Заплесневелый кофе

      «Намджун святой человек, — думает Чимин, возвращаясь домой после работы. — Возможно, в прошлой жизни его воспевали и изображали на витражах в храмах. Возможно, однажды я обнаружу там его лик. Другой любой человек на его месте уже давно придушил меня голыми руками, а он даже виду не подаёт. Он ведь, наверное, страдает. Он умеет держать себя в руках, мне следует у него поучиться. Какое же я ничтожество. Не заслуживаю его».       Чимин понимает, что люди по большей части видят только то, что они хотят, но он думает, что он воспринимает всё происходящее в своей жизни со стороны зрителя и что он судит объективно. И поэтому он уверен, что перед сном Намджун обдумывает этот поступок и что он ему больше уже никогда не доверится. А Намджуна, честно говоря, это и вправду не волнует. С кем спит Чимин? К кому испытывает симпатию? Кого любит и кого ненавидит? У них нет особых условий в их необычных взаимодействиях (Намджун никогда не назовёт это отношениями), поэтому он называет эту особенность их личной анархией. Иногда мне становится абсолютно поебать на этого полудурка с его загонами, настолько, что я даже не удивлюсь, если он исчезнет. Может быть, потом, спустя много лет, я и вспомню о нём… Или нет? Я перестал понимать самого себя.

__________

      Как-то раз Намджун случайно произносит – он делает это совершенно случайно, это был обычный разговор, – что в детстве долгое время мечтал о собаке, а спустя неделю Чимин приносит в дом чёрного мопса, упитанного, с большими глазами. Он радостный влетает в двери, прижимая к груди и накрывая пальто маленького щенка, оббегает все комнаты и, найдя Намджуна перед телевизором, помещает ему его прямо в руки.       — Т... ты с ума сошёл, что ли? — от неожиданности Намджун опрокидывает тарелку с чипсами. Он выпрямляется в кресле, упираясь руками в подлокотники. — Это ещё что такое? — высоким от удивления голосом спрашивает Намджун и смотрит в лицо запыхавшегося Чимина, у него красные от мороза щёки, он освобождает шею от шарфа.       — Я купил мопса! В трёх часах езды! Поэтому!.. Поэтому! — он пытается отдышаться. — Поэтому так поздно!       — Нахрена? — Намджун смотрит и не притрагивается, мопс обнюхивает его.       — Ты же сам... говорил... — стягивает пальто, — что хочешь собаку. — И Чимин присаживается на колени, гладит щенка. — Он такой крутой, такой милый, такой!.. Я сейчас его съем.       — Когда я такое говорил?!       — М?       — Когда я говорил про собак? Когда я вообще говорил, что хочу себе домашнее животное? Максимум, на что я способен, – это держать в террариуме черепаху или медузу.       — Да недавно совсем. Мы тогда по телику выставку собак увидели.       — Бля я просто сказал, что в детстве хотел. Нахуя мне щас-то собака? Сдай её, ты с ума сошёл?       — Тебе не нравится? — он замирает в одном положении, прекращая ласкать щенка, у него тускнеет взгляд, становится серьёзным, губы не изображают прежнюю улыбку. Он ожидает. — Как же я её обратно сдам?       — Да мне похрен. Выкинь, утопи, перепродай. Это ответственность большая, чепуха полоумная.       Намджун за это время изучил Чимина, не целиком, но большую часть он осилил. И он знает, что у него на уме прямо в этот момент: как только поступит команда, он поторопится её выполнить. Он попробует возразить, но потом только возьмёт собаку в руки и унесёт её обратно. Для Намджуна такое поведение – это ненормально, с запахом жути и чего-то опасного. Такие люди очень преданные, но как только одна из шестерёнок вылетит из механизма, как только луч света осветит его тёмный угол в голове, он совершит что-то ужасное. И там уже остаётся либо признать свою ошибку, либо убить.       