мрази       Кем ты хотел стать в будущем?       А в каком будущем? В обозримом будущем? А вы что, в него с детства верите? Уёбищем я мечтал стать, довольны? Нет? Почему? Почему такая реакция? Почему вы уходите? Потому что я не ответил что-то банальное затёртое и застиранное до дыр? О, я хотел стать космонавтом, чтобы сесть в ракету и сбросить на эту сраную планету гиганскую, как мой член, бомбу, которая разорвёт к хуям этот невъебенный космический камень в щепки. О, я мечтал стать пожарным, чтобы сжечь каждое сраное дерево здесь, и тогда мы все задохнёмся. О, нет, я мечтал стать президентом, чтобы развязать третью, четвёртую или десятую мировую войну и уничтожить каждую спрятавшуюся под плинтусом крысу. А может быть, я мечтал стать Гитлером? Видите мой наклеенный квадратик усиков? А ты поверишь, если я скажу, что всю жизнь мечтал стать ебучим разочарованием? Ах да, ты уже давно за поворотом. Ну, удачи, пусть тебя собьёт мерзкая цыганка с кислотой вместо мозгов.       Как считаешь, это можно называть утро нормальным, когда ты просыпаешься с жутким зудом в голове? Мысли зудят, гудят, царапаются, воняют дерьмом, плодятся, как пиздовыебанные кролики. Нет? Не нормально? А к кому я обращаюсь с этим вопросом? К самому себе? И правильно, они ничего мне не ответят, потому что все ответы я найду только в самом себе.       Все эти минуты погружения в пучину ненависти Намджун стоит посреди кухни. Заплесневелая кухня, пыльная, с горой невымытой посуды (это что, таракан только что пробежал? Быть того не может. Да вот, вот, по чайной ложке! А, это кожура), затенённая, с запахом сырости от невысохшей одежды, валяющейся в тазике, потому что не было сил развесить (и нахуй тогда покупать кондиционер или пиздато пахнущий порошок? Сраные маркетологи!), с разбросанными бычками от сигарет, потому что лень мыть пепельницу, с прожжёнными от чайника следами на полу, с испортившейся свеклой на верхней полке холодильника – и это единственная еда в доме! – с покрытой, как мхом, жиром мебелью. Он стоит и думает, думает, думает, думает. На нём домашние шорты (домашние, потому что на них упала сигарета и прожгла дырку), и ему не холодно. Он чешет пах, потому что кожа чешется после бритвы, а затем вспоминает про свой кофе. В кружку с растворимым кофе, у которого вкус настолько дешёвый, что это можно сравнить с помоями, Намджун бросает два кубика льда, а затем отправляет туда чупа-чупс и размешивает. Экзотика, но Намджуну нравится, он подсмотрел этот рецепт у какой-то на лысо побритой девчонки, когда она купила себе кофе в подземном переходе. Плавное покачивание кружки, глоток, желание сплюнуть. Он ненавидит кофе, но у него не остаётся выбора.       Солнце, вышедшее из-за дома напротив, бьёт в лицо, как Пернелл Витакер своим лучшим джебом. Было бы хорошо забетонировать все окна в доме, но у Намджуна нет ни желания, ни денег, ни сил, поэтому он только с раздражением задёргивает занавески, которые нихрена не помогают, блять, да сколько можно, эта ткань вообще для чего создана? Зачем ему сейчас вообще это солнце? Оно специально ежедневно выплывает из-под горизонта, чтобы лишний раз разозлить? Ах, нет, простите, оно служит источником жизни на Земле. Он морщится и допивает кофе, в пластмассовой вазе он находит старую конфету с горьким шоколадом и закидывает в рот. Фу, блять, ещё хуже, чем этот сраный кофе! Фу! Не дожёвывает и сплёвывает в мусорное ведро. Смотрит и задумывается. Он вчера выпил пять бутылок пива?       В какой-то момент жизни он свернул не туда, куда надо. Надо было в Сицилию, а указатель направил в Читу.       