Шалость удалась?

Я говорила своей матери, что никогда не влюблюсь, не стану домохозяйкой, не заведу семью. Я твердо придерживалась мнения, что любовные романы бессмысленны и нелепы, как в своем существовании, так и вытекающем из них тотальным чувством контроля. Хотя, Сартр писал «Любовь не имеет ничего общего с обладанием. Её высшее проявление — предоставлять свободу». Я наполовину уверена, что говорил он о чем-то утопическом. И был под мескалином. Вероятно. Любовь требует от себя слишком много ответственности и эмоций. В этом месте можно ставить жирную точку. Что может быть абсурднее ответственности, что нуждается в холодной голове, и эмоциях, что мешают думать? Жалкое сочетание. К тому же, для врага вы становитесь хорошей мишенью. Наличие партнера — отличная возможность зацепиться за слабое звено. Стоит потянуть за ниточки и ваше горло плотно прижмется ботинком к земле. Приглушенные хрипы симфонией будут вырываться прямиком из вашей груди, а затем, от сдавливания органов шеи наступит механическая асфиксия и вы поймете, что уже слишком поздно — вы проиграли. Смотря на своих родителей, в очередной раз пожирающими друг друга и затягивающими, как болотная топь, своими телесными проявлениями последние отголоски здравомыслия, я ощущала тошноту и непреодолимое желание оставить в своем теле десяток колотых ран. Я не моя мать. И никогда не буду соответствовать ее колоссальным ожиданиям в сторону меня. Я говорила, что никогда не влюблюсь, но жизнь преподносит удивительно насильственные подарки. И я намерена принять их с достоинством. — Уэнздей! В этом чудовищно-ярком, наполненным белым светом даже в дневное время помещении, было жутко. Я чувствовала, как пестрые, наверняка неудобные тряпки, резали мои глаза. Я все еще находилась в осмыслении неприятного факта нахождения в этом магазине. Даже манекены кричали, следуя извращенному патриархальному строю, что с их помощью каждой удастся продать себя подороже. Отвратительно. Я перевожу свой гуляющий взгляд по магазину, к неприемлемо довольному парню. Его счастливая улыбка действует мне на нервы, я опускаю глаза ниже, на вещицу в его руках и с трудом сдерживаю рвотный позыв. Он держал за вешалку чересчур откровенный кружевной комплект баклажанного цвета. От кружева там было одно название, оно обрамляло белье по краям, а то, что должно скрывать половые признаки, было чрезмерно прозрачной сеткой. — Лучше скорми меня свиньям. Я ни за что не натяну на себя это недоразумение. По мере того, как эти слова покидают мой рот, он выпрямляется, а широкая улыбка постепенно меркнет. — Я не понимаю, почему я тебе помогаю, — он вешает несчастный комплект обратно на стеллаж для нижнего белья и скривив губы, возобновляет поиски. Он был слишком самоуверен, думая, что я надену на себя что-то подобное, с таким же успехом можно было просто показаться обнаженной. — Не заставляй меня усомниться в твоих способностях, — я перебираю очередную стойку, едва касаясь подушечками пальцев разноцветной ткани, — мне просто нужно обратить ее внимание. — Д… Уэнздей! Тебе нужно соблазнить ее! — Ксавье прикрикивает на меня возмущенным шепотом и из-за щепетильности ситуации, я слегка нервно бегаю глазами в стороны редких посетителей. — Нужно сделать так, чтобы она захотела напрыгнуть на тебя и стянуть это белье к чертям, оно вам дальше не понадобится, — его жестикуляция делалась яростней, он не замечал или не хотел замечать, насколько свирепым становилось мое лицо, — и что может быть лучше для соблазнения, как белье в котором твои соски будут смотреть прямо на нее?! — Если ты не начнешь говорить потише, я натяну эту тряпку на тебя и повешу в твоей мастерской, — я схватила его за грудки черной толстовки и понизила тон почти до загробного. — И это твоя благодарность? Спасибо, Уэнздей, — он побеждено вздыхает, следом кивает многозначительно на ткань сжатую в моих руках, а я не найдя в его глазах желания осмеять, великодушно разжимаю пальцы отступая на шаг. Думай, прежде чем делать. Ксавье возобновляет свои поиски, остановившись на самом верхнем уровне стеллажа, куда мне будет проблематично дотянуться. Вешалки стукаются друг о друга, издавая щелчок от ритмичных прикосновений дешевого пластика, пока я сама подхожу к очередному углу с бельем, не питая особых надежд на то, что приобрету в этом розовом безобразии с популярной попсой хоть что-то, что можно счесть приличным. Когда мои руки переходят к следующему ряду цветных комплектов, я слышу что Ксавье позади меня остановился. — Уэнздей? Я поворачиваюсь к нему с самым, что не наесть недовольным, выражением лица и вижу крайне удовлетворенную улыбку. Ксавье выглядит так, будто смотрит на наконец законченную кропотливую работу. И он чудовищно собой горд. В руках он держал легкое кружевное белье приятного шоколадного цвета. Кружево было не плотным, пальцы сквозь него просвечивали, но все же скрывались за изящными узорами. Я немного округлила глаза, сделала шаг вперед, протягивая свои пальцы, чтобы взяться за мягкую ткань. Мне не нравилось то, как победно на меня смотрели глаза художника, но с досадой пришлось признать — белье действительно красивое. — Это… Это может подойти. — Это идеально.

