Perfect / Идеально

      Проходит примерно пятнадцать лет с момента окончания войны, прежде чем Нарцисса снова оказывается в окружении Гермионы Грейнджер. Что ж, «снова» может быть небольшим преувеличением. Для начала, не то чтобы они когда-либо вращались в одних кругах, до или после падения Тёмного Лорда. По правде говоря, они были не более чем случайными знакомыми, если не считать довольно травматичное испытание в гостиной Нарциссы, и у них никогда не было ни причины, ни повода для контакта помимо брошенных друг другу радушных взглядов, когда их пути случайно пересекались после того, как всё утихло.       Это случалось всё чаще в последнее время — пересечение их путей, имеется в виду — с тех пор, как Гермиона вернулась в Британию после целого десятилетия, проведённого в путешествиях по миру. К этому моменту Нарцисса странным образом влилась в совершенно отличное от привычного ей общество, всё благодаря Андромеде. В компанию, где полно художников и исследователей, звёзд квиддича и знаменитостей, как чистокровных, так и маглорожденных.       Она точно помнит момент возвращения Гермионы во время одного из маленьких званых вечеров Драко — на самом деле, это была настоящая вечеринка, которая продолжалась до самого утра, собрав больше людей, чем она хотела бы видеть в одном помещении. Золотая Девочка Гриффиндора вошла с важным видом (потому что, видимо, Гермиона Грейнджер теперь такая: гордая и уверенная), спускаясь по откровенно нелепой вычурной лестнице Драко с непринуждённостью в походке, которая не выдавала ни намёка о тех десяти годах, проведённых вдали от дома.       Десять лет назад присутствие Нарциссы на подобном вечере было бы немыслимо: это было слишком богемно для её прежних вкусов. Но сейчас, по-видимому, она больше, чем просто светская львица: она филантроп, покровительница искусств и так далее и тому подобное. Кем бы Нарцисса ни была в эти дни, этого более чем достаточно, чтобы легко — поразительно легко — попасть на орбиту Гермионы Грейнджер, как будто это ничего не значило. Ничего существеннее короткого «привет» или «как поживаешь» и... Мерлин, волосы шатенки, что, были коротко подстрижены под этой массой кудрей?       Нарцисса мало что знает о времени, которое Гермиона провела в отъезде, ничего вне слухов об исследовании оборотней в Бразилии или о путешествиях с монахами-волшебниками в горах Гималаев. Она не читала её книги, которые, разумеется, разошлись как горячие пирожки после возвращения Гермионы, и знаете что, возможно ей стоит начать читать их. Но она узнаёт всё о приключениях шатенки: от полётов на гиппогрифах в Украине (правда?!) до изучения древней магии в подводных катакомбах у берегов Испании. Гермиона рассказывает обо всём этом с искрой в глазах и искренним смирением, которое, по правде говоря, проделывает с Нарциссой такие вещи, которые делать абсолютно не должно...       Они оказываются в постели очень скоро после их встречи — не на той первой вечеринке, потому что у Нарциссы, несмотря на все изменения, всё ещё есть стандарты, но на следующей сразу после, организованной не кем иным, как Молли Уизли. Нарцисса совершенно ослеплена бордовым костюмом гриффиндорки, под которым надет прозрачный топ, и её притягивает как мотылька к пламени из-за мельчайшего намёка на чёрный бюстгальтер.       Если бы она не видела Гермиону, когда та вернулась, Нарцисса приняла бы эту девушку — женщину — за ту, которую можно легко смутить; возможно, за ту, которая возилась бы вокруг с головокружением и неуверенностью. Даже после того, как Нарцисса стала свидетельницей преобразований шатенки, которым та подверглась за десятилетие (это что, татуировка, перекрывающая шрам от Беллатрикс?), она никогда бы не подумала, что Гермиона Грейнджер была сильной, уверенной... Ну, этой берущей всё в свои руки личностью, которой она себя показала. И внутри, и за пределами спальни.       «Это обернулось приятным сюрпризом», — размышляет она, лежа на спине и закинув ноги на неожиданно мускулистые плечи шатенки (татуировкой оказался замысловато выполненный феникс, тянущийся от запястья Гермионы до самой лопатки), чувствуя загрубевшие от мозолей пальцы, раздвигающие её с нежностью и искренним восхищением.       — Прекрасная, — шепчет Гермиона, покусывая её бёдра, удерживая их на месте этой сильной, покрытой тату рукой, прижимая Нарциссу к матрасу. Гермиона, кажется, необычайно счастлива просто быть полезной в эту первую ночь, изучая каждый дюйм алебастровой кожи своим языком, бормоча восхваления, переводя Нарциссу через край тысячу раз за несколько часов.       Другой сюрприз заключается в том, насколько хорошо маглорожденная может читать Нарциссу, будто её тело — открытая книга, готовая быть поглощённой этим небезызвестным книжным червём. И её действительно поглощают — исправно, тщательно и часто. Гермиона догадывается об особом, постыдном маленьком секрете, который Нарцисса держит близко к сердцу, почти сразу после их первого раза. И в тот момент, когда Грейнджер начинает использовать это в качестве преимущества, Нарцисса задаётся вопросом, не прыгнула ли она выше своей головы.       Конечно, она забывает эту мысль, как только та приходит ей в голову, потому что она всего лишь человек, и существует не слишком много вещей, на которых можно сосредоточиться, когда тебя начисто пожирают. Не остаётся никакого пространства для рациональных мыслей или даже для тени смущения. Не тогда, когда Гермиона вытворяет такое своим языком.       Дыхание Нарциссы сбивается, когда зубы слегка касаются её тазобедренной кости, и она чувствует ухмылку Гермионы в том, как дёрнулись полные губы на её коже. Дыхание шатенки горячее и влажное напротив её плоти, и если этого недостаточно, чтобы у Нарциссы закружилась голова, тогда с этим определённо справляется то, как расширяется ухмылка Гермионы, когда она упоительно медленно наполняет её тремя пальцами, особенно с тяжёлым шёпотом, посылающим дрожь по её позвоночнику.       — Вот так, — голос Гермионы хриплый, глубокий и неровный, и это так же сильно, как и разведённые немного пальцы, заставляет Нарциссу выгнуться на матрасе с хныканьем. — Ты такая великолепная, Нарцисса. Такая идеальная, ты так охотно меня принимаешь.       Взгляд Нарциссы встречается с ореховыми с золотистыми крапинками глазами Гермионы, и шатенка пользуется возможностью в этом контакте, чтобы добить её.       — Ты так хороша.       Вот и всё.       Это заставляет Нарциссу чувствовать себя абсолютно расплавленной изнутри, посылает взрывную электрическую волну от её головы до самых пальцев ног, высвобождая туго натянутую спираль жара в животе, заставляя её глаза закатиться назад в череп.       Она должна была бы смутиться из-за этого. И точно бы это сделала, если бы не чувствовала себя так дурманяще, так греховно хорошо. Нарцисса не привыкла к комплиментам, она привыкла к пустой лести и фальшивому восхвалению — возможно, она хочет винить в этом жизнь, проведённую в борьбе за одобрение её матери. И Нарцисса недолго думает об этом с небольшим смущением, а затем с некоторым язвительным злорадством, когда Гермиона берёт её на четвереньках на кровати отеля, расположившись позади и заполняя её четырьмя пальцами, всё это время шепча о том, насколько она хороша и идеальна. Если бы только Друэлла Блэк могла видеть свою дочь сейчас.       Гермиона, в свою очередь, в несомненном восторге от своего маленького открытия, и это заметно. Или, скорее, она показывает это Нарциссе, и довольно умело, прижимая ту к запачканной кабинке в грязном пабе, пока в уборной находятся другие люди.       — Тебе придётся быть тихой, — хрипло и так, так горячо шепчет она, пощипывая губами мочку Нарциссы. — Не хотелось бы, чтобы кто-то тебя услышал, как бы красиво ты ни звучала.       