Намджун, опустошённый, продолжает молчаливо ожидать, пока заполнится бензобак. Водитель опускает стекло, благодарит и уезжает, а Намджун провожает его безэмоциональным взглядом. Таким взглядом, которым он вечно смотрит на мир. Этот взгляд, по-настоящему изнурённый, можно обнаружить сразу, потому что такой взгляд – один на миллион. Пустое лицо, пустые глаза – ему здесь ничего не интересно, его ничто не волнует. Поспать, поесть, посрать, поебаться (но это уже неактуально), поработать, поесть, поспать, поссать. Всё. Намджун поправляет кепку и снова возвращается к своим размышлениям, облокачиваясь о стену и пихая руки в карманы широких тёмно-зелёных штанов, потому что на улице начинает холодать. Весну он ненавидит, лето ненавидит, осень ненавидит, а зиму ненавидит ещё сильнее, потому что у него отвратительное отопление, а старый обогреватель греет только в полуметре от себя. И начинает казаться, что Намджун на девяносто процентов состоит из недовольства, а на остальные десять – из вражды ко всему существующему. На самом деле, это не совсем так: один процент стоит выделить на любовь к вечерам, когда он перед телевизором пьёт пиво и ест пиццу с беконом, халапеньо и соусом барбекю. Слюни. И упаси Господь, чтобы эта пицца была вкусной или съедобной, потому что вечер можно считать испорченным, если у пиццы стойкий магазинный запах или просроченная дата (Намджун научился смотреть на дату на упаковке).       Но в какой момент своей жизни ты перестал быть лучшим и запустил себя, превратившись в полую материю?       Чёрт, опять пах чешется. Надо почесать. Никто не видел? А если и видел, то похрен.       На этот вопрос Намджун может ответить с лёгкостью. И даже может объяснить причины, ведь он ещё не настолько сильно деградировал, как его спившийся отец, способность логически рассуждать и память у него ещё сохранились. В этом нет ничего сложного, это обычный результат долгих, очень долгих рассуждений.       Если вспомнить тот момент, когда в Намджуне началась зарождаться эта слабовольная и ничем необоснованная злоба на всё человечество, если вспомнить этот переломный момент... В нём проглядываются Мартин Иден, Гай Монтэг, Андрей Болконский, Чарли Гордон, Бог из Ветхого Завета. Намджун закусывает нижнюю губы, натягивает кепку ниже,

И я застыну, кепки надвину, что-то задвину и добрый вечер

лишь бы не видеть картину мира перед собой.       Это был последний год старшей школы. Точнее, последняя неделя обучения. Кто-то (Намджун уже ни за что не вспомнит ни его лица, ни его имени, но будь он проклят!) назвал ментальное состояние Намджуна обычной подростковой подавленностью, вызванной экзаменами и поступлением. Это пройдёт, Боже мой, не выдумывай весь этот бред, чтобы оправдать свою лень. Да ты знаешь, что это у каждого второго школьника такое? Ну ничего, справляются как-то, семьи создают, вырастают хорошими людьми! А потом они бьют своих жён и бухают до посинения. Что за чушь собачья? Хватит придуриваться, лучше вложи это свободное время в подготовку! А если я случайно покончу с собой? Тебе лишь бы пожалеть себя. Никто не умрёт! И теперь Намджун знает наверняка: ему уже давно не восемнадцать, но подростковая подавленность как-то неприлично затянулась, она ощущается как туго затянутый на шее шарф, и Намджуну хочется не снять и расслабить, а затянуть посильней. Невыносимо глупый термин. Ему ведь обещали, что это всё выветрится из него, но он к этому только привык. Нет, не привык. Смирился.       От очередного переосмысления какой-то отдельной части жизни Намджуна отвлекает остановившаяся рядом с ним чёрная Феррари. Ёбаный рот, я сейчас кончу на эту тачку! Намджун смотрит на автомобиль безучастным взглядом, роясь в карманах штанов, и, найдя в них чупа-чупс, неторопливо подбирается к автомобилю. Хочет подольше поглядеть. Что такая тачка забыла в этой дыре? Может быть, он наркобарон? Может быть, он сутенёр? Да даже если так, какого хрена лысого он тут забыл? Чёрт, он охуеть как много зарабатывает. Намджун натыкается на своё отражение в стекле, оно медленно опускается, и под свет фонарей выставляется лицо парня, они сталкиваются в неловком взгляде, он сжимает кожаный руль. Судорожно.       