***

Моя голова была готова разлететься мозгами по периметру как в «Сканнерах» Дэвида Кроненберга. Достаточно впечатляюще, но не так, как если бы я была зрителем. Потому что от моего черного обугленного сердца начало отколупываться по крохотному кусочку, и тонкие лучики света струйками прорезались сквозь открытые пространства. Было ошибкой поддаться липким лапам, но как я говорила ранее — эмоции мешают думать. И я как безмозглый подросток, следуя низменным желаниям, засыпав в мозг мокрого песка, отключила все то, что заставляло меня быть собой прежней — разум, острый язык, мышечную память, что потворствовала сбываться расправе над дураками, позволившими в мою сторону слишком многого. Я стала мягкой, как Пагсли. Эта мысль заставляла мои руки зудеть в непреодолимой потребности совершить безнравственную экзекуцию. Над собой. Я влюбилась. Это не только звучит как приговор, оно им и является, подтверждая мои самые сильные с детства, погребенные под землю вместе с Нероном, страхи. Мне хотелось вырвать свои глаза с корнем и засунуть в кофемолку, она прибивала к себе гвоздями, заставляя смотреть на мягкие черты лица, малиновые губы, которые расплывались в соблазнительной улыбке, и не было в моей жизни пытки лучше. Когда осознание, что терновой лозой моя грудь была обвита и стиснута до кровавых подтеков по вине впившихся шипов, из-за чувств к Инид, я приняла решение отпустить. «Чтобы разобраться в происходящем, сначала надо принять все как должное». Если еще есть желание подавить предсмертный вздох — вы глупы и трусливы. Я впервые столкнулась с такой проблемой как… Любовь. Даже произносить это в собственной голове было болезненно до жуткой мигрени. Я встала в тупик. Сама я ничего не знала ни о чувствах, ни о том как с ними справляться и уж тем более, что делать дальше. К матери обращаться, означало подвергнуть сомнениям мое мировоззрение, которое я поддерживала неизменным всю свою жизнь. Инид, как вариант, отпадает сразу по очевидным причинам. Последняя надежда горела под ребрами, когда я ворвалась в чужую комнату — у меня был опыт врываться без стука, поэтому никакого сожаления — я бесцеремонно выставила за дверь Бьянку Барклай, предварительно заявив, что у меня с Ксавье намечается серьезный разговор. Я же говорила, что стала мягче? И когда парень, раздражаясь и хмуря брови, начал разглагольствовать, почему я не должна просто так вваливаться к нему и выгонять его друзей, (как будто мне было дело), и делать, что мне заблагорассудится, я выпалила как на духу. — Как мне обратить внимание Инид на себя? Его последнюю тираду снесло как рукой, брови подлетели вверх и рот открылся, готовый было выдать очередные недовольства, но как только парень услышал, что я произнесла, он так и остался неподвижным. — Аддамс, я думал, тебе больше нечем меня удивить. — Я уже готова свести счеты с жизнью, прося об этом, — я уверена, мое волнение выдавали лишь дрогнувшие губы, но я прикрыла глаза на мгновение и сделала глубокий вдох, прежде чем вперить взгляд в, застывшее в ожидании, чужое лицо и произнести, — мне нужна твоя помощь. С того момента моя жизнь значительно перевернулась. Ксавье придумывал, не блещущие особым умом планы, но в теории, хорошо работающие по обращению волчицы на меня внимания. Вот только ничего не получалось. Инид относилась ко мне как и десяткам других своих штампованных друзей. Как только я начинала думать, что ее отношение ко мне стало особенным, это опровергалось, стоило мне увидеть ее общение со своими подругами. Она дарила мне небольшие знаки внимания в виде безделушек, сделанными своими руками. Раньше я бы избавилась от пустышки, не поведя бровью, но сейчас, став на редкость сентиментальной, я бережно хранила очередную объемную открытку в ящике своего письменного стола. Инид была беспечной. Раскрепощенной. Она была бесстыдной, иначе я не могу ее назвать, потому что она совершенно не заботилась о моем присутствии в комнате. Я каждый раз замирала на месте, не могла пошевелиться будто мои ноги застыли в бетоне, когда она переодевалась после занятий возле своей кровати. Она предварительно готовила свою одежду. Пижама — если никуда не собирается