Одна рука тянется к горлу Нарциссы, давление практически не ощущается, но даже простой намёк на него заставляет Нарциссу сухо сглотнуть от прикосновения Гермионы. И пока эта кисть покоится там, другая быстро расстёгивает её брюки и с точностью лазера находит клитор. И в кратчайшие сроки Нарцисса видит звёзды, почти упуская момент, когда Гермиона тихо восхищается тем, насколько она мокрая, только для неё.       Нарцисса проглатывает свой стон, чувствуя себя упоительно греховно под давлением руки Гермионы на горле, и переживает оргазм, до которого шатенка доводит её в полной тишине. Она преодолевает содрогания и трепет, отрывая взгляд от Гермионы только тогда, когда гриффиндорка целует её в челюсть с довольной ухмылкой и мягким шёпотом:       — Хорошая девочка.       Голова Нарциссы со звуком ударяется о кабинку, и она слишком теряется в блаженстве, чтобы беспокоиться о том, как сильно Гермиона влияет на неё.       Это не проблема, совсем нет. На самом деле, это прямая противоположность проблеме, и у Нарциссы не осталось чувства самосохранения, чтобы даже пытаться отрицать, что ей это нравится. Нет, более того — она жаждет похвалу от Гермионы, как наркотик, и что бы там ни происходило между ними, всё это слишком хорошо для неё складывается, потому что Гермиона, кажется, только и счастлива ублажать.       Она ублажает, даже когда это Нарцисса стоит на коленях перед Гермионой, а Грейнджер держит её за волосы и получает удовольствие, направляя слизеринку туда, где нуждается в ней, заглядывая глубоко в её глаза и тяжело дыша, пока Нарцисса проникает языком внутрь и гудит от того, насколько она совершенна на вкус.       — Вот так... Такая хорошая девочка, Цисси.       Это задевает что-то в Нарциссе — что даже в середине оргазма Гермиона непоколебима и умудряется обычными словами послать острое удовольствие через её плоть. Но в итоге Нарцисса не находит причин жаловаться, особенно когда Грейнджер возвращает услугу, поднимая её на кухонный стол их номера и вылизывая до беспамятства, всё это время издавая стоны о том, какое она великолепное, идеальное создание.       Всё становится только лучше каким-то безумным, таинственным образом, когда они прекращают скрывать то, что бы там между ними ни происходило, и Гермиона начинает просто... брать Нарциссу за руку или целовать прямо в губы на виду у их друзей и семьи (к полному ужасу Драко и абсолютному восторгу Андромеды). Потому что теперь все знают, что у них что-то есть, так что Гермионе не приходится выдумывать предлог, чтобы увести Нарциссу прочь или последовать за ней в укромный уголок ровно через пять минут после того, как та исчезает из толпы. Нет, сейчас Гермиона имеет возможность беспрепятственно обвить талию Нарциссы, позволить своей руке, почти переступая черту приличия, зависнуть близко к ягодицам, и они могут просто... удалиться. Вместе.       Это недавнее улучшение также устраняет необходимость прятаться по отелям или грязным уборным пабов, и Нарцисса впервые видит квартиру Гермионы — хотя, конечно, её первый взгляд был в лучшем случае беглым, потому что Грейнджер была больше заинтересована в том, чтобы отыметь её на каждой доступной поверхности. Это большое помещение с видом на Гайд-парк в самом сердце магловского Лондона, и его можно было бы считать стильным, если бы не беспорядок вокруг. Повсюду разбросаны безделушки из путешествий Гермионы, и всеми ими очевидно дорожат (хотя гриффиндорка, казалось, не особо возражала, когда они разбили нефритовую вазу тайваньского мастера дуэлей, когда слишком увлечённо подошли к своему занятию на кофейном столике, но это уже не имеет значения).       Гермиона рассказывает Нарциссе о некоторых из них, после того как они полностью насытились и вяло устроились пить кубинский кофе за неубранным кухонным столом. Она говорит о скульптурах, сделанных из аргентинского красного дерева, о греческих кораблях, пересекающих заколдованные воды, о медитации в раскалённых джунглях Таиланда. И Нарцисса ловит каждое слово, постоянно немного озадаченная тем, как такой человек, как Гермиона просто... выбирает быть с ней, не только в том смысле, но и в этом: в таком простом, интимном виде, одетая только в халат и блестящая от пота.       