Что-то...       — Ким Намджун? — осторожный голос. Пугливый. Не верящий. Будто отчаялся искать.       Намджун на своё имя заинтересованно выгибает бровь, оживляется, упирается руками в раму и принимается исследовать незнакомца, пытаясь обнаружить в нём какие-нибудь знакомые черты лица и вместе с тем понять, как так получилось, что он не запомнил человека с такой ебабельной, мать твою, до звона в яйцах, внешностью. У Намджуна чудовищно отличная память, он запоминает не только лица, но и имена, голос, выражения, походку, какие-то случайно брошенные фразы. Он помнит всех (кроме человека «У тебя просто подростковая подавленность»), но сейчас в голове ни одной подсказки. Намджун сосредоточенно щурится, перекидывает чупа-чупс, ударяя им по зубам, наклоняет голову вбок, тяжко выдыхает и дёргает плечами. Если бы он был знаком с этим человеком, то уже давно натянул бы.       — Знакомы? — Намджун ниже наклоняется, и теперь их лица на одном уровне. Пухлые губы, и, блять, как же я хочу провести членом по этим губам, как хочу сжать его щёки, как хочу вогнать на всю длину и проехаться головкой по его нёбу. Проклятье, парень, может, ты захочешь уединиться и отсосать мне? Он ухмыляется и приподнимает козырёк кепки.       — Точно... Ким Намджун. А ты и вправду не помнишь меня? — он выдаёт кривую, слабую улыбку. Неуверенную для его внешности и для такого автомобиля. Что-то не так. Намджун не может понять, в чём кроется подвох. Складывается ощущение, будто в тело секс-символа поместили душу неуверенного, затравленного неудачника. Намджун крепко задумывается. Его не надурить. Значит, раньше он выглядел как-то иначе, кто-то издевался над ним, и в отместку он решил измениться и стать успешным.       — М-м-м... к сожалению... я тебя точно запомнил бы. — Но не беспокойся, я уже близок к тому, чтобы разгадать эту загадку.       — Да мы же с тобой в одном классе учились.       Намджун хмурится и медленно выпрямляется. Он до сих пор не может вспомнить его имя или какую-нибудь малую часть биографию. Пусто.       — Пак Чимин, — с толикой обиды подсказывает он, а затем добавляет: — Жиробас наваливает бас? Косплей на Пуджа? Или о! О! Да твоими штанами только целый Сеул накрывать во время сезона дождей?       — А... — Намджун давится слюной, округляя глаза, и, откашливаясь, снова вспоминает свои школьные годы, эта мимолётная ностальгия, до того периода, естественно, пока его не вывернуло наизнанку. Возвращение человека из прошлого – это предвестник изменений в жизни. — А! Чимин?! Ты? Быть того не может... это же совсем не тот парень, которого я знал...       И Чимин согласился бы с ним. Он сумел изменить себя в лучшую сторону, избавиться от своих прошлых комплексов, которые мешали вести ему достойную жизнь, и даже преуспеть в сфере бизнеса. Да, согласился бы. До этого момента, до того момента, когда он снова не увидел лицо Намджуна. А он всё тот же. Совсем не изменился. Даже в росте всё такой же высокий. Стрижка поменялась (и как же ему идут отращённые волосы), но пробор всё так же на правую сторону. И сейчас Чимин чувствует себя снова ни на что не способным слабаком, он ощущает дрожь в коленях и руках, судорожно сжимающих руль до скрипа, на ладонях от напряжения проступают вены. Как в те дни, когда Намджун насмехался над ним и выставлял всеобщим посмешищем. Когда толкал его, когда оскорблял, когда унижал, когда зарывал его самооценку. Это проклятое бессилие со вкусом почвы.       — Представь себе – это я, — Чимин заставляет себя улыбнуться. А улыбка будто бы со скрипом непослушного ржавого железа. Безвольная паника.       — Да ладно... — Намджун снова наклоняется к нему, полностью разглядывая лицо Чимина. Да, те же пухлые губы, та же горбинка на носу, те же родинки на лбу. Определённо он. Не фальшивая купюра, не брат-близнец, не злобный двойник, не реплика брендовой сумки, не дубликат ключа. — А где же твои десять подбородков и огромный живот, который вечно вываливался из штанов? Твой подбородок...       —... орудие массового убожества? — Чимин улыбается. — Нет этого ничего. Совсем не осталось, — облегчённо выдыхает и откидывается на кресло, убеждая себя в том, что Намджун больше ничего не может ему сделать. И если прежде они отличались весовой категорией, то теперь между ними разверзлась гигантская социальная пропасть. Он ведь работает на заправке, правда? А Чимин – генеральный директор. И это осознание прибавляет уверенности. — Просто взял и избавился от лишних килограммов. — Знал бы Намджун, каких усилий ему это стоило. Чимин не заработал расстройство желудка или проблемы с другими органами, но он однажды едва не умер в буквальном смысле.       — Ничего себе... — длинные пальцы, привлекающие внимание Чимина, укладываются на дверцу, — да у тебя же столько жировых складок было, что ими можно было весь Земной шар обхватить.       И сейчас Чимин только засмеётся, он не обидится, не заплачет, не убежит, а просто засмеётся, откинув голову назад, потому что это лестно. И в стократ приятней тот факт, что слышит он эти слова от Ким Намджуна. Этого удобрительного одобрения он ждал целых шесть лет. Он не нуждался в чужой похвале или в чьей-то мотивации, потому что он жаждал это получить в свой адрес от Ким Намджуна. Для него это триумф, и не потому, что он мечтал отомстить, а потому, что плоды его усилий были замечены. Теперь Ким Намджун видит, во что они оба превратились. Чимин прикрывает глаза, взгляд, заинтересованный, не отрывает от Намджуна. А в Намджуне впервые за долгие годы возрождается неподдельный интерес. Он не занимается сексом уже последние полгода, потому что он ему наскучил, потому что ему никто неинтересен. Но Чимин... хочется тебя прямо жёстко.       — И... как твои дела?       Может, хочешь, чтобы я запрыгнул в твою тачку и потискал тебя между ног?       — Ну, неплохо. Для нашего времени.       Мне похрен, где тебя можно выебать, но хотел бы во все отверстия. Я хотел бы посмотреть, как ты давишься моим членом и слюнями, а потом я заставил бы тебя проглотить сперму. Накрыл бы твой кадык ладонью, чтобы прочувствовать, как она проталкивается в твой желудок.       — А чем ты теперь занимаешься?       Я отлупил бы тебя, до крови на заднице, а потом прижал бы тебя к себе, как сучку, и отымел бы сзади.       — Как видишь, опускаюсь на социальное дно, — пытается пошутить Намджун, неловко ухмыляясь. Проницательный взгляд вызывает некое подобие стыда, хотя Намджун стыдиться отвык. Он облизывается, перекатывая чупа-чупс. Чимин сглатывает слюну и кивает в ответ. — С каждым дном пробиваю себе новое дно. В общем, не скучаю. А ты... хм. Как тебе так удалось измениться? На наркоту подсел? Сколько весишь?       — Упаси Господь, Намджун, я ни разу не употреблял. Столько ведь лет прошло.       — Я тебя спрашиваю: сколько весишь? — на кой чёрт мне знать, сколько прошло времени и чем ты там упарываешься. Вы, богачи, вечно нос забываете утереть от порошка.       — Шестьдесят четыре.       — Ого. В два раза меньше.       — За год вполне реально сбросить, особенно когда стимул есть, но нет свободного времени на еду. Так ты здесь работаешь? — Чимин немного высовывается, чтобы осмотреть заправку. Ебать мой хуй, от него пахнет чем-то таким дорогим. Сколько он зарабатывает, а?       — Типа того, — Намджун снимает кепку, зачёсывает волосы назад и снова надевает, — на жизнь хватает, особо не жалуюсь.       — Вот как... заправишь?       — Конечно.