и чаще — цветные колготки, юбка и свитер, если у нее намечаются планы. Я смотрела украдкой как убогая извращенка, бегала глазами от книги в моих руках, сидя на кровати, до стягивающей с себя школьную форму, девушки. Инид раздевалась нарочито медленно, казалось, она была полностью погружена в свои мысли, не слышала и не видела ничего вокруг, перезагружаясь после наполненного дня пустыми разговорами. Расстегнув рубашку, она скидывала ее к лежащему рядом с ней на кровати пиджаку, оставаясь в бюстгальтере и в одной юбке. Сидя лишь в одном нижнем белье, в каких-нибудь розовых хлопковых трусах и голубом лифчике в цветочек (я не настолько жуткая, просто у меня феноменальная память), она замирала, издав уставший вздох и неосознанно тянулась рукой к своим напряженным плечам, нежно разминая. Я чувствовала, что мои щеки начинают краснеть, а дыхание углубляться, книга в руках подрагивала, когда как место под подушечками пальцев становилось слегка влажным. Инид расстегивала бюстгальтер, отчего мое дыхание и вовсе задерживалось, щекоча бедные легкие. Она сидела ко мне спиной, мне хотелось провести обеими ладонями по молочной коже, обводя лопатки, задевая ребра. Я бы проглотила ком позора, но взяла у Вещи парочку уроков по массажу. Оно того стоило. Когда Инид отмерев, тянулась рукой в сторону спальной футболки вбок, на ее плечах все еще висел проклятый бюстгальтер, но оттого, что был расстегнут, еле держался. Поэтому небольшой участок груди выглядывал из-под голубой ткани и от небрежного движения в сторону, ее грудь слегка покачивалась. В тот момент я подтягивала ноги к груди, уместив на них руки, в которых была сжата книга. Я стыдливо прятала свои похотливые глаза за корешком и думала о том, как низко пала. Но мне следовало прибить язык к небу, потому что я и представить себе не могла, что пялясь на девушку, как голодный стервятник на свежий труп, это не пик моего падения. Я лежала на кровати, натянув до безобразия короткие тканевые шорты до моего нижнего белья. Как слышала какое-то копошение со стороны, переворачивалась на бок спиной к чужой половине комнаты, подтягивая колени в груди, делая вид, что не отрываюсь от книги ни на секунду. Мне оставалось только надеяться, что пленяющие своей красотой кобальтовые глаза были обращены хотя бы на секунду в сторону моей кровати. Мне хотелось думать, что я не зря надевала этот распутный предмет одежды, который любезно был всунут в мои руки длинноволосым парнем. Я выходила из душа в полотенце, «забыв» что-то в комнате. Я внезапно приближалась близко к ее шее, опаляя дыханием и спрашивала, что у нее за духи. Наглядно это звучало как: «Ты пахнешь как мокрая земля на кладбище, можно узнать что за парфюм?». Но как только я рассказывала об этом Ксавье, сидя во дворе, он издавал глубокий стон, а голова его несколько раз прикладывалась о деревянную поверхность стола, издавая глухой стук, побуждая несколько людей растерянно оборачиваться на шум. Мы перепробовали многое. Но не сдвинулись с места. Чак Паланик писал: «Если ты не знаешь, чего хочешь, ты в итоге останешься с тем, чего точно не хочешь.». Теперь я знала чего хочу. И я была бы не Уэнздей Аддамс, если бы сдалась, не потеряв ни единого пальца. Не буквально. Пальцы я приберегу для Инид. Поэтому я, стоически прикрыв на мгновение глаза, борясь с внутренними разногласиями, согласилась на «крайние меры», предложенные Ксавье, и оказалась в зловещем магазине нижнего белья. Белье бесспорно впечатляло. В нем не было косточек, ткань приятно прилегала к телу. Я никогда не зацикливалась на подобных вещах, всегда отдавая предпочтение комфорту, но этот комплект был действительно хорошим. И признаться честно, сидел он на мне замечательно. Будто сшит по моим параметрам вплоть до миллиметров, отлично сочетался с бархатистой кожей, а глубокий шоколадный цвет ярко подчеркивал мои глаза. И если уж я позволила себе минутку бесстыдного восхваления собственного тела, за что вероятно буду наказана после смерти, для Инид это должно работать в ту же сторону. Мой план был примитивен и сух, но незачем придумывать что-то грандиозное для случая показаться обнаженной. Ну, полуобнаженной. В