Тестостерон, адреналин, серотонин

— Мне никогда тебя не понять. Кирю всё ещё смотрел на Маджиму хмуро, но больше не говорил грозно, как секунду назад, когда тот держал одну из девушек Шангри-Ла и, казалось, готов был распороть ей горло за «неправильный ответ». Но нет — отпустил, даже какое-то бодрое напутствие произнёс. — Я просто ценю честность в людях, — растянул он глумливый оскал, поворачиваясь к Кирю. — Поэтому я так ценю тебя, Кирю-чан. В прошлый раз нас бессовестно прервали, — он пригнулся, принимая боевую стойку; глаз сверкнул безумным азартом. — Пора покончить с этим! Кирю хмыкнул, жестом веля Акеми и Харуке посторониться и тоже сжимая кулаки. Ничего иного ожидать от этого сумасшедшего, но удивительно упрямого человека и не следовало. Он наверняка и с того света бы выкарабкался только для того, чтобы закончить поединок. В прошлый раз ему казалось, что Маджима всего лишь исполнял волю Шимано, похитив Харуку. Но сейчас, когда он, перевязанный, ворвался в Шангри-Ла, выбив дверь не с ноги даже — с грузовика — и совершенно не смотрел в сторону девочки, фокусируясь на одном лишь Кирю, тот начал задумываться, что вообще им двигало. Как вообще можно настолько любить, когда тебя избивают до синюшных пятен по всему телу и сломанных рёбер? Что могло быть причиной этой одержимости? Но думать Маджима не давал — он действовал, быстро и напористо. Сокращал дистанцию, подлетая так близко, что Кирю мог бы разглядеть собственное отражение в расширенном зрачке единственного глаза. Сталь танто разрывала воздух так стремительно, что ещё немного — и запела бы. Но вместо оружия «пел» его обладатель — взвизгивал, хихикал и кряхтел, когда кулак Кирю ронял его на пол. И тут же поднимался, норовя ударить по ногам и уже самому наброситься на упавшего Кирю. Сражение было их общей стихией. Кирю точно знал, что ему следует делать и чего ожидать от противника — никаких подковёрных игр, никакого двойного дна. К тому же, с таким противником, как Маджима, сражения были особенными: если обычно его насмешливый и развязный вид вызывал у Кирю скорее раздражение, то в бою его движения завораживали. Каждый выпад, каждый разворот и каждый удар ногой, больше похожий на пируэт, были настолько отточенны и при этом полны абсолютно дикой, первозданной энергией, что Кирю порой отстранялся лишь затем, чтобы лишний раз понаблюдать за ним без необходимости постоянно ставить блок и бить в ответ. Было в этом что-то от танца, этакой пляски смерти на острие ножа, в котором всё сплеталось так органично: и нелепый наряд Маджимы, и его постоянные восклицания, и безумный оскал, который он обнажал, глядя на Кирю. Мгновение — и Кирю снова был вовлечён в эту пляску. Становился последней деталью, идеально дополняющей все остальные. Удар сердца — удар в челюсть. Удар сердца — удар под рёбра. Удар сердца — шаг в сторону, и танто снова просвистело возле уха. Удар сердца — крепкая хватка, ладонь в перчатке вцепилась в пиджак Кирю. Удар сердца — он высвободился и перехватил чужую руку. Удар сердца — Маджима полетел на пол. Сердце стучало в ушах Кирю в такт их движениям, аккомпанировало этому танцу. Всё быстрее разливало по телу горячую, бурлящую в венах кровь, било в голову не хуже алкоголя, разгоняло кипящий адреналин. Быть может, в итоге они были всего лишь адреналиновыми наркоманами, просто Маджима был куда раскрепощённее, чтобы признавать это в открытую, а Кирю предпочитал прятать эту постыдную зависимость. Но покуда бой идёт, покуда Маджима получает свою дозу, он может и себе позволить немного отпустить себя. Хоть на секунду перестать думать об ответственности и правилах — они подождут, пока бой не закончится. В этот раз Маджима, пускай и был ранен, нападал словно бы с удвоенным рвением. Метался по этажу, бесился и едва ли не подвывал от смеси боли и странного возбуждения, когда по нему опять прилетало смачным хуком. Кирю не был готов, когда он в очередной раз набросился, и повалился на пол, пригвождённый чужим телом — лицо с закрытым повязкой глазом вдруг оказалось слишком, слишком близко, а пальцы в чёрной коже едва ли не вцепились в горло. И