«Как же я ненавижу эту ёбаную жизнь».

      Эта чёртова мысль, с которой Намджун начинает своё каждое утро, снова въедается в сознание и разрастается, как гангрена, и она вызывает внутреннюю горечь, но не ту горечь, как от отвратительного растворимого кофе, а ту, от которой всё внутри сжимается. Рад ли он появлению Чимина здесь? Намджун, сжимая шланг одной рукой, и вправду ненавидит не только окружающий мир, но и свою жизнь и самого себя. Почему же ему так не повезло? У меня всё получилось бы, если бы не я. Он в состоянии ответить на этот вопрос, потому что всё понимает. Но желания нет больше никакого. Он возвращается к Чимину, укладывает руки на раму, тот отвлекается от телефона и обращает взгляд на Намджуна.       — Ну, что же, был рад увидеться с тобой, Намджун.       — Аналогично.       — Ты уж прости, но у меня сейчас должна состояться важная встреча, а навигатор совсем с ума сошёл и заставил меня поехать по этому странному маршруту.       — Да, действительно, я очень удивился, когда увидел эту малышку в таком неблагополучном районе.       Чимин смущённо опускает взгляд, решив, что это обращение направлено в его сторону, но затем он замечает, как Намджун разглядывает автомобиль, и всё понимает.       — Поэтому мне надо отъехать, — разочарованно произносит Чимин и легонько бьёт указательным пальцем по наручным часам. Да они стоят, как вся моя халупа! — сам понимаешь: времени у нас ни на что не хватает.       Нет, Намджун не понимает. У него этого времени слишком много, была бы возможность – поделился бы ним с кем-нибудь, даже если бы они жили во вселенной «In Time» , потому что он больше не может терпеть эти невыносимые двадцать четыре часа в сутках. Наверное, он отдал бы даже половину своей жизни, лишь бы кто-нибудь позволил ему вернуться в прошлое. Часть жизни в обмен на желаемое – как в «Тетради Смерти». Да, вернуться, исправить все ошибки молодости. Столько сожалений, разочарования и потерь. Самое страшное – он давно потерял не только список потерь, но и самого себя – свою личность.       — В общем, надеюсь, мы как-нибудь встретимся с тобой, посидим где-нибудь, выпьем, школьные годы вспомним... — Чимин заводит мотор, а Намджун подхватывает.       — Так а ты оставь свой номер. Может, если время будет, и вправду встретимся.       — Думаешь?..       Чимин щурится, размышляя о чём-то, и по его задумчивому лицу Намджун понимает, что его одолевают сомнения. Он колеблется, ему что-то мешает ответить согласием на предложение, и Намджун, кажется, знает, в чём дело. Он исправил бы и эту ошибку, потому что – проклятье! – Чимин сейчас чертовски привлекательный.       — Пожалуй, да, можно, позвони мне как-нибудь, хорошо?       — Замётано.       Намджун кивает в ответ и думает над тем, что же не так с этим Чимином. Что-то не позволяет относиться к нему без лишних мыслей и подозрений. У Намджуна отличная интуиция. Разве Чимин не должен ненавидеть его и проклинать при этой встрече? А может быть, он хочет отомстить ему, когда они снова договорятся встретиться? Он же должен накричать на него, избить, посмеяться над ним, унизить. Или не должен?       Чёрный Феррари покидает заправку, проезжает ещё несколько улиц, останавливается у обочины. Это просто Чимин пугается, что попадёт в аварию из-за мутной пелены на глазах. Всё расплывается, расползается в стороны. Он настолько уже отчаялся повстречать когда-нибудь Намджуна снова, что сейчас просто не верит в эту встречу. Это невозможно, это насмехательство, это издевательство, это английская казнь. Прошло уже шесть лет, а чувства остались. Чимин, упираясь лбом в руль, срывается до плача, забывая о времени, которого ему жутко не хватает, и назначенной встрече.