Заплесневелый кофе

      На рассвете со скрипом в загнанном сердце раскрывается дверь. Чимин, еле дыша, заходит. Закрывает. Застывает. Заслушивается. В голове шум, и поверх него наслаиваются чужие голоса из телевизора. Значит, у Намджуна сегодня выходной.       И о чём он только думал?       Он заходит сначала на кухню, находит посуду на том же самом месте, здесь ничего не поменялось и не сдвинулось с места. Пепельница на подоконнике заполнена до краёв. Чимин виновато закусывает нижнюю губу.       Что же им делать?       Чимин пропитывается запахом сигарет. Он раскрывает форточку, кашляет, обходит каждую комнату, не решаясь зайти только в ту самую. Как прийти в себя, если возвращаться в себя совсем не хочется? Кусая ногти, он всё же оказывается на диване рядом со спящим Намджуном, а по каналу крутят утренние новости, которые он ненавидит; Чимин отключает телевизор, укладывается ему на грудь, прислушиваясь к замедленному ритму сердца. Ему нравится лежать у него на груди, чаще всего он удивляется объёму его лёгких, с ним комфортно в этом положении, Чимин чувствует себя в безопасности, особенно когда Намджун приобнимает его, прижимая к себе. В такие моменты они почти никогда не ссорятся, и когда они лежат вместе, Чимин готов отдать всё, чтобы они так провели всю жизнь.       Да, вот так, так правильно. Чимин съёживается, вспоминая прикосновения Сокджина. Так грубо. Он умылся и почистил зубы уже трижды, но ему всё равно кажется, что от него пахнет алкоголем. Он смотрит на настенные часы. Половина девятого, Намджун просыпается обычно ближе к обеду или чуть позже. Чимин чувствует себя хрупким после такого изнуряющего путешествия. Переполненный чувством вины и любви, он задаёт себе вопрос: а требовалось ли идти к Сокджину? Для чего? Чтобы подтвердить свою непреданность? Знал ли он, чем закончится их встреча? Мог предположить. Он ведь всегда понимал, что чем-то привлекал Сокджина.       Чимин, утомлённый, ненадолго засыпает, а просыпается уже от того, что кто-то касается его – это Намджун перекладывает его на подушку, чтобы встать с дивана. На этот раз он просыпается с крепким желанием покурить, а потом справить нужду, потому что перед сном выпил несколько кружек кофе (надеялся не уснуть). Он не до конца понимает, что с ним происходит, но за эту ночь он засыпал два раза на полчаса, и два раза ему снилось, как Чимин заигрывает с неизвестными людьми прямо у него на глазах на том диване в вип-комнате. Ему было тошно, что Чимин проникает в его сновидения. Это было нечестно. И раздражало так, что хотелось почесать лёгкие изнутри, зуд помогали снять сигареты.       Чимин мгновенно раскрывает глаза и крепко хватает Намджуна за руку, и тот пугается такой реакции.       — Намджун.       — М?       — Простишь меня?       — Это ещё за что? — хриплый после сна голос. Он не помнит, что ему снилось. Он, уставший, смотрит на Чимина, который вымотан точно так же.       — Я... я, знаешь, врать не люблю! Хочу, чтобы ты знал, что я был у Сокджина.       — Ну, был и был, в чём проблема? Ты человек свободный.       — Нет-нет, ты не понял, я провинился перед тобой.       — Всё я прекрасно понял, — он кривится в лице. Намджун прекрасно всё понимает. Он знает, что Чимин не завёл себе за последний год ни одного друга, он знает, что Чимин терпеть не может клубы. Поэтому оставалось два варианта: либо квартира, либо отель. Поскольку Чимин любит делиться с кем-то своим горем, то он точно выберет первый вариант. А поскольку с Чонгуком он не общается, то остаётся только Сокджин, и это, признаться, не давало Намджуну покоя.       — И... и ты ничего не скажешь? Я же так виноват перед тобой, — он опускается на пол и усаживается на колени. — Почему ты так относишься к этому? Я не важен для тебя? Я бы понял, если бы ты ударил меня, но твоё молчание я понять не могу.       — Зачем? Вот скажи мне: зачем?       Чимин безмолвно раскрывает рот.       — Я не вижу смысла кричать. Я не вижу смысла бить. Опять орать друг на друга, доказывать. Я же говорил: мне похрен, с кем ты кувыркаешься, — в его голосе чувствуется взлёт высокомерной обиды. — Поэтому давай просто забудем, сделаем вид, что ничего не было.       — Но...       — Чимин, пойми: мы с тобой не в отношениях, чтобы выяснять за преданность.       — Не в отношениях?       — И не в браке, — продолжает Намджун, постепенно высвобождая свою руку. — Типа, да, мы живём вместе, занимаемся сексом, ты пытаешься как-то переделать меня, и всё прочее, но по факту мы друг другу ничего не должны. С кем ты ебёшься на другой стороне – это чисто твоё дело, я всё равно занимаюсь сексом с презервативами.       — А ты любишь меня?       — Ты неисправим.       И этот ответ его устраивает. Раньше Намджун мог кулаком ответить на такой вопрос, мог выгнать из дома, мог накричать, а сейчас он уже, наверное, принимает тот факт, что что-то испытывает к Чимину. Хотя почему он надеялся услышать какой-то положительный ответ после его измены? Он любит Намджуна, и он любит тот факт, что они почти всё своё время проводят друг с другом и что Намджун спит только с ним, несмотря на его угрозы найти себе кого-нибудь другого. Чимин думает: это потому, что Намджуну нравится спать с ним. Намджун пытается убедить себя: это потому, что ему лень искать кого-то другого. И уже за это Чимин готов боготворить его.       — Так ты расскажешь, что было в тот день? — Чимин не сдерживается и задаёт вопрос, который мучал его на протяжении всех кварталов. Намджун закуривает в этот момент и задумывается, глядя в занавешенное окно, он раскрывает его, зачёсывает волосы назад, открывает форточку.       — Какой «тот»?       — Тот день. Хосок на что-то намекнул.       — Нашёл, кому, нахрен, верить.       — Намджун.       — Да что?       Намджун тяжко вздыхает, долго молчит, снова взвешивая все «за» и «против» и разглядывая небо. Может, стоит раскрыть ему правду на этот раз? Небо непроглядное. Если он обманет его, то у Чимина возникнет новое чувство вины, подкреплённое его безумным влечением к Намджуну, и тогда всё станет сложно. Если он скажет правду, то чёрт знает, как он отреагирует, и тогда всё станет ещё сложнее.       — Я же сказал: ничего не было.       Чимин, закусывая нижнюю губу, разглаживает ладонью постельное бельё, постыдно опустив взгляд.       — Но почему он говорил что-то про клофелин?       — Ну... — Намджун чешет грудь, сбрасывая пепел в форточку. Солнце блеклое. Его не растворишь в кофе. — Он просто считает, что раз ты работал в клубе, то употреблял что-то.       — Почему? — искренне удивляется Чимин.       — Многие, кто работает в заведениях подобного формата, подсаживаются на скорость. Винт здорово помогает долго держаться на ногах, правда, потом последствия от марафона не очень приятные. Ну, в общем, вот так.       — А ты говорил ему, что это неправда?       — Конечно, — Намджун закуривает вторую. — Он такой человек, тяжёлый. Его сложно переубедить.       — А тогда что значила это фраза? Как же ты сказал?.. «Я ему ещё ничего не говорил».       — Хм. Я же тебе не рассказывал про тот день, когда ты меня на кухне увидел с синяком. Это я с Хосоком подрался, ну, знаешь... он неприятные слова говорил.       — Про тебя?       — Про тебя.       Чимин смущённо краснеет и, выдавая улыбку признания, опускает голову. Если бы не Хосок, то их жизнь продолжала бы идти вот таким же маршрутом? Что ж, возможно, такому положению стоит радоваться: по крайней мере, Чимин ненадолго забудет о своём стремлении перестроить Намджуна и поменять его жизнь. Удачно, что Чимин не держит связь с сотрудниками из прошлого бара, он никогда не узнает, что же произошло той ночью. У Чимина ведь жизнь по наклонной пошла и только сейчас приобрела какую-то стабильность, которую нарушать нельзя. Он пропускает всё произошедшее через фильтр размышлений.       — Если я говорю так, значит, так оно и было. Уж, наверное, ты больше поверишь мне, чем пьяному социопату, так ведь? — Намджун докуривает вторую сигарету, подходит к Чимину, цепляет пальцами его подбородок, поднимает голову, смотрит ему в лицо. — Я спрашиваю: так ведь?       Намджун только сейчас понимает, что Чимин не сделал ему ни одного замечания по поводу сигареты.       — Ты прав.       — Вот именно, — с удовлетворением говорит Намджун, он нежно оглаживает щёку Чимина, а затем замечает возле кадыка засос. Лицо становится хмурым. И что, приятно тебе было трахаться со своим обожаемым Сокджином? Ты ведь не просто так общаешься с ним и поддерживаешь с ним связь? А может быть, ты поёбывался с ним время от времени, а сейчас вдруг решил сознаться, потому что никак не смог бы оправдаться? Мало тебе одного члена, так ты решил и второй забронировать. Блять, как представлю, как ты валяешься под кем-то и позволяешь пользоваться собой. Это ёбаное пятно на шее. Блять. Оно не даёт не покоя. — Пойдём есть, я охуеть как проголодался, только сейчас это понял, со вчерашнего вечера не ел.       Чимин ловит этот взгляд на своей шее, и ему становится не по себе. Он знает, что Сокджин оставил там след. Нарочно или случайно?       — Ещё хотел спросить, — уже на кухне вспоминает Намджун, усаживаясь за стол, пока Чимин вынимает продукты из холодильника, — помнишь тех двух девчонок, которые работали с тобой на последней твоей смене?       — Ага.       — А они сёстры?       — С чего ты вдруг задался таким вопросом? — удивляется Чимин и, выпрямляясь, смотрит на Намджуна. — А вообще, нет, вроде. Даже не двоюродные.       — Хрен знает, похожи чем-то.       — А они, вроде, у одного пластического хирурга себе нос делали.       — Кстати, может быть.       Они ненадолго замолкают: Чимин занят размышлениями о засосе и еде, а Намджун переосмысливает свой ночной анализ. Почему-то он был уверен, что Чимин пошёл именно к Сокджину. А если он вдруг решил возродить связи с Чонгуком на фоне ссоры?       — Ещё хотел спросить. Ты мне не рассказывал, почему ты перестал общаться с Чонгуком.       Чимин выкладывает продукты на стол, ещё раз проверяет всё, задумывается, а потом смотрит Намджуну в глаза, в молчании.       — Не хочешь рассказывать?       — Там долгая история. Но если быть кратким, то он просто пытался помочь мне. Когда... случилась та история, мне было совсем плохо, я подвёл своих сотрудников, и мне пришлось объявить себя банкротом, я сорвал очень много сделок, потому что пил и не мог даже сесть в машину. — Чимину стыдно вспоминать про тот период, особенно ему стыдно за то, что на его состояние повлияла именно невзаимная любовь к Намджуну. Он не хочет показывать ему свои уязвимые места, потому что привык не делать этого, но Намджун и так знает, что Чимин теряет голову от него. — Чонгук был безумно зол на меня из-за этого, — Чимин моет руки и завязывает фартук. — Он пытался вразумить меня, мы с ним даже подрались как-то. А потом насильно в психушку повёз, я это понял, когда в навигаторе случайно адрес увидел. Он был за рулём. И... я так сильно взбесился из-за этого, что накинулся на него, мы в аварию попали. Никто не пострадал, и я убежал. Чуть позже мы встретились с Чонгуком снова, и он сказал, что у него больше нет сил терпеть это. Мы решили, что нам больше не стоит общаться. Знаешь, это было так больно – потерять двух людей, которые продолжают жить с тобой в одном городе в одно время. Так тошно было. Я скучаю по нему.       — Согласен. — Немного совестно. — А почему ты не попытаешься с ним связаться?       — Думаю, он не захочет. Он мне тогда ясно дал понять, что ни за что не примет мой выбор, если я всё же останусь с тобой.       — Жёстко. Что-то мы оба с тобой без друзей остались.       — Только твой друг оказался полным дерьмищем, — замечает Чимин.       — Такое время щас. То есть ты даже в теории не рассматриваешь ваше примирение?       — Возможно, чуть позже, когда мы с тобой встанем на ноги и сможем доказать, что он ошибался... тогда я очень хотел бы связаться с ним. Я действительно хочу, чтобы наша дружба продолжилась.       — Звучит неплохо.       — Я тоже так думаю! — Чимин берёт кусок говядины и начинает её резать на тонкие куски. — Но мне теперь не даёт покоя эта ночь...       — Хватит. Мы же уже всё обсудили. — Намджун падает на спинку стула и, закинув руки за голову, смотрит в потолок. Или на потолок. Или я смотрю под потолком?       — Я не могу сделать вид, будто бы ничего не было, — с волнением проговаривает Чимин, у него начинают слезиться глаза, и он боится, что порежет себя ножом, поэтому начинает резать медленнее. — Как я смогу спокойно спать после этого? Я ведь и вправду думал, что ты что-то сделал со мной в тот день. Когда я тогда очнулся, я не понимал, как так может быть, что я не помню целую ночь...       — Хватит уже, — раздражается Намджун.       — Нет, Намджун, давай поговорим об этом. Обычно, если я напиваюсь, то я всё равно какие-то отрывки помню, — Чимин нарезает говядину полностью, ставит сковороду на плиту, выливает масло, дожидается. — А тут полностью пусто, и я был очень напуган, когда проснулся у тебя, потому что столько бессонных ночей я клялся, что никогда больше не буду искать встреч с тобой, лишь бы вселенная позволила мне забыть тебя и подарить мне сон.       — Хватит! Зачем ты морочишь себе голову?       Чимин вынимает из холодильника кочан капусты, промывает, отламывая листья, и нарезает на доске.       — Я просто пытаюсь объяснить тебе, почему был так разозлён на тебя прошлым вечером.       — Да мне похрен, Чимин. Серьёзно. Что было, то было.       Намджун начинает сильнее раздражаться. Чимин продолжает свои рассуждения, и Намджун переживает, что случайно скажет что-то лишнее, и тогда он догадается или самостоятельно придёт к логическому заключению. Но ещё больше Намджун не хочет поднимать эту тему, потому что она крутится вокруг того, что в конечном итоге Чимин, который клялся в вечной любви и преданности, переспал с каким-то мудаком, по-другому я его назвать не могу. Я его лично не знаю, но, бля, хочу харкнуть ему в рот.       — Я подумал, обдумал, всё соединил в голове, и не знаю... мне такой бред пришёл в голову. Я подумал, что это ты клофелин подмешал, чтобы... ну, чтобы мы переспали с тобой.       — Побойся бога, хуетолог! Я ещё никогда не был вынужден прибегать к таким методам, чтобы просто тупо потрахаться!       Чимин смеётся в ладонь, затем выкладывает ломтики говядины и обжаривает их на сильном огне. Он решил приготовить куксу, потому что это первое, что пришло ему в голову, когда он увидел содержимое холодильника. Пока говядина обжаривается, он добавляет в сковороду капусту и специи и начинает тушить.       — Надо же до такого додуматься. Просто смирись, что ты не умеешь пить, — утверждает Намджун, разводя руки в стороны. Как хорошо, что он не решил дальше доказывать эту теорему. Теорема Чимина. Теорема Чимина об изнасиловании. Звучит отстойно. Интересно, задумывается Намджун, а сможет ли он и дальше спокойно жить и не говорить всей правды Чимину? Спустя годы в нём завоет совесть? Возможно, что нет. Он в молчании смотрит на Чимина возле плиты и думает о том, что он всё же рад, что всё закончилось именно так.       Что Чимин вернулся домой и принёс извинения. Только вибрирует эта настойчивая мысль о его ночи, проведённой в чужой постели. Намджун задумчиво чешет подбородок.       Надо побриться.       Лень.