отличие от беззастенчивой волчицы, я сама всегда переодевалась в ванной. Этот раз стал не исключением. Я заплыла в ванную комнату, предварительно захватив с собой домашнюю одежду, и заперлась на шпингалет. Инид была в комнате, что-то усердно печатала в своем ноутбуке, я бы предположила, это очередная сплетня в ее блог. Тем лучше для нее. Когда я сняла всю свою одежду, я ощутила внутри желудка сдавленный комок нервов. Я становилась слабее на глазах, это ужасает. Но мне пришлось сделать глубокий вдох и стянуть резинки с обеих кос. Я делала это только перед сном, но сейчас не было смысла вписываться в свой привычный распорядок дня. Дело требует. Я потянулась пальцами к застежке бюстгальтера и, немного повозившись до ломоты в плечах, сняла крючки с последних петель и зацепила за кружевную часть белья. Это было бы проблематично расстегнуть самой, если не знать, что крючки неправильно застегнулись. И вот, я стою пялясь на свое бесчестное отражение в зеркале, волосы слегка волнистые, а грудная клетка медленно вздымается. Могу поклясться на крови, меня начало подташнивать от волнения, а ладони вдруг стали влажными. Я делаю один глубокий и успокаивающий себя вдох и зову. — Что такое Уэнздей? — девушка кричит приглушенно и слышно, как она немного убавляет музыку на фоне. — Мне нужна твоя помощь, — я повышаю тон голоса, чрезвычайно беспокойно приглаживая длинные волосы. Я пешка в чужих руках, но даже пожалеть об этом не могу, потому что наслаждаюсь собственным садизмом как заядлая фетишистка. Я слышу как шаги приближаются к двери и пытаюсь расслабится всем своим телом. — Я могу войти? — у меня в голове была уйма язвительных комментариев насчет того, что я не просто так обратилась за помощью, я позвала ее. Это ли не очевидно, но только бросаю короткое «да». Моя грудь сильно сжимается, а органы подлетают к груди, когда дверь распахивается, я вижу в зеркале чужое удивленное лицо. Задерживаю дыхание. — Так… в чем я должна тебе помочь? — после секундного замешательства, она произносит в обычной своей взбудораженной манере, натянув улыбку на лицо. Ее рука еще покоилась на приоткрытой двери, а из комнаты доносилась музыка. — Я не могу расстегнуть… — я дотягиваюсь рукой до ткани на спине. — Кажется я зацепилась. Она смотрит на мою спину мгновение, оценив ситуацию и подходит ближе, — окей! Я перекидываю аккуратно часть волос, которая покоилась на спине вперед и опускаю взгляд вниз, когда чувствую, как теплые пальцы Инид соприкасаются с моей кожей, подлезая под бюстгальтер. — Как ты вообще умудрилась его так застегнуть, Уэнздей? — чувствую своей шеей ее горячее дыхание и обращаю глаза к стоящему перед нами зеркалу. Она забавно высовывает язык, возясь с этой проклятой застежкой, пока я стою, боясь пошевелиться. — Вот и… Все! — она наконец справляется с ловушкой, счастливо улыбаясь и переводит взгляд на зеркало, встречаясь с моими глазами. В маленьком помещении заметно стало еще теснее. Мою кожу обдало холодком, когда стягивающая грудь ткань ослабла и отпрыгнула в стороны. Я чувствовала собственным телом расстояние между нами на физическом уровне. И даю голову на отсечение, я никогда в своей жизни не желала чтобы мной обладали. — Ну, думаю, дальше ты без меня справишься, — она отмирает все с той же неизменной, но немного нервной улыбкой и чуть ли не вприпрыжку скрывается за дверью. Не знаю, стоило ли оно того, но теперь это скребущее чувство внизу живота будет изматывать меня до завтрашнего дня. Не сказать, что я удивлена, но легкое замешательство от отсутствия реакции заставляет меня сомневаться в том, как я выгляжу. Когда выхожу наконец переодетой из ванной, меня встречает заметно суетившаяся блондинка, запихивающая что-то в рюкзак. — Ты куда? — Йоко позвала меня к себе, они поругались с Дивиной, и в эту ночь мы будем промывать кости своим бывшим и нынешним, — последняя вещь забрасывается в сумку, а молния закрывается, мне остается лишь стоять и наблюдать за нервной спешкой глазами, игнорируя мерзкое чувство пустоты. — Не скучай без меня, увидимся! Она выпорхнула из комнаты как колибри, оставив после себя шлейф духов и меня с желанием засунуть себе ствол в глотку.