тут же и так растрескавшийся пол всё-таки не выдержал и обвалился под их весом. Краем уха Кирю услышал испуганный возглас Харуки, но всё, что мог сделать — это схватить Маджиму за пояс и развернуть в полёте, чтобы припечатать о подвальный пол. Тот, сдавленно кашлянув от удара, рыкнул в ответ и, оттолкнувшись, попытался снова оказаться сверху — и так они, барахтаясь на пыльном, покрытом обломками покрытия и бетонной крошкой полу, откатились к самой стене, где в полутьме едва ли можно было различить очертания друг друга. Маджима победил — после нескольких кульбитов всё-таки снова сидел на Кирю, мёртвой хваткой сжимая грязно-серый ворот пиджака. Танто куда-то отлетел, пока они падали, — но Кирю показалось, что сейчас он просто зубами вцепится в него, как настоящий пёс, и разорвёт на куски, потому что Маджима наклонился над ним, маниакально растягивая оскал и ещё безумнее сверкая единственным глазом. В ответ Кирю только сильнее сжал его торс. Если Маджима так поступит, то он просто раздавит его, а потом придушит для верности. Так приказывали ему гормоны, бурлившие в крови — бешеный адреналин и беспощадный тестостерон. Внезапно Кирю словно бы холодной водой окатило, потому что вместо того, чтобы сделать буквально что угодно другое, Маджима… поцеловал его? Если это можно считать поцелуем, конечно, — фактически он вжался губами в чужие губы с такой же яростью, с которой до этого вонзал в тело Кирю свой нож. Голова не знала, что делать в подобной ситуации — выручили гормоны. Положив руку ему на затылок и ухватив за волосы, Кирю ещё ближе притянул его к себе, отвечая с удвоенным пылом, ощущая, как чужие губы, смелея, сталкиваются с его собственными, а язык легко проникает ему в рот, неся с собой железистый привкус крови. Почему именно сейчас нужно было выяснить, что Маджима так хорошо целуется? Может, потому что именно сейчас больше ничего другое Кирю и не заботило. Его вторая рука забралась под полу пиджака и легла на кожу — бледную, скользкую от крови и пота, нестерпимо жаркую. Маджима издал короткий стонущий звук ему в губы и дёрнул за рубашку — ткань треснула, пара пуговиц отлетела куда-то в стороны. Он оторвался от рта Кирю и, низко рыча и хрипя, принялся покрывать его щёки и шею мелкими, влажными поцелуями, половину из которых по-хорошему нужно было называть укусами — и чем сильнее, чем требовательнее был укус, тем глубже вдыхал Кирю. Сердце стучало уже не в висках, а где-то под солнечным сплетением, где-то на кончиках пальцев, которыми он грубо впивался в чужое тело — поджарое, гибкое, сильное тело, которое извивалось над ним, само подставляясь под болезненные ласки. Это тело двигалось всё так же завораживающе, как и посреди боя, оно опьяняло Кирю, оно рвало его одежды, чтобы шершавой кожей перчаток провести по блестящим мускулам торса, оно грызло и целовало его. И оно было таким горячим, таким напряжённым, таким красноречивым под тканью чёрных брюк, когда Маджима прижимался пахом к Кирю, не менее разгорячённому и заведённому, что можно было потерять вместе с ним последние остатки рассудка. Нельзя было оставаться рассудительным, осознавая, что именно он, именно Кирю доводит Маджиму до такого состояния, именно он поселяет в нём неудержимый огонь и распаляет азарт, он и есть поставщик его дозы удовольствия. Отпустив клочья, в которые превратилась красная рубашка, Маджима быстро принялся расстёгивать свои чертовски узкие и уже абсолютно ничего не скрывающие штаны. Кирю тоже на автомате потянулся к ширинке, но его резко хлопнули по ладоням. — Оставь, оставь! — Маджиму трясло, он взял руки Кирю за запястья и вернул себе на талию. — Оставь это мне и, блять, не останавливайся!.. Кирю коротко рыкнул и сжал его, не замечая, что попадает прямо по едва затянувшейся ране, на которую всё ещё были наложены бинты — сейчас они опять пропитались кровью. И пока Маджима боролся ещё и с его брюками, одну руку повёл выше, касаясь татуировок на груди, а другую запустил под пояс его штанов, стискивая соблазнительную, напрягающуюся под его пальцами плоть. Может быть, он хотел бы, чтобы эта плоть была под ним и двигалась в