Заплесневелый кофе

      Металлический шарик скачет внутри баллончика, струя ярко-красной краски дырявит стену, подтекает.       — Май... дик... — сбитый ночными тенями голос. Влажный воздух. Уличные фонари не помогают. Голос движется вслед за рукой Намджуна. — Эй, брат, а не слишком ли высокомерно?       — Чё, хочешь, чтобы я перед вами штаны снял? — самовлюблённая ухмылка. Намджун встряхивает баллончик и продолжает, остальные подхватывают.       Ну и чё они скажут, если увидят, что я не стал ни пожарным, ни космонавтом, ни президентом? Да нихуя они не вякнут. Они могут только вонять за моей спиной, а в лицо ничего не скажут. Сами они и гроша не стоят.

Каждый сам по себе человек с большой буквы, но вот нас двое, и кто-то из нас уже говно.

      Он двигает рукой, поднимает, завершая последнюю G и ставит точку. Последние два года он увлекается граффити. Ему даже удалось сходить на бесплатный урок от профессионального художника. На нём серые свободные джинсы, покрытые его личными отметками. Значит, родители не до конца воспитали его, хуёво воспитали, я сказал бы. Ну а что, стал бы нормальный человек разрисовывать стены родного города всякой бессмысленной хуйнёй? Да, ага, имею право осуждать. Я ведь не просил их меня рожать. Ну и хуй с ними, и ущерба Намджун приносит гораздо больше, чем пользы. Какая польза? В виде налогов если только. Ага, ага, в виде налогов, которые пылятся у меня на тумбочке при входе. Намджун не убивает, не ворует, не устраивает драки, не разрушает прилавки магазинов, не насилует беременных стариков и собак. Несколько безобидных фраз – противовес его закодированным эмоциям. Он противник минимализма и идеальной чистоты. Где чистота и порядок – там одержимость и ограничение свободы, если Намджун не будет показывать свой вызов ограничениям, то Сеул загнётся.       С каждым днём на улице всё сильнее холодает. На Намджуне только футболка и толстовка с широким капюшоном (чтобы была тень). Свободные штаны висят на нём и держатся только при помощи ремня, найковские кроссовки грезят о помойке (они постепенно разваливаются и расходятся, и из-за этого на пятке быстро стираются носки), на рюкзаке потёртая лямка, в желудке пусто, и пустота провоцирует колики. Нос краснеет, пальцы рук коченеют.       — Я пиздец как замёрз, — отрываясь от стены, признаётся Намджун, окружающие голоса соглашаются, и у него начинают стучать зубы.       Холод не настолько бесчеловечный, а дрожание – не настолько сильное. Намджун только один раз сталкивался с настоящими конвульсиями из-за низкой температуры.       Помню научные программы с телика. Там говорили, что такие конвульсии будут продолжаться до тех пор, пока глюкоза не закончится. И упаси Господь, если тело прекратило дрожать, но так и не нашло источник тепла. Ёптать, человеческое тело одновременно такое мощное, но такое хрупкое. Задницу до смерти отморозить можно. Глюкоза скажет: «Салям алейкум», и тогда начнутся галлюцинации. А затем человек начинает отключаться, и вот она – кома. Не сердце, а вышедший из работы старый поезд. Сердце остановится. Мозг отключится от кислородного голодания. Хотя в смерти от холода есть один плюс – процессы умирания протекают медленно, поэтому врачи в принципе могут достать меня с того света, если захотят.       Намджун выуживает из сумки второй баллончик, чтобы создать контур, он слушает, как струя краски вырывается наружу.       Скрип шин, топот ног, кашель, приближающийся голос – это заставляет сердце Намджуна забиться быстрее. У него одна стратегия: схватить сумку, рвануть в противоположную сторону и бежать, пока не устанут ноги. Если кого-то схватят, то он даже не задержится, чтобы помочь. Здесь каждый сам за себя. Они переглядываются.       — А... отбой, это какая-то Феррари, — безразлично кидает Хосок, а потом оглядывается и, присвистывая, оглядывает машину. — Вот это малышка.       — Феррари?       