***

Следующий день я чувствовала чугунные оковы на своей шее, которые обжигали холодом каждый раз, стоило мне задержать свой темный взгляд на девушке больше секунды. Я разлагалась, не дождавшись закрытия крышки гроба, потом останется лишь кинуть горсть земли сверху и засыпать двухметровую яму. — Ну как вчерашний показ? — слышу приглушенный голос, ко мне за парту подсаживается Ксавье, хочется раздавить его улыбку в грифельный порошок как его карандашное творение. — Не хочу говорить об этом, — я смотрю в левый нижний угол когда говорю это, никак не двигаясь, а затем просто возвращаю свой взгляд, устремляя его на готовящемуся к уроку учителя. — Что произошло, Уэнздей? Она упала в обморок? — он шутит, но когда я вперяю в него нечитаемый взгляд, его улыбка с лица сходит. — Боже, она реально упала в обморок? Сдержать себя от едких высказываний было непросто, но на самом деле, у меня нет сил даже словесно кого-то унижать. — Она никак не отреагировала. Между нами повисает тишина. Парень открывает и закрывает рот, застывая в состоянии растерянности. — Как это… никак? — Я не хочу об этом разговаривать, я засуну твою голову в- — Уэнздей, не обязательно угрожать людям, которые заботятся о тебе только потому, что ты боишься показаться расстроенной. Его слова обдают меня холодом. Я выпрямляюсь, хотя казалось бы, что и так сидела, как натянутая струна, но напряжение, повисшее между нами, стало тяготить. Ксавье не произнес ни слова до самого окончания занятия, пока я пыталась не скучать, зная наперед каждое сказанное учителем слово.

***

Меня постепенно поглощало неизведанное до этого чувство апатии. Я проваливалась в пучину своих изматывающих эмоций и не знала, как выплыть оттуда. Я всегда считала, что люди, поддающиеся своим чувствам, безвольные куклы в руках искусных кукловодов, которые получают от них желаемое, не испачкав руки по локоть. И раньше была неукоризненно уверена, что отношусь к числу манипуляторов. Что ж, ощутить на себе смену ролей никогда не входило в мои грандиозные планы. Но я выдержу это. Я превратила Крэкстоуна в пепел, будет кощунством не справиться с глупой влюбленностью. В положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска. Я проштудировала библиотеку от и до, потратив на это половину вечера. Без цели. Мне было неприятно признаваться даже себе, но я не хотела видеть в глазах Инид дружеское тепло. Не тогда, когда мои кости ломает, перетирая в порошок об одной только мысли о ее мягкой улыбке. Сбывается самый леденящий мою душу страх — я превращаюсь в своих родителей. От признания в этом легче не становится ни на йоту. К ночи от каменных стен исходит усилившийся, почти могильный холод. Хоть что-то радует. Возвращаясь из библиотеки, мне никто не встречается на пути. Я настолько переполнена ядовитой, как крысиный яд, энергией, что, вероятно, могла бы уничтожить парочку расшатанных самооценок. Я подхожу к темной двери и повернув ручку, вхожу в нашу с Инид спальню. И что-то в стоящей внутри обстановке, сразу меня насторожило. Свет был погашен, даже привычных ночников с левой стороны спальни не было включено, хотя на часах было от силы, семь вечера. Я различаю тихое копошение на чужой кровати и внезапно комнату наполняет полувздох полустон. От неожиданности и ежесекундного осознания что происходит на кровати, я отшатываюсь назад и врезаюсь в приоткрытую дверь, громко ей хлопая. — Уэнздей, какого хрена?! — Инид взвизгивает от неожиданности, попутно подпрыгивая на кровати, зашуршав одеялом; привыкнув к темноте, я осознаю, она прикрыла абсолютно голое тело. — Я… — Почему ты так рано?! Выйди из комнаты! — она выкрикивает, нервно заливаясь