цветы шутовства

      Шёлковый туман растворялся в тёплом и жёлтоватом освещении тускло горящей лампы, что едва покачивалась над его головой. За барной стойкой сидели трое, звеня льдом в граненых стаканах. У каждого свой напиток: сок ли, виски ли — было неважно. Чувство радости и восторга тягучим мёдом растекалось по телу, невольно заставляя улыбаться.       Голоса звучали кряхтящим радио из старого громоздкого приёмника, складываясь словами на джазовый аккомпанемент. Звенел его смех, так по-настоящему. Никогда прежде он не слышал ничего подобного от самого себя. Казалось, это было чем-то чуждым, несвойственный ему, словно тело-то не его совсем. Однако доселе неизведанные чувства охватили душу и разум, хотелось пребывать в этом чудном миге до скончания дней, выпить яду тут же на месте, чтобы запечатлеть радушную атмосферу мини-мирка.       <…>       Тёплый свет залился краснотой от выстрела, жизнь тлела очень скоро на дрожащих руках. Хватался и цеплялся за песочное пальто, вырывая его из рук смерти. Ласковый голос тонул в кровавых реках, в тишине заката.       Пронзающая в грудь боль звенела в ушах, из горла рвался вымученный сдавленный крик, однако случился лишь тяжёлый вздох. Глаза открылись на горящем заревом закате. Рыжий свет заливался в большой зал с высокими широкими окнами. Занавески колыхались от вечернего дуновения ветра.       Руки друга дрожали, пытаясь вытащить сигареты из кармана пальто, с трудом поднося руки ко рту. Поджечь её ему помогли, достав спичечный коробок. Огонь тускло дрожал на конце спички.       Он молчал, поджимая губы и пряча глаза за тёмными грязными волосами. Сигарета одиноко упала на залитый кровью пол, тлея тонкой струёй дымки, угасая в красоте тонущего в сумерках неба.       Смеркались звезды, мир разбивался и трещал крупными осколками. Голова гудела и болела. То, что так ценимо рассыпалось мелкой пылью на руках, уносясь сильным порывом ветра. В бешенстве он хватался за каждую крупицу, моля отдать то, что так ценно его сердцу; пожалеть его за всё то, что он каждодневного терпит и переживает.       Падая в пучины тьмы, заглатываясь великим тигром, он вновь и вновь мчиться вдоль весёлых и радостных дней в баре, кашляет и давиться от остроты карри в одинокой забегаловке. Вновь теряет друга, словно от его дрожащего касания мир растворяется, обнуляется от его способности. Он сам рушит тот чудный мир, он сам себе наказание за существование.       Осколки вонзаются остриём в голову, с хрустом пробивая череп. Невыносимая боль, в глазах мутнеет и пляшут огни. Под жаром и мигренью, сдавливающими виски, пульсацией отдающимся в глазу, ему хотелось проснуться от ужасного кошмара, окунуться в воду, из которой, затянувшись тиной, не выбраться.       <…>       Дазай проснулся от противного писка медицинской аппаратуры, в воздухе витал застоявшийся, впитавшийся в противные белые стены, аромат лекарств, средств с содержанием хлора. Голова побаливала как от долгого сна. Всё казалось вокруг излишне шумным, ярким и пахучим.       Просыпаться на больничной койке для него не в первые, скорее то была его еженедельная рутина, но в сегодняшнем случае было что-то уникальное. Подключённый к аппаратам жизнеобеспечения, к едва булькающей в жужжании кварцевой лампы капельнице, он очнулся с камнем на душе: подобному некому минералу в ней смешались и тоска с печалью, и одиночество со страхом, и тепло с радостью. Чувства кашей смешались в разуме, отчего крутило в животе.       От короткого пребывания в сознании разнеслась ещё большая боль, сдавливая всю голову. Тонкая ноющая боль сводила чуть ли не с ума своим существованием. К горлу подкатывала желчь от отсутствия иного содержимого в желудке. Согнувшись пополам, Дазай начал кашлять и отхаркиваться. Пребывание в собственной блевоте не самое мерзкое, что случалось с ним.       На накрахмаленном белом одеяле растекалось жёлтоватое пятно, во рту остался горьковатый привкус. На удивление, головная боль чуть притупилась от столь неприятного очищения организма. Прищурившись и причмокивая, Дазай скинул одеяло на лосковый кафель. За голубоватой перегородкой, перекрывающий основной источник света в этой палате, кто-то зашевелился.       