такт его рваным движениям; может быть, он хотел бы, чтобы эта плоть овладела им, вырывая из горла задушенные стоны. Один такой стон вырвался тут же, когда Маджима обхватил одной рукой оба их освобождённых члена. Снова нагнувшись, он опять прильнул к губам Кирю, прикусывая их и проводя языком по острой каёмке зубов, и на каждое движение его ладони, на каждое тесное, горячее прикосновение Кирю отвечал низким, на грани слышимости рокотом, гладил Маджиму всюду, где мог достать, и едва подавлял желание как следует толкнуться в его хватку — потому что тогда, наверно, он вовсе спихнул бы его с себя. Но, по счастью, тот вцепился в Кирю намертво, сам прижимаясь всё отчаяннее и выгибаясь над ним, и вот уже каждый выдох вырывался из него с высоким порывистым свистом — он был так возбуждён, что уже приблизился к пику. Впрочем, как будто бы Кирю нужно было больше — в беспорядочных и грубых ласках он совершенно потерялся, поглощённый той же наркотической смесью, что, наверняка, прямо сейчас затуманивала и разум Маджимы тоже. Наверно, в итоге они оба всё же были просто наркоманами, ставшими друг для друга ещё и на удивление сговорчивыми дилерами с самой отменной дурью во всём Камурочо. Оргазм вышиб из Кирю дух, он откинул голову, впервые не способный выдавить из себя ни звука. Рваные хрипы возвестили, что он такой не один, и вес чужого тела перестал давить, потому что Маджима наконец сполз с него и, перекатившись, распластался рядом. Потребовалось несколько минут, чтобы хоть как-то прийти в себя. Чтобы осознать, что только что произошло, потребовалось несколько больше. Тяжело дыша открытым ртом, Кирю пытался отследить, как дошло до того, что Маджима принялся дрочить им обоим, а он совершенно не был против этого. С чего вообще всё началось? Почему у него вообще встал? Почему он не отпихнул Маджиму, когда тот полез целоваться? Ответ был слишком очевидным и беспощадным: потому что ему это нравилось. Ему нравился Маджима, ему нравилось, как тот целуется, и ему нравилось, как сильно он был им одержим и озабочен. Кстати, вполне ясно прояснилось и то, почему именно тот был одержим: похоже, именно потому, что был озабочен. Как же это всё было неправильно. Впрочем, между ними с самого начала ничего правильного по меркам общественных норм не было. Маджима вообще был по меркам любых норм неправильным — теперь ещё и Кирю за собой в это утянул. До чего же отвратительный человек… Кирю чуть повернул голову, стараясь в полутьме разглядеть это отвратительное лицо — донельзя счастливое. В полутьме… Он вдруг резко сел, вспомнив, где они находятся. Да, они же начали драться на первом этаже Шангри-Ла, а потом провалились под пол. И наверху остались Харука и Акеми. И… о нет. Если они хоть одним глазком заглянули в дыру, если они хоть немного вслушивались в то, что внизу происходило… Лицо Кирю начало покрываться пунцовыми пятнами, он поспешил застегнуть брюки и хоть в какой-то порядок привести порванную одежду. Ещё и заляпан был весь спермой, неизвестно даже, только ли своей… Бумажные салфетки, по счастью, он всегда носил с собой, но они помогут лишь отчасти. — Кирю… — вдруг услышал он и повернулся, наблюдая, как медленно отклоняется голова Маджимы. Взгляд его был мутным, на губах играла улыбка — в темноте и не понять, что она значила. — Ты… просто нечто… Кирю-чан… — Только что. Ничего. Не было, — шумно выдыхая и поглядывая наверх, произнёс Кирю. — Как не было? — Маджима вскинул бровь. — Мы славно отделали друг друга, разве нет? — Да. Мы просто подрались. На этом всё. — Я бы ещё как-нибудь подрался… — мечтательно протянул он, прикрывая глаз. Кирю вздохнул, поднимаясь и отряхиваясь. О, он не сомневался, что Маджима хотел бы провернуть такой трюк ещё раз. Вполне в его духе. Может быть… Может быть. Как-нибудь. И точно не в людном месте. Но может быть. — Может быть, — обронил Кирю вслух и принялся искать выход. Хоть бы Харуке с Акеми хватило ума выбежать на улицу из рушащегося здания, и только бы никому не пришло в голову спрашивать, что именно произошло с его одеждой. А если спросят… он свалит всё на Маджиму. И, в общем-то, будет прав.