И в этот момент Намджун вспоминает, как месяц назад они договорились с Чимином встретиться однажды за бутылкой пива. Не было желания и повода. Может быть, так распорядилась судьба? Может быть, Чимин попытался публично унизить бы его и отомстить за прошлое? Но губы у него что надо. Интересно, он трахается с парнями? Мне как-то похуй, будет строить из себя и ломаться – всё равно под себя подожму. Столбы света бьют в глаза, Намджун, заинтересованный, подходит ближе, прикрывая ладонью глаза, и смотрит на номера.       Стекло опускается. И это снова Чимин, точно такой же удивлённый и обескураженный. Черты лица его, слабо подсвеченные светом мобильного телефона, кажутся мягкими и размытыми. Притягательный. От него веет спокойствием и самообладанием. В его взгляде – самоконтроль. Чимин, желая скрыть своё смущение, первым улыбается.       — И снова судьба неожиданно нас свела, Намджун!       — Ты что, следишь за мной? — ухмыляется Намджун в ответ и руки укладывает на крышу автомобиля. Он достаточно сильно замёрз, чтобы напроситься к Чимину в салон и согреться им.       — Больно надо, Намджун! Ты забыл? Время, вре-мя. И чем это вы таким в поздний час занимаетесь? — интересуется Чимин и вытягивает шею, разглядывая свежие надписи. На него оглядываются остальные парни. Они перешёптываются. — Родной город портите? И что это ещё за фраза – «Мой член такой большой»? Кто своим размером хвалится, тот только пыль в глаза пускает.       — Я должен своим размером комплексовать? Может быть, хочешь проверить? Этот размер мог бы подойти тебе.       Чимин, от неожиданности поднимая глаза и пересекаясь взглядом с Намджуном, сглатывает образовавшуюся слюну. Надменная и провокационная ухмылка – ни одного процента лжи. Чимин хочет съязвить в ответ или поднять на смех, но он теряется. Между ними виснет пауза. Если бы не присутствие постороннего человека в автомобиле, то Чимин не сдержался бы и пригласил Намджуна к себе домой. Может быть, они смогли бы устроить забег в постели. Сидевший на заднем сидении Чонгук кашляет в ответ – обозначает себя.       — Это кто там? — Намджун просовывает голову в салон.       — А... это Чонгук, помнишь Чонгука? Он вместе с нами учился... — Чимин лениво поворачивается в сторону Чонгука и с немой мольбой во взгляде смотрит другу в глаза (обида на Намджуна обостряется).       — Да ладно! — Намджун истерично хохочет, ударяя ладонями по внутренней стороне двери. — Так вы с ним всё-таки закорешились после школы? Да ты ж тот самый анорексик! Помнишь, помнишь, да? Еда в столовке, а потом два пальца в рот! Во дела-а-а-а!       — Не был я никаким анорексиком, придурок!       — А голос-то как поменялся, да же? Ух, повзрослел! Сколько весишь, дрыщ?       — Послушай меня сюда, ошибка приро...       — Хватит вам ругаться! — встревает Чимин. — Столько лет прошло, а вы опять за своё. Вам не кажется, что пора позабыть о нашей вражде? Да вы только вспомните себя в те годы, у нас в головах ничего путного не было.       — У кое-кого черепушка и сейчас пустует, — язвит Чонгук и скалится Намджуну в ответ.       — Ого, зачем же так самокритично? О, волос нашёл твой, — Намджун цепляет чёрный волос с пассажирского кресла и тянет его Чонгуку, — на, ты ведь тогда страдал от выпадения волос. Приклей обратно.       — Можешь съесть его.       — Я дерьмом не питаюсь,       — Да? А рот в говне об обратном говорит.       — Где? Не вылижешь? — вставляет своё Намджун и тут же переводит взгляд на Чимина. — Ну и что вы здесь забыли? Час поздний, район не самый безопасный. Или что, шайтан-машина опять не туда завела?       — Навигатор, село.       — Отъебись, окно открыто, а тут всё равно душно.       — Мы со встречи возвращаемся. А Чонгука, вот, укачало.       Чимин тихо и медленно выдыхает – устало, – смущённо смотрит на ладони Намджуна, а затем обращает внимание на то, как легко тот одет для такой низкой температуры. Покрасневшие пальцы, наполовину прикрытые рукавами толстовки.       