краской, настолько сильно, что могу различить это в полумраке. — Я позову тебя, выйди! Пожалуйста! Я отмираю и выбегаю за дверь. Мое сердце колотится так сильно, что я начинаю чувствовать ритм в собственных ушах. Прислонившись к двери, я позволяю себе выдохнуть. Она… Боже она занималась.? Я ничего не имею против секса, но то, что этим занималась она, заставляет меня чувствовать такое невыносимое смущение, что хочется уйти под толщу воды длиной в километры. Мои щеки горят, я прислоняюсь лбом к двери, пытаясь остудить жар, вызванный данной ситуацией. Это слишком даже для меня. Теперь я могла гордо считать, что трижды чудом избежала смерти. Пусть и последнее покушение чуть не вызвало банальный сердечный приступ. Спустя перечисление десятка кровавых способов уйти из жизни, я услышала, как девушка зовет меня обратно. Собраться с силами, зайти в комнату и встретиться лицом к лицу с волчицей было равносильно страху умереть от колотой раны в животе. Неудивительно, что человеческие чувства пугали меня больше стали в органах. Когда я заходила в комнату, Инид уже укладывалась в постель с телефоном, но все также не включала свет. Могу понять почему. Я мнусь какое-то время по среди комнаты, но решаю начать разговор. — Инид, мне жаль, что я- — Все нормально, Уэнздей, просто… просто в следующий раз хотя бы стучи, — она перебивает меня, даже не поворачиваясь в мою сторону, все также лежа на боку и листая ленту очередного приложения. Было видно, как она раздражена и смущена одновременно. Я киваю, не зная точно кому, голубые глаза не отрываются от горящего экрана все это время, стою секунду на месте, а затем подхожу к письменному столу. Перед глазами всплывают вспышками откровенные картинки, заставляющие дыхание тяжелеть. Я определенно должна переключить внимание. Единственный способ это сделать — начать писать. Я должна бороться с этими ужасными мыслями.

***

На следующий день Ксавье затащил меня к себе в мастерскую. Он не затыкался с того момента, как закончились занятия. Говорил, говорил и говорил… Я вполуха слушала его разговоры о творческих идеях, о несправедливой оценке по литературе, о странных отношениях с Бьянкой. При другом раскладе моя голова бы взорвалась от такого нескончаемого потока информации, но мои мысли были совершенно в другом месте, поэтому я не мешала его монологу, рассматривая свежие рисунки. — Уэнздей, ты слушаешь? — он отрывается от очередного наброска и смотрит на меня выжидающе, слегка хмурит брови, карандаш зависает над рисунком. Я никак не меняю выражения лица, но отвечаю честно. — Нет. — Что? Уэнздей! — он возмущенно перебивает, вскидывает руками, карандаш и бумага откладываются в сторону. — Я выкладывал свою душу на протяжении двадцати… — он тянется рукой к своему телефону и нажимает на кнопку блокировки, — …семи минут, и ты говоришь, что ты не слушала?! — Я отключила свой мозг на словах «у нас с Бьянкой в последнее время…» — То есть, я помогаю тебе с Инид, а ты не можешь… — внезапно его слова застревают, так и не выйдя из горла, он останавливается на полуслове. Видно, как в его голове происходит какой-то совсем не положительный для этого разговора процесс. Я неосознанно прячу взгляд и чувствую, как воспоминания заставляют мое лицо гореть. — Стоп… Есть ли что-то, что ты мне по какой-то причине не рассказа- — Нет. — отвечаю слишком резко и не дослушав до конца, потому что тревога завладевает мной без малейшего разрешения; я прикрываю глаза, понимая, что прямо сейчас, как никогда глупо попалась. Лицо Ксавье было пакостно дразнящим. Он в момент забыл, что минуту назад собирался отчитывать за невыполнение дружеского долга и теперь вперил в меня