В очках старика в белом халате отражался свет настенной лампы, что он же благоразумно включил перед осмотром Дазая. Морщинки на лице мужчины складывались в параллельные линии, серые глаза нервно моргали каждые пару секунд. Глядя на лечащего врача, Дазай пытался вспомнить, по какой причине он вообще сюда попал.       Смутно вспышками мигали огни перекрестной стрельбы, уши закладывало от грохота взрывов. Они ведь ходили на зачистку восточных доков, что заняла некая иностранная преступная организация: он должно быть командовал одним из подразделений, или всё же был в команде с Чуей.       Мысли смешались в мюсли от гула в голове. Последовательность прошедшего дня не хотела восстанавливаться в чётко выверенное описание событий. Он нахмурился, глядя в пустую стену.       — Как себя чувствует Дазай-доно? — расслышал голос в неприятном шуме. Живот до сих пор неприятно крутило, но уже от голода.       — Голова болит, а ещё хочется краба съесть, — ответил Осаму, повернувшись к врачу. Мужчина кивал головой и, поджав губы, едва улыбался. Амэнома Кадзуо был заместителем главврача. Мори ежегодно, помимо задач босса Портовой Мафии, выполнял медосмотр своих сотрудников.       — Не мудрено, у вас сотрясение мозга, — заключил Амэнома, делая пометки на прикроватной сводке пациента. — И крабов вам пока нельзя. Нужно соблюдать диету.       — Скучно, — проныл Дазай от досады. Он любил крабов, и любимая еда могла бы заглушить неприятный осадок после долго сна.       — Иначе никак. Я передам Мори-сама, что вы пришли в себя, — старик оставил Осаму в одиночестве. После него минут через пять пришла медсестра с новым одеялом и забрала обблёванное, оставив какие-то лекарства на тумбочке.       Тупя в серый потолок, Осаму думал о прошедшей ночи. Голова медленно утихала, боль притуплялась, глаза и уши привыкли к резкому освещению и шуму. Разум прокручивал тот чудесный подвальный бар. Он пытался вспомнить лица собутыльников, но кроме общих черт ничего не мог вычленить: один — в дорогом твидовом костюме и очках, волосы тёмные; другой — в песочном пальто с тёмно-рыжей шевелюрой. Последний поджигал особенно тёплые чувства в груди, в которые опасало погрузиться с головой.       Люди в снах воссоздаются из полученного когда-то опыта общения, взаимодействия с ними: стало быть он видел тех двоих в жизни. Может даже мельком в мафии, на улице, или даже среди убитых. Мозг, подверженный механической травме головы, мог сплести из всех воспоминаний и не такое. Однако образы и места были такими реальными, что их можно было бы найти и тут. Сходить в тот самый бар, отобедать в том кафе, снести то поместье, где бы оно не было.       Несуразность мысли позабавила Дазая, чего не придумаешь от скуки в больничной палате. Покинуть палату ему нельзя, запретили. Да и не особо хотелось. Оставалось куковать пару дней в ожидании восстановления организма.       Ночи проходили в ворочании от стороны в сторону, под утро он невольно засыпал. И сон вновь к нему приходил бальзамом на душу.       — Что делаешь? — спросил его знакомый голос. Он вертел головой, пытаясь разглядеть лицо вошедшего гостя. Однако оно мутным пятном скрывалось в тени от лампы, что висела над входом.       Бар был тесным и тихими. Интерьером отсылал к далёкому прошлому, годов этак на семьдесять назад. Хмурыми пятнами сидели редкие гости за дальним столиком.       — Размышляю. На философско-метафизическую тему.       — А именно?       Дазай призадумался, слова сами собой складывались в голове и звучали из уст. Он был невольным наблюдателем в своём теле. Сон шёл своим сценарием, не подвластный ему.       — В жизни намного чаще терпишь неудачи, чем добиваешься успеха. Как считаешь?       — Верно, — согласился собеседник.       — Значит, я должен не покончить с собой, а предпринять попытку суицида! Ведь по этой логике, потерпеть неудачу в попытке намного вероятнее, чем успешно совершить самоубийство! Правильно я говорю?       — Действительно, — ответил он, глядя на свой стакан.       — Так я и думал! Эврика! Прямо сейчас и проверим! Мастер, у вас в меню есть моющее средство?       — Нет, — отрезал пожилой бармен, в красном жилете, вскинув бровь.       — А сода?       — Нет.       — Нет, значит… — помрачнел Дазай, глядя в свой стакан с плавающим льдом в виски.       — В таком случае, ничего не поделаешь, — кивнул собеседник. Беседа была обыденной, ничем не примечательной. Сейчас друг спросит его о миссии, после придёт их общий знакомый. Незаурядные разговоры о будничных делах, обязанностях мафии. Но отчего-то приятная и незабываемая. Чего в действительности не происходило с Дазаем.       Он сам для себя определил путь одиночества, лишь бы не обрекать своё и без того скудное существование верностью, любовью и привязанностью. Дазай не знал, что это, однако видел пагубное влияние подобных чувств на чужих примерах. И, если оно всё так, оно не стоит его внимания.       Больной же разум вносил потаённые желания и потребности шестнадцатилетнего ребёнка, что в столь раннем возрасте сидит на горе из костей и черепов, омывается в кровавых дождях. Да привычное ли это занятие для подростка? Каким бы неполноценным не считал себя Дазай, потребности и обычного человека ему не чужды.       Сон ковырял старые гноящиеся раны, охлаждал боль. Всё происходящее вокруг казалось таким натуралистичным, отчего ему верилось от раза к разу проще.       К обеду пробуждаясь от аромата горячего супа, он морщился от прошедшей скорой ночи. На тумбочке, на подносе дымился мисо-суп с чашкой риса, лежали лекарства. Дазай скучно ел свой обед, недоедая его, укладывался на бок и лежал, глядя на ширму.       — Скучно, — повторял он каждый раз. К вечеру ему принесли сводки по нескольким делам, что скуку не разбавило, а хлеще навевало тоску.       С бумагами на руках он зевал и редко моргал, засыпая над делом про наркоторговцев, что заняли район мафии. До ужаса монотонный отчёт о участившихся наркопритонах и нычках на юго-востоке занятой местности. Посредника поймать не удалось, стоило ли говорить о торговцах и дилерах.       — Не спи, — Чуя толкнул его койку, что та немного отъехала в сторону.       — Ай-ай, Чуя-кун. Ты мою головушку не уберёг, а теперь совсем хочешь моей кончины, — проныл Дазай.       — Тебе это только на пользу. Меньше будешь фигнёй страдать, — заметил Накахара, сидя на кресле и вертя в руках копии дела. — Что скажешь?       — Хочу спать, — уложился на бок Дазай.       — Охренел, и так неделю в коме пролежал, — встал Чуя рядом с Дазаем.       — Глупышка, это так не работает. А теперь свали. С этим делом и ребёнок справиться, для меня это слишком унизительно, — кинул отчёт он в напарника.       — Ты-то дофига взрослый, погляжу, — сел на своё место Накахары, закинув отчёт на постель. — Это поручение Мори.       — Сложно установить наблюдателя за притонами, — тяжело вздохнул Дазай. — Делов-то.       — Мертвы, — ответил Чуя. — Отчёт надо глазами читать, а не жопой.       — Ну, это уже поинтереснее, — загорелись глаза Осаму. Он присел на койке, пролистывая страницы с убийствами.       «Кигэсу, 23 года.       Убит. Три сквозных выстрела в спину»       «Хида, 18 лет.       Убит. Черепно-мозговая травма тупым предметом»       — Во втором случае, могло быть и просто покушение с целью ограбления, — заметил Осаму. Так или иначе на наркотические вещества денег не набраться, а в кругах зависимых кражи и убийства с целью поживиться частое явление. — Да, и нынче каждый второй мафиозник умирает на улице.       — Ты чё увиливаешь? Заниматься наркоторговлей под носом у Портовой мафии — непростительное преступление. С наркоманами в мафии… — напомнил было Чуя.       — Да-да, каждый раз слышу, — прервал Дазай напарника. — Нельзя, предательство и дальше по списку. А давай Чуя-кун разгромит их притоны? А пока они реорганизуются мы их уложим.       — Да, надо было тебе сильнее приложится головой, — завершил Чуя, встав со своего места.       