Впервые она понимает, что, возможно, получает гораздо больше, чем рассчитывала, когда впервые приводит Гермиону в поместье. Весь день Нарцисса была комком нервов и тревоги, сомневаясь в себе и обдумывая явный идиотизм того факта, что она пригласила женщину обратно в то место, где Беллатрикс пытала её.       Вместо этого, Гермиона заходит с уверенностью, выглядя совершенно элегантно в оливково-серых брюках чиносах и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Она праздно комментирует новую люстру (та и вправду новая, большое спасибо, и Нарцисса сама её спроектировала), прежде чем притянуть Нарциссу в обжигающий поцелуй, который заставляет слизеринку подумать «о, чёрт» до того, как она успевает ответить на него. Ведь теперь они заходят в воды гораздо глубже тех, на которые Нарцисса прежде рассчитывала, и она боится утонуть в ласках Гермионы.       Её беспокойство несколько отступает после того, как она застенчиво ведёт Грейнджер в свою спальню, переплетя их мизинцы, пока они перешагивают через ступени мраморной лестницы, как парочка хихикающих подростков. И оно ещё больше ослабевает, когда Гермиона опускает её на мягкий, роскошный матрас с нежностью, которой раньше не было. Оно превращается в осколки опасений — и даже это едва остаётся — к тому моменту, когда Гермиона прокладывает поцелуями путь вниз по её груди и со стоном обхватывает ртом вставший сосок, щипая второй пальцами.       Все переживания исчезают, испаряются, уничтожаются, когда они обе обнажены и Гермиона опускается на колени позади неё на кровати, поворачивая Нарциссу лицом к зеркалу на другом конце комнаты, и слизеринка немеет при виде их отражения.       Она, одним словом, неузнаваема. Щёки румяные, волосы растрёпанные, а глаза потемнели из-за чёрных зрачков, перекрывающих их обычную голубизну. Более того, её грудь покраснела и тяжело вздымается. Тёмные по сравнению с кожей Нарциссы руки Гермионы оставляют обжигающе горячие следы от поглаживаний на её талии, рёбрах, грудях. Подбородок Грейнджер лежит на изгибе её шеи, и шёпот шатенки в данный момент неразборчив для её одурманенного похотью мозга, но он всё ещё эффективен.       Вишенкой на торте — видной только потому, что Гермиона немного наклоняется назад, а Нарцисса практически облокачивается на неё — является то, как ребристый кусочек фиолетового силикона (специально зачарованный так, чтобы Гермиона всё чувствовала) погружается в неё сзади мучительно медленно, с неторопливым, плавным движением бёдер гриффиндорки. Наблюдать за тем, как он исчезает внутри неё сантиметр за невыносимым сантиметром, — это само по себе завораживает, но затем зубы Гермионы впиваются в её шею, и это притягивает внимание женщины к тому, что ей говорят на ухо, и Нарцисса чуть ли не срывается.       — Я объездила весь мир, — хрипит Гермиона, слегка задыхаясь от того, что ей приходится держать их обеих, — и это... — рука находит подбородок Нарциссы и поворачивает её лицо к зеркалу, где их взгляды встречаются, резкие и напряжённые. — Это самая красивая вещь, которую я когда-либо вообще увижу.       Нарцисса чувствует, как вспыхивают щёки, и её единственная защита — это закрыть глаза и держаться изо всех сил. Она близка, так невыносимо близка, но Гермиона цокает в ласковом неодобрении, и её бедра прерывают свой лёгкий ритм.       — Открой глаза, Нарцисса, — приказывает Грейнджер. Её голос нежный, но твёрдый, а зубы сильнее впиваются в плечо женщины, будто пытаясь до конца донести смысл сказанного. — Я хочу, чтобы ты смотрела на себя. Увидела то, что вижу я, — рука на подбородке перемещается, чтобы запутаться в её волосах, настойчиво дёргая их, и Нарциссе ничего не остаётся, кроме как встретиться с взглядом Гермионы прямо в зеркале.       