многозначительный, пробирающий до внутренностей, взгляд. Я не знаю что со мной, но когда он смотрел на меня так, мне хотелось делиться. — Инид вчера… Инид… — слова не могли собраться в предложения, я начала мямлить совсем как в тот раз, когда Ксавье вынудил пригласить его на бал, я надеялась, что мое лицо не выглядело так жалко, как я себя ощущала, — ну она… — О боже, Уэнздей, просто скажи это, — он прыскает со смеха и меняет позу, откидываясь на стул, закидывая ногу на ногу, с все той же неизменно-противной улыбкой. — Вчера я пробыла почти весь вечер в библиотеке, а когда вернулась, в комнате было непривычно темно для этого времени, хотя я знала, что у Инид не было планов… — я начала вываливать из себя, не задерживаясь особо на том, что выходило из моего рта, — она застонала, потом закричала и мне кажется, умирая, я буду вспоминать эту сцену. — О. Боже. Мой. — после секундного осмысления выдает с расстановкой парень; у Ксавье отвисла челюсть, он начинает смеяться, его руки подлетают к лицу, заглушая смех. — Я убью тебя. — Что, даже без подробного описания как и где ты меня повесишь? Да, Уэнздей, мне кажется, это называется травмой, — он откровенно издевается, а я в гневном порыве кидаю в него какой-то чашкой, предварительно вынув из нее пару кисточек. — Эй! — Ксавье защищается, скрещивая руки у лица; предмет отпрыгивает, издавая слабый звук стукающего пластика о дерево; а я делаю вздох, прикрыв глаза. — Я не знаю, что делать. Кстати о повешении, как думаешь, сколько килограммов способна выдержать эта люстра… Парень закатывает глаза, когда я пытаюсь перевести тему. — Просто поцелуй ее, — говорит, поднимая упавшую чашку, — и я не уверен, что эта люстра способна выдержать хотя бы пять килограмм, — он поднимает свой взгляд на главный источник света и выглядит так, будто действительно задумался над этим вопросом. — Она считает меня подругой, — внутри в который раз все невыносимо сжалось. Иногда я искренне хотела быть такой же беспечной, как другие люди. — Как ты можешь знать наверняка?! — неожиданно, но художник взрывается, желтый свет лампы падает на его лицо, создавая легкие тени; он кажется достаточно… озабоченным? укол вины неприятно разрастается по моим легким. — Уэнздей, иногда нужно просто действовать напрямую. Она в любом случае тебя любит в дружеском плане или романтичном, неважно. И тебе не даст покоя мысль, что ты упустила шанс признаться, — зеленоватые глаза смотрят на меня с теплом, — в противном случае, в любой момент можем пойти нагинать безмозглых нормис, если ты захочешь. Он несмело потирает руки друг о друга в ожидании моей реакции. А я будто воды в рот набрала. Я всегда считала, что люди, которым тяжело держать эмоции — слабы. Мне же тяжело реагировать на людей, что милы со мной без какой-либо цели. Кто же на самом деле слаб? Я сдавленно и неловко кивнула, не в силах вымолвить из себя и слова. Губы пересохли, я будто и вовсе разговаривать разучилась, но поразмыслив, решаю пойти навстречу. — Когда я следила за Инид… — Ты что- — ...я подслушала разговор, в котором Бьянка произнесла с тошнотворно прискорбным выражение лица «я ненавижу то, как сильно хочу к нему вернуться», — мои губы кривятся брезгливо, но я смотрю парню прямо в глаза, складывая руки на груди. Он в миг меняется и застенчиво отводит взгляд в сторону, улыбаясь. Я надеюсь, что не выгляжу также пришибленно как и он, говоря об Инид. Он поднимает глаза на меня и приоткрывает рот, уверена, чтобы сказать что-нибудь непозволительно слащавое. — Не говори ни слова, я все еще могу скормить тебя акулам. — Конечно, — поднимает руки в капитуляции, но продолжает лыбиться как полоумный. Влюбленный олух.