Подумать только – Чимин качает головой, – он никогда не подавал родителям совершенно никаких надежд, и ему удалось добиться успехов в бизнес-сфере. И вот перед ним Ким Намджун – гордость школы и каждого преподавателя. Обречённый социальным дном, ограниченный апатией. Наверное, питается едой быстрого приготовления, нигде не учится, а работа на заправке – единственный источник заработка. Не самый лёгкий жизненный период. И в Чимине распускается его привычная жалость, и Чонгук сразу же замечает изменения в его взгляде. Он его ни с каким другим не перепутает. Выучил наизусть. Влюблённый, но убитый горем. Этому взгляду исполнилось уже восемь лет. И он ничуть не меняется. Причина – Ким Намджун. Проклятый садист, обладатель сердца Чимина. Сердце, пережившее несколько сотен личных трагедий и душевных катастроф, продолжает гореть, как факел. И Чимин совсем не против освещать им путь для Намджуна. А Чонгук против, очень.       Чимин не умеет отказывать людям, хуже того – он стремится помогать каждому нуждающемуся. Таких, как он, называют «Причиняющим добро». Он хочет помочь Намджуну с комфортным жильём, хочет накормить его, одеть в тёплую одежду, прижаться грудью к его голове и разрешить воспользоваться собой. Чимин – это отдавать себя кому-то целиком и полностью, он мечтает оказаться кому-нибудь нужным. Намджун – это паразит, это клоп, это сорняк. Чтобы к Чимину приходил кто-нибудь по вечерам после тяжёлого трудового дня и, прижимаясь к коленям щекой, и рассказывал обо всём произошедшем. Вместо «кто-нибудь» должно быть одно единственное имя – Ким Намджун. И жизнь не кажется несправедливой, и на душе оттепель, и пальцы тянутся, и сердце растекается.       Чимин выходит из задумчивости, когда голоса в салоне начинаются звучать агрессивно. Чонгук продолжает атаковать.       — Эй, Намджун, не хочешь присоединиться к нам?       — Я?       — Это чудовище?!       — От кукурузного пугала и слышу!       Чимин оглядывается на возмущающегося Чонгука. Он мысленно в миллиметре от шеи Намджуна, ему мерещится, как он голыми руками ломает ему кости.       — А что такого? Съездили бы в какой-нибудь ресторан, — Чимин смотрит на наручные часы.       — Да ты уже три дня подряд спишь по два с половиной часов. Какой ещё ресторан? Ты дурак?       — Да.       — И вообще, — Чонгук обращает высокомерный взгляд на Намджуна, заинтересованно наблюдающего за ними, — для похода в ресторан люди не одеваются в мешки из-под картошки.       — Чё сказал?       — Чё слышал, твердолобый! Мне жаль, что уровня твоего интеллекта недостаточно, чтобы воспринимать буквы, которые выходят из моего рта, и соединять их в человеческие слова! У тебя айкью, как у совка.       — Угомони свою шавку, Чимин, ты его ветеринару показывал?       — Намджун! Намджун! Давай лучше как-нибудь попозже встретимся? — вид у Чимина – серокартонный. Измождённая душа требует присутствия Намджуна. — Чонгук сегодня что-то на взводе.       — Да в любое время, пупс, я, знаешь ли, в отличие от вас, людей занятых и важных, как хуй бумажный, располагаю достаточным количеством времени. Как два пальца обоссать.       — Вот и отлично, давай-ка в этот раз я твой номер запишу.       Чонгук, вынужденный замолчать, недовольно наблюдает за тем, как Намджун диктует свой номер вслух, а затем, быстро щёлкнув его по лбу, возвращается к стене и поднимает баллончик. Шарик трясётся.       — Ты совсем сбрендил, что ли? — Чонгук пихает Чимина в плечо, когда тот покидает улицу и плавно крутит рулём. Недавно он пересел с механики на автомат, и ему тяжело привыкнуть. — Какой ещё нахрен Намджун? У тебя кто-то охренительно большой кусок мозгов вместе с памятью вырвал? Нет, я понимаю, бывает такое, люди за годы тупеют. Ты уже немолодой, это ясно, старческий бред или шизофрения, НО НЕ ДО ТАКОЙ ЖЕ СТЕПЕНИ. Ты!.. Ты!.. В глаза долбишься, что ли?! Бля-я-я-я, не, я не понимаю, нет! — Чонгук разваливается на задних сидениях и тянет в стороны волосы на голове.       — Я ничего не могу поделать с собой, Чонгук-а... — тихо начинает Чимин, виновата кусая губу. Ещё немного, и он уснёт на дороге. Только за этот вечер он пять раз едва не отключился. — Я... знаешь... — трёт глаза, — я ведь клялся тогда, что обязательно отомщу ему, как только добьюсь успеха. Меня это очень сильно мотивировало. Доказать. Как только я пойму, что превзошёл того зазнайку... Но посмотри на него: ему абсолютно плевать на всё вокруг творящееся.       — Потому что он стадо.       — Он позабыл о том, — Чимин смотрит на Чонгука через зеркало заднего вида. Обижается. — Что творилось тогда, много лет назад. А я нет. Я не сумел подавить в себе те чувства. Эта любовь, эти чувства нахлынули на меня, с головой накрыли... — смотрит в окно. — А я даже сопротивляться не стал, потому что и вправду люблю.       — У тебя баг какой-то, ты реально придурок... — щурясь, делает заключение Чонгук, — и я не прощу тебя, если ты встретишься с ним. Дело даже не в том, что он и мне жить мешал, но и в том, что ты опять страдать будешь, а я этого видеть не желаю. — Он закидывает ногу на ногу, поправляя пиджак, откидывается в кресле, глядит на пальцы, скреплённые замком на колене.       — Ты не сможешь простить своего друга за то, что он пытается заполучить своё счастье?       — Нельзя назвать счастьем семьдесят – или сколько в нём там жира?! – килограммов свиньи! Он тебя тупо отымеет и бросит! — Чонгук всплёскивает руками. — И не факт вообще, что он захочет иметь с тобой дело. У нас большая часть парней в классе ярые гомофобы были. Ты, видимо, совсем забыл, что нас и из-за этого тоже травили.       — Но Намджун же молчал!       — Да хуёв он в рот набрал! Чимин, дружище, ну подумай: зачем ты ему, а? Он тебя не достоин. Он попытался хоть извиниться перед тобой за прошлые ошибки?       Чимин не отвечает. Глаза, наполненные обидой и слезами, смотрят в никуда. Знает. Он всё знает. Пальцы до боли сжимают кожаный руль. Запаянная часть его души напоминает о боли из прошлого. Вот именно, думает Чимин, из прошлого. Но он живёт настоящим, потому что жить прошлым – это деградация.       — Я люблю его, и всё. Ты видел, как он на меня смотрит? — восторженно шепчет Чимин, делая вид, что зевает, и незаметно стирая слёзы под глазами.       — Да как на банку тушёнки в магазине, — безэмоционально констатирует Чонгук.— Взгляд как взгляд.       — О, нет, Чонгук, это был восхищённый взгляд. Когда мы с ним встретились на заправке, как только взглянули друг на друга... ты бы видел этот немой восторг. Он так смотрел на меня, так смотрел! — с придыханием говорит Чимин.       — Да блять, он на тебя так смотрел, потому что выебать хотел! Чего тут непонятного-то? Ты как будто сам не помнишь, как на сочных цыпочек смотришь. И я догадываюсь, что ты всё это себе придумываешь, потому что влюблён, как какая-то тупая тёлка.       — Говорю тебе: он был приятно удивлён. Я более чем уверен, что я заинтересовал его. Стал бы он тогда подходить к нам, стал бы тогда соглашаться на встречу? Стал бы давать номер? Так бы послал уже куда подальше.       — Погоди-погоди-погоди, фраер. Ты что, хочешь сказать, что не прочь, чтобы он воспользовался тобой?       — Да почему сразу воспользовался? — злится Чимин. — Не употребляй это грубое слово по отношению ко мне. — «Потому что это то, в чём я только недавно себе признался, и не хотел бы, чтобы кто-то об этом догадался». — Я люблю его, и уверен, что у меня получится вызвать в нём те же самые чувства. Вопрос времени. Главное – правильно подать себя.       — Ты не жаркое из кролика, чтобы подавать себя. Ты просто пустоголовый индюк. Вот кто ты.       Ухмылка.       «Сердцу не прикажешь, Чонгук. Знаешь, я эту фразу только сейчас понял. По-настоящему. Ведь можно, я думал, переубедить себя. Понимаю ведь, что ничем хорошим это не кончится. Понимаю, что будущего нет, ни одного шанса на счастливое будущее. Но я хотя бы счастлив, что в этот момент я могу быть рядом с ним. Я буду страдать, я выплакаю все глаза, но ничего не могу поделать. Ни-че-го. И мне уже больно, но что же будет дальше?»