И словно этот контакт усиливает все ощущения — Нарцисса чувствует, будто по её позвоночнику пробегает живая проволока, а движения Гермионы ускоряются, пока её пальцы оставляют на бёдрах слизеринки отметины, которые вскоре превратятся в синяки. То, как растягиваются её стенки, — это потрясающе, но ощущения становятся ещё более восхитительными, когда Гермиона хнычет:       — Идеальная, идеальная, идеальная, вот так, Нарцисса, кончи для меня, — и тогда Нарцисса сдаётся этому раскалённому добела жару внизу живота, прежде чем она успевает возразить, прежде чем может сказать, что далека от идеальной.       У неё едва хватает времени спуститься с небес на землю — Гермиона ловит Нарциссу, выходя из неё и обнимая руками. И отсутствие гриффиндорки внутри ощущается очень чётко, но только на мгновение, потому что вскоре Гермиона снова толкается в неё, прижимаясь своей грудью к её, когда опускает Нарциссу на матрас с чистым обожанием.       И есть что-то в этом положении — в том, что Гермиона находится достаточно близко, чтобы Нарцисса смогла обвить её ногами, но при этом руки Грейнджер были свободны для того, чтобы зафиксировать кисти Нарциссы над головой, — что просто поднимает все ощущения на уровень-другой повыше. Бёдра Гермионы медленные, почти не двигаются, на самом деле, но эта близость и интенсивность взгляда Грейнджер заставляют Нарциссу достичь пика поразительно быстро, и она сообщает об этом сквозь всхлипы.       — Не сейчас, — говорит Гермиона, с нежностью кусая нижнюю губу женщины. — Не сейчас, Цисси, подожди... Ты можешь подождать для меня? Будь хорошей девочкой и потерпи, совсем немного, ради меня?       Нарцисса практически плачет от желания, но едва заметно кивает, потому что она не может ни в чём отказать Гермионе — не тогда, когда та просит таким голосом, такими словами, с этим укусом в её губу и сжатием их сплетённых рук.       Бёдра Гермионы резко дёргаются, и её движения ускоряются — Нарцисса вскрикивает и тянет женщину за руки, как будто возможно было прижаться ещё ближе, и она цепляется изо всех сил, когда Грейнджер набирает мучительный темп, каким-то образом умудряясь сохранить всю свою нежность.       — Цисси, — тяжело выдыхает она на ухо слизеринки. — Боже, Цисси, с тобой так хорошо. Ты такая прекрасная, такая идеальная, просто совершенство, — губы Гермионы практически задевают её собственные, и некоторые из слов становятся бессвязными, когда она надрывается от усилий. И Нарцисса не может, просто не в состоянии больше сдерживаться, и как раз в тот момент, когда она чувствует, что вот-вот взорвётся, Гермиона касается её щеки ладонью и целует прямо перед тем, как сказать:       — Вот так, хорошая девочка, Цисси, кончи для меня.       Это прилив, волна, на которой она поднимается и падает с оглушительным грохотом — Нарцисса завершает с долгим, высоким стоном, устремлённым к губам Гермионы, цепляясь за неё так крепко, как только может, пытаясь игнорировать пятна, танцующие за закрытыми веками, пока жар и давление медленно спадают. Она чувствует в руках Гермионы дрожь от истощения, и шатенка позволяет себе упасть — осторожно — на грудь Нарциссы, и её вес на ней ощущается так приятно, лёгко и идеально, что слизеринка почти упускает то, что шепчет женщина, прижимаясь к её гладкой коже:       — Цисси... Я люблю тебя.       Это всего лишь бормотание. Как считает Нарцисса, Гермиона не произнесла бы такое, не находясь в бреду от приятного послевкусия, но, так или иначе, это просто превосходно. И она знает, что не совсем готова сказать это в ответ — пока нет, не сейчас. Однако есть что-то в том, как Гермиона почти сразу же начинает дремать у неё на груди, что заставляет Нарциссу думать, что это вообще не будет проблемой. Потому что всё, вплоть до этого самого момента — и включая его — было абсолютно идеально.