Они продолжают молчать.       Намджун вдруг представляет, как Чимин набрасывается на него, и тогда он бьёт его в качестве самообороны, обхватывает его голову и несколько раз мощно ударяет по стене. Полиции он скажет, что это был очередной приступ. Но если Чимин прикончит его во время сна? А если он свяжет его и будет пытать током? А если он выпотрошит ему лёгкие и заставит посмотреть на них изнутри? Намджун трясёт головой. Он просто пересмотрел телевизор.       И всё же его поведение остаётся неприятным. Он буквально вынужден во всём контролировать его. Поэтому Намджун становится настороженным. Иногда дело доходит до крайностей. Из последнего случая Намджун вспоминает, как сказал, что Чимин немного перелил соевого соуса, и тогда тот тут же опустошил всю кастрюлю и начал варить новый суп. Но Намджуну не даёт покоя один вечер: Чимин снова клялся, что больше никогда не повторит прежней ошибки, как было с Сокджином, он сильно и громко ревел, тогда Намджун разозлился и сказал ему прекратить плакать. Он никогда не видел, чтобы люди так быстро менялись в эмоциях. Буквально хлопок – и на лице Чимина эмоциональный штиль. Истерику выдавали только красные нос и глаза. С одной стороны – это преимущество, но с другой стороны это ставит под сомнение человеческую натуру. Если он может с таким мастерством контролировать свои эмоции, то возникает вопрос: а есть ли правда в этих эмоциях? В такие моменты в нём раз за разом отмирает что-то человеческое.       Нет, это продолжаться больше не может, такими темпами Чимин просто забудет, кто он такой, и границы его личности, очерченные мелом, просто сотрутся, как под тысячами ботинок.       — А тебе нравится?       — А мне что? Ты сам скажи, нравится или нет.       — А ты сам решить не можешь?       — Могу. Но твоё мнение важнее. Тем более, это же для тебя подарок.       — Я ничего не стану говорить. Хочешь – оставляй, не хочешь – уноси обратно, хочешь – утопи. — Щенок спрыгивает с колен Намджуна и залезает за шкаф. — Прекрати перекладывать на меня всю ответственность, — строго замечает Намджун. В лице напротив ещё нет ни одного намёка на неисправность одной из шестерёнок, но это получается, что Намджун должен будет приглядываться к Чимину каждый раз? Что их отделяет от ножа в височную часть?       — Я не перекладываю... ты ведь любишь, когда тебя слушаются... — он оправдывается.       Намджун не считает себя манипулятором, он время от времени использует что-то подобное для своей выгоды, но это что-то несерьёзное. И один из признаков, по которым Намджун понял, что Чимин – идеальная жертва для манипуляций, это то, что он вечно оправдывается. Ищет оправданий, и это выглядит как повод для очередного обвинения. Каким образом Чимин превратился в это?       — Все любят, когда кто-то делает так, как ты этого хочешь. Но это не говорит о том, что ты должен прикончить свою точку зрения, пока эта точка зрения существует, она имеет право быть услышанной, это определяет твоё сознание. Боюсь, скоро ты дойдёшь до такого состояния, что превратишься просто в какую-то барахолку с человеческими функциями.       Чимин опускает голову, глядя на свои носки, а затем смотрит на Намджуна из-подо лба. Этот взгляд нельзя назвать гневным или безразличным. Он хочет высказаться против, но не высказывается – привычка угождать. Чимин может иногда ставить условия, может что-то потребовать, но в последнее время он делает это всё реже и реже (блять, вот надо ему было с тем утырком трахаться, и мне это покоя не даёт, и он себя виноватым чувствует и ведёт себя так… жалко). Он уже требовал, чтобы Намджун бросил курить и взялся за учёбу, но дальше слов это никуда не зашло. Намджун всё так же выкуривает половину пачки и ходит на ночные смены на заправку, а днём спит или смотрит телевизор.       — Ты подумай только: ты, мать твою, ушёл из юридической фирмы, когда я всего лишь однажды заикнулся о том, что ты задержался там на час. Если ты не прекратишь так поступать, — недовольный изгиб рта на лице Чимина делает намёк на ещё одну какую-то нераскрытую эмоцию. Его кулаки сжимаются. — Я начну предпринимать какие-нибудь действия. Ты не находишь себя жалким? Удивлён, как ты с такими изменениями внутренними ещё не поправился. Мне похрен, будешь ты жирным или нет, но мне на это будет стрёмно смотреть. Ну, на то, к чему ты себя привёл. Да похуй.       Кулаки расслабляются. Интересно, если бы там было лезвие, он смог бы?       — Я тебя расстроил? — он искренне переживает, прикасается к ладоням Намджуна, оглаживает их.       — Блять, Чимин, — Намджун вырывает свои ладони из пальцев Чимина и встаёт с кресла. — Всё нормально, я же сказал, хочешь собаку – оставляй. Я не буду против псины. Да и мопсы, знаешь… забавные такие. Но, сука, дорогие в уходе и лечении.       — Ты злишься на меня...       — Да не злюсь я! Ты отлично знаешь, каким я бываю, когда я зол. Не доводи до точки кипения. И уж тем более я не злился бы на тебя в этой ситуации. Я бы злился на твою манеру жить. Как ты вообще с такой установкой смог добиться подобных успехов? Ты забыл? Тебя же на обложке журнала печатали! Вспомни, каким ты раньше был – сильным и независимым. А сейчас... — Намджун тяжко вздыхает и упирается руками в бока. — Возвращайся к прежнему состоянию.       — А если я скажу, что устал от такого образа?       Намджун, озадаченный, смотрит в занавешенное окно. Он раскрывает занавески и наблюдает, как снег порошит и покрывает сугробами весь город. Как можно устать от того, что ты ни в ком не нуждаешься в этом мире?       — Если бы ты не встретил меня, что бы ты делал? — задаёт вопрос Намджун, не прекращая смотреть в окно. Он уже не видит картины перед собой, он задумывается, и перед глазами всё размывается.       Чимин молчит. Он не знает. И он не знает, как смог продержаться так долго.       — Ты бы, мать твою, стиснул зубы и ебашил. Любовь всегда слабость, и она довела тебя до такого состояния. Ты бы даже не задумался. А что если ты в какой-то момент поймёшь, что из-за чувств ко мне потерял что-то ценное? Однажды ты можешь разочароваться и во мне, и в том, чего ты достиг в конце концов. А у меня нет совершенно никакого желания становиться чьей-то причиной краха. Подумай над этим. Может, тебе тоже никто в этом мире, кроме тебя самого, не нужен? В этом преимущество.       — Я так люблю тебя, Джун, — с придыханием признаётся Чимин, он возвращает Намджуна обратно в кресло, целует его в лоб и, сбрасывая зимнее пальто, устраивается между его ног. — Но не люблю, когда заставляю тебя огорчаться. Ты ведь простишь меня?       И он снова, кажется, ничего не понял.       — Чимин, не сейчас. Я что-то... устал. Иди переодевайся, — Намджун мягко отталкивает Чимина, когда тот начинает развязывать узел на домашних штанах, он удивлённо смотрит на парня.       — Отъебись. Я не злюсь на тебя, понял?       Даже если Намджун получит на руки очередной туз, Чимин всё равно однажды что-то перевернёт в своей голове. Он устроит внутри себя революцию, приведёт всё к анархии, но переубедить его никто не сможет, потому что у него есть свои убеждения – единственное, что осталось от прежней стали, и убеждения эти заключаются в любовной каторге.       