Дазай улыбнулся своему вечернему посетителю и кивнул. Да, смерть на задании очень красивый концепт, Осаму бы даже согласился на такой исход. Однако по своей натуре он был невезуч на смерть, потому великого счастья не случилось. А жаль.       Помимо отчётов по наркоторговле на территории мафии, Накахара занес свой отчёт по делам недельной давности. Сквозь зубы он процедел про освобождение Дазая от бумажной волокиты. В конце концов, он за пару дней так и не вспомнил, как получил сотрясение мозга.       Скудная квартира без пожитков, грязь и мусор, серые стены — описывали кратковременное место жительство Дазая. Кочуя от места к месту, он приходил в квартиры лишь днём. Присмотра, впрочем, за ним не было, подросток жил в своё удовольствие. Иногда в двери стучались рядовые сотрудники мафии, сам он часто навещал босса.       Минимальный комфорт всяко лучше мусорки, хотя его место явно было там. Куча сладких энергетических напитков в холодильнике, пустая аптечница, пустые шкафы. Еды не было, да и зачем. Приятный ноющий гул в животе вскруживал голову на третий день без еды; живот надувался пузырем — оставалось достать слабительное.       Шипение банки с газировкой раздалось в пустой комнате. Он сел на пыльной футон. Из открытого окна доносился шум залива, морских грузовых судов и крики чаек, что не гнушались садиться на потрескавшиеся оконные рамы. Ловить им было здесь нечего, Дазай не планировал умирать этой ночью.       Приторный вкус напитка ударил в голову небольшой бодростью, он пил крупными глотками, опустошая банку за минуты. Смяв жестяную банку, он уложился на футон. Не плохо, но и не хорошо. Скорее он завис в разрыве между полным опустошением и нормальной жизнью, если таковая вообще существовала.       Часто юношеский разум выносил один закономерный вопрос: что такое нормальная жизнь? Для каждого данный термин был уникален, ведь нормальность очень варьирующий критерий. Для наемного убийцы убийства — норма, для клерка — нет. Так, и что же нормально для Дазая? Пока он не определился, а может и не планирует определятся.       Новые переменные в жизнь вносили хаос и дискомфорт, устоявшийся ход жизни прост и удобен. Пребывание в болезни естественная защитная реакция привыкшего к этому мозгу.       Рыжие лучи закатного солнца тонули в ночной сирени, глаза не смыкались, пока не стало совсем темно. Городская жизнь стихала под упавшими на город лучами лунного света. В квартире тихо цокали часы, шумел холодильник. Лежать и ничего не делать было однозначно лучше.       — Дазай, — его кто-то хлестал по щекам, пытаясь пробудить от сладкого и тягучего сна. Он напрочь отказывался открывать глаза, сворачиваясь клубком.       Плескалась из борта к борту остывшая вода, рубашка и брюки насквозь промокли. Это нисколько не смутило спящего, наоборот казалось чем-то обыденным: бывает же, заснул в ванной. Бинты чесались и неприятно липли к худому телу.       — Дазай, очнись, — уже трясли его за плечи.       — Спать, — пробормотал он.       — Слава богу, — ответил собеседник. В миг Осаму очнулся от знакомого голоса. Около него на коленях сидел мужчина в черной рубашке, с портупеей с кобурой. Копну волос цвета поздней осени он узнает из тысячи. Однако лица все не видел. На раковине рядом лежала аптечка с бинтами. — Вылезти можешь?       Дазай помотал головой, оглядывая красноватую воду: пытался вскрыться. Ему вроде такой метод самоубийства не понравился, так и чего он его пытался повторить. Мужчина был крупнее и сильнее его раза в полтора. Самостоятельно взял подростка на руки и вытащил из ванной, поставил на ноги и накрыл махровым полотенцем. Да стоит ли так морочиться ради Дазая Осаму?       Ноги подрагивали, он то и дело норовил свалиться на тусклый кафель. Но сильные руки друга придерживали его за плечи. На кухне горел свет, Дазай сидел на полу в чистой сухой футболке и трусах. Мужчина сушил его непослушные волосы, что-то нравственно причитая. Впервые, наверное, Дазай испытал то странное чувство: стыд.       