Их взаимоотношения и вправду странные, думает Намджун. Ещё несколько лет назад он не думал, что придёт к чему-то подобному, и он боится предположить, что ожидает его и Чимина впереди. Он, если быть откровенным, не особо любит покорных людей, но и своевольных не переваривает. И в присутствии Чимина иногда начинает скучать, но в любом случае в остальное время его компания ему довольно приятна. Есть в нём что-то такое. Может быть, Намджуна привлекает тот факт, что шестерёнки Чимина не так и надёжно крутятся на своих местах?       — Просто будь собой, хорошо? — советует, не приказывает, потому что его тошнит от этого слова. — Да, ты иногда ведёшь себя как шизик, вот эту сторону можно понизить до минимума. Если ты не хочешь, чтобы люди видели в тебе только удобного человека, веди себя так же, как и прежде. Не забывай, в чём твои преимущества. Я знаю, ты винишь себя в том, что когда-то с кем-то там переспал. Я даже имени его не помню. Но я повторюсь: мне абсолютно похуй. Избавься от своей услужливости. Думаешь что-то – говори сразу. Хочешь послать – посылай. Не хочешь ебаться со мной – не ебись. Иначе никакой свободы, главное – рамки видеть и осознавать последствия. Вот если ты захочешь убить человека и убьёшь его, то тут, как бы сказать, несостыковка выходит. Ты же личность. Ну, личность кривая, иногда ты...       — В этом проблема, да?       — Да. Поработай над собой. Осанка у тебя испортилась, позвонки выступают. Разговаривать ещё как будто разучился. Не знаю, у тебя бессвязные предложения иногда выходят, ты словно где-то в облаках витаешь. Короче, прекрати тупить.       Щенок лает, вылезая из-за шкафа. Он бежит к Чимину и встаёт лапами ему на ботинки. Чимин искренне и широко улыбается.       — Я всё равно буду любить тебя. Этот факт не изменить.       — И как назовёшь?       И он прав. Намджун признаётся – всё равно будет любить. Его самостоятельный осознанный выбор. Каким будет Чимин «самим собой», Намджун совершенно не представляет. Он даёт это напутствие почти что наугад, вслепую. Да, он знает манеры Чимина, может предположить, как он начнёт действовать, но с тем, что хранится в Чимине за семью печатями, он не знаком. Он не знает, что его и Чимина ожидает впереди, не знает, к чему приведут их взаимоотношения, построенные на тонком каркасе из односторонней любви. Намджун больше не хочет ни думать, ни предполагать, ни прогнозировать – он шагает вперёд, надеясь, что в конце его ожидает спокойствие.       — Знаешь, если у тебя однажды шарики за ролики поедут, то я тебя сразу в психушку сдам.       — Ладно. Ты же это сделаешь из добрых побуждений.       — Как знать. И помирись уже с Чонгуком, наконец, — говорит Намджун, он осознаёт, что если они не начнут разбавлять свою жизнь посторонними лицами, то они переплетутся слишком сильно и тесно, настолько крепко, что им будет тяжело без присутствия друг друга, потому что привычка для Намджуна – это всегда сильнее личности.       — Ты очень заботливый, Джуни. Люблю тебя. Однажды, интересно, я услышу что-то такое от тебя в ответ?       «Он молчит, а если молчит, то это хороший знак! Этот щенок помог нам сблизиться».       Намджун закатывает глаза. Никогда и ни за что, Чимин. Я просто удивляюсь тому, как ты всё ещё продолжаешь надеяться. У тебя такой странный жизненный опыт. Ты даже не представляешь, насколько сильно ты ошибаешься в своих надеждах.       Может быть, он когда-нибудь решится прекратить своё бессмысленное существование, но пока что у него есть только вера и сомнения. Пока они рядом друг с другом, у них есть какой-то стимул, убрать из их формулы одно из двух составляющих – и получится ноль. Чимин чувствует себя впервые в жизни таким нужным, даже если это самообман, а Намджун чувствует себя не таким одиноким. Чимин, поднимая щенка на руки, думает: «Это навсегда».

Конец.