Он опустил глаза в пол и молчал. Гамма эмоций сдавливала всё в груди, щёки горели, а глаза так и бежали от чужого взора, прятались от чужого осуждения. Дазаю было стыдно, отчего и язык онемел во рту. Он по одной нитке разбирал бинты на руках.       Имя человека так и вертелось на языке, хотелось позвать его. Однако он так и не услышал его вслух, путаясь в белой паутине из тканей, терпя головную боль.       Дазай занимался пожалуй одной из самых грязных и низких работ, побирал вещи мёртвых мафиозников. Всё нажитое он тащил в аудиторскую компанию мафии, его не раз посещала мысль о повторении какой-то истории. Весь в грязи и крови, вонючий, он стоял у дверей небольшого здания с закрытыми жалюзями. Ни вывесок, ни какой-либо информации об этом месте.       Внутрь пускали по определенному коду. И всё как во сне. Он шёл к кабинету аудитора совсем потерянным: знакомые бурые стены, та же дверь в кабинет к знакомому. В кабинете одиноко сидел мужчина в очках, что-то записывая в многотомных тетрадях. Родинка над губой сияла звездой из сна.       — Стоять, — грубо остановил его аудитор, не отрывая взгляда от своих отчётов. На столе одиноко горела лампа, освещая лишь половину лица мужчины. Отсвет на круглых очках скрывал за собой глаза. — Стоять и молчать.       — Я могу воспользоваться вашим туалет… — начал было Дазай, но его прервали.       — Я сказал молчать.       Беседа била в голову резко, сердце забилось бешено. Это ведь уже когда-то было, или ему кажется. Дежавю, так называется ощущение повторения событий. В миг замирая от ошибки мозга, человек терялся в ситуации. Дазай не был исключением. Он замер и замолк, смотря на увлечённого ведением летописи мёртвых людей молодым человеком.       — Ты записываешь истории каждого мафиози? — спросил Дазай, скинув вещи к другим коробкам в заставленном кабинете.       — Я же просил помолчать, — тяжело выдохнул аудит.       — Да-да, потому что от меня воняет. Поэтому я и прошусь в ваш туалет, ей богу, падальничеством я ещё не занимался, — мотал головой Осаму.       — Там, — мужчина указал на соседнюю дверь.       Крохотная комната с унитазом и раковиной. Дазай умылся с мылом. Мутно-красная вода текла по эмалированной раковине, брызгаясь на зеркало и пол. Протерев лицо бумажным полотенцем, он вернулся в кабинет. Пахло от него также дурно, но не так критично.       Заглянув за спину мужчины, он разглядывал строки текста. Не дочитывая, биография людей сама по себе складывалась в голове, словно видел Дазай это не впервые.       — Как тебя зовут?       — Анго Сакуготи, — выдохнул мужчина, жмурясь от зловония. Дазая же током пробило. Да, он знал это имя. Откуда? Из снов. Они вместе с другом пили в том подвальном баре.       Бинты на руках зачесались, Осаму мотал головой нервно расчесывая руки. Бред, показалось. Он должно быть встречался с Анго в главном здании мафии, раз его отчёты по делам убитым так любит босс. Да, так и есть, однозначно. Это лишь глупое совпадение.       — А Анго-кун пьёт? — заулыбался Дазай как-то совсем криво.       — Тебе хотя бы восемнадцать-то есть? — прищурился Анго.       — Да, — соврал Дазай.       — Врёшь ведь.       — Да, но в барах ведь не только алкоголь продаётся. Кстати, Дазай Осаму, — протянул он дрожащую руку.       Он шагал по длинному коридору в главном здании мафии, через широкие панорамные окна виднелись такие же три небоскрёба. Солнце пряталось за одним из них, густые клубы облака тянулись вдоль крыш зданий. Высоко пролетали птицы. Во рту был леденец, Дазай шел довольный не обремененный занятиями и делами.       Однако стоило из-за угла высоких стен выглянуть рыжей шевелюре, радость как рукой сняло. Едва ли ему была охотна беседа с напарником. Дазай спешно развернулся и направился в другую сторону, со временем совсем переходя на бег.       — Стой, костлявый, — отозвался Чуя.       — Сперва догони, — кинул Дазай, разворачиваясь в сторону лестниц.       Лёгкие жгло, занятие было бессмысленным, учитывая способности Накахары, однако не менее увлекательным. Впрочем, тот сам очень скоро нагнал его на лестничном пролете.       — Придурок, со мной тягаться глупо, — он стоял спереди, сунув руки в карманы.       — Стоило попытаться. Чего надо? — облокотился Дазай о стену, пытаясь отдышаться.       — Забыл? Через пробоину в твоей башке мозги вытекают что ли? — Чуя вскипал за секунду, от тупо глядящего на него Дазая. Он недовольно цокнул. — Наркота.       — А! Да, забыл. Так, разнес их притоны. Успехи? — присел на ступеньку Дазай.       — Поймали курьера, — опёрся ногой Чуя на ступеньку выше.       — Ага, и как дела обстоят с ним? — улыбался он.       — Сходи, узнай сам. Хер ли я один опять работаю.       — Потому что это работа цепного пса, Чуя-кун, — криво и некрасиво растянулась улыбка на лице Осаму.       — Посмотрим, кто чей цепной пес, — ушёл Чуя, плюнув рядом с Дазаем.       На пролёте он просидел ещё не меньше часа в раздумьях, тупо глядя на стену с номером этажа и мигающей люминесцентной лампой. Ночью ему вновь снился чудный сон, слишком хороший в своей красе. Горячие объятия с незнакомцем, слова о хорошем Дазае. Он слышал голоса растворяющиеся в пении цикад и ритме дождя. Проснулся с именем друга на устах: Одасаку. Навязчивая идея о встрече с ним побуждала животный интерес к его персоне. Раз есть Анго, должен же быть и Одасаку.       Он направился в пыльные кабинеты архива в поисках этого человека. Дазай был уверен, что он работает в мафии. Доказательств тому мало, но они должны быть. Иначе к чему те каждодневные пророческие сны?       Он оставил запрос на человека. Однако возникла проблема, то было его прозвищем, которым звал его Дазай. Ни имени, ни фамилии. Грустной правдой била реальность, что заставляла чесаться до крови.       Дазай нервно покусывал губу в раздумьях, стоя перед заведующей архива. Верить, что такого человека нет, ему совершенно не хотелось. Одасаку должен был встретиться с ним, обязательно. Так сошлись звезды, иначе не должно было быть. Эта навязчивая мысль зарождалась стремительно в особенно бессонные ночи, когда хотелось кусать себя до боли, до синяков, из-за неимения возможности вернуться в тот мир. Конец там печальный, но слишком хорошее было там всё. Там его место.       — А если просто Ода? — обратился он наконец к женщине. Она что-то набрала на клавиатуре и кивнула:       — Ода Сакутаро, Ода Инокэ, Ода Сакуноске…       — Последний, — резко вскрикнул Дазай. — Можно информацию об. Оде Сакуноске, пожалуйста.       — В краткой сводке написано, что он работал в мафии шесть лет назад. И пропал бесследно, — прочла заведующая. — Для полного дела надо особый доступ.       — Его у меня нет? — разочарованно поморщился Дазай.       — К сожалению, Дазай-доно, нет, — пожала плечами девушка. — Он только у исполнителей и босса.       — Ясно-ясно, — закивал Осаму.       В кабинете босса мафии было светло. Мори сидел за столом расписываясь на каких-то бумагах. Не поднимая взгляда, он спросил:       — Дазай-кун, тебе что-то нужно?       — Да, можно мне открыть архив. Это важно для задания с наркоторговлей, — соврал Осаму, не дрогнув ни единой мышцей на лице.       — По словам Чуя-куна, это он занимается всецело этим делом.       — Я просто даю ему фору, — развёл руки Дазай. — Мозгом тоже надо уметь работать, особенно в мафии, если хочешь добиться больших успехов.       — Как благородно с твоей стороны, Дазай-кун. Но что конкретно тебя интересует в архивах? — вскинул он бровь.       — Информация о китайском наркотрафике, — придумал Дазай на ходу.       — Думаешь, в деле замешаны иностранные организации? — Мори сложил руки в замок и внимательно слушал подопечного.       — Сперва иностранная организация занимает наши доки, после объявляются наркоторговцы на нашей территории. Связь сама собой напрашивается.       — Что ж, я передам в информацию в архивы, — улыбнулся Мори.       Вечером он уснул на делах про Оду, вычитав их вдоль и поперёк. Стиснув в объятии одну папку. И вновь тот чудный сон о прекрасных несбывшихся днях.       Лёгкое касание руки, что потрепала его за волос, мигом отдёрнуло из Дазая сна. Он чувствовал чужое касание, в запертой пустой квартире. Шелест ветра складывался в знакомый голос:       — Дазай.