***

Я долго думала над словами Ксавье. Мои туманные мысли растягивали день на бесконечные минуты, топя в черной дыре, состоящей из бесконечных вопросов и страхов отвержения. Ремарк утверждал, что чудо всегда ждет нас где-то рядом с отчаянием. Но я застряла где-то здесь, за деревянным столом с горечью безнадежности, в надежде высмотреть это эфемерное обещанное спокойствие. Чудо само по себе какое-то выдуманное явление. Оно создано для обреченных душ, которые закрывают глаза от безысходности, пожираемые гадким чувством одиночества. В моем представлении любовь была развлечением, не стоящим мизинца, но сейчас мое мнение меняется безнравственным образом, относя любовь в список самых опасных феноменов. Инид не избегала меня, но в ее глазах появилось что-то жалостливое. И как бы я ни старалась, я не могла понять, что это означает для меня. К каждой загадке в жизни я подходила с трепетным возбуждением. И чем тяжелее оказывалось искать ответ, тем воодушевленней я становилась. Я впадала в самозабвение, исследуя новые зацепки, проверяя известные факты, я горела и разгоралась, подгоняемая ветром. Но с Инид, я не хочу быть огнем, я хочу быть светом. Пришел день когда я наконец решила. Я дам ей возможность зажечь во мне свет, но от решения Инид будет зависеть, загорюсь ли я когда-нибудь еще. Мои руки подрагивают, а от волнения я не съела за день ни единой крошки. Ксавье отметил, что моя кожа бледнее, чем обычно, я могу в это поверить. Потому что будто ощущаю, как кровь выкачивают из организма, тело немеет, как от анестезии. Я ничего ему не ответила. Я вообще ничего не говорила целый день, на что получала от парня обеспокоенные взгляды, но он упорно молчал, чему я безмерно благодарна. Гладкая поверхность ручки обжигала меня, будто я стала реагировать на серебро не хуже местных упырей. Сердце стучало в груди, норовя выпрыгнуть, но я сделала глубокий вдох и вошла в комнату. Внутри творил хаос. Цветные вещи были разбросаны, включены всевозможные лампы и гирлянды, а из ноутбука привычно доносилось веселое пение. Инид прыгала на одной ноге возле кровати, натягивая белый носок с рюшами, покрытый принтом-клубникой. Она была почти одетой. На ней красовался розовый кружевной бюстгалтер, подчеркивая небольшую грудь, и вязаная в цветочек юбка. Сколько бы раз я ни видела ее в ненадлежащем виде, мне все равно хотелось приложить руки к горящим щекам. — О! Уэнздей! — она замечает меня, поднимая голову, когда заканчивает с носками. Инид светится счастьем, ее завитые волосы двигаются вместе с ней. — Прости за беспорядок, я все уберу! Просто я очень спешу! Как ты?! Она продолжает что-то тараторить, попутно сгребая в охапку одежду, не заботясь о том, что она может помяться. — Стабильно мучительно. Ты? — я слежу за ней глазами, избегая темы, за которой пришла, снова; но девушка выглядит слишком радостной, чтобы портить ей настроение. — Ах, как хорошо, что ты спросила! Я отлично! — она кидает часть одежды на кресло и замирает возле меня с донельзя довольной улыбкой, которая убивала последние несколько месяцев. Но я бесстыдно этим упивалась. — У меня сегодня свидание! — она визжит, возбужденная предстоящим событием, пока я ощущаю, будто кислород больше не может попасть в мои легкие. — Ну что? Ты удивлена?! Рада за свою соседку? Скажи да, потому что я очень, очень, очень сильно нервничаю прямо сейчас! — Синклер прижимает руки к груди в умоляющем жесте и выглядит так, будто из юбки сейчас выпрыгнет. А я столбенею. В моей груди словно в самой середине торчит восхитительно острое лезвие. С каждым сказанным словом блондинки нож вгоняется все глубже с омерзительным скрежетом о ребра. Я не должна чувствовать настолько сильно. Пожалуйста. — О… — мой голос охрип, и я надеюсь, она пропустит мимо ушей легкую дрожь, что я не удержала, — ты помнишь, если он…разобьет твое сердце, я с ним разделаюсь. — я чувствую, как губы нервно поджимаются, и спешу развернуться, единственное место, где я сейчас хочу оказаться кроме гроба — за своей пишущей машинкой. Мои ботинки такие тяжелые, я не удивлюсь, если к ним прицепили кандалы. Я делаю пару шагов, когда меня грубо хватают за плечо. — Серьезно, Уэнздей? — Инид разворачивает к себе…рассержено? Ее брови сходятся на переносице, челюсти сжаты, и дышит она достаточно разъяренно. Я не понимаю, что нужно делать или сказать, комок в горле заставляет молчать как партизанку, потому что если с моих уст слетит хоть малейшее слово — я разрушу детскую клятву и разревусь как та маленькая девочка из собственных воспоминаний. — Уэнздей, ты просто безнадежна в понимании намеков! Раз так?! — я совершенно потерялась в пространстве нашей небольшой комнаты; она отпускает мою руку, но я фантомно все еще ощущаю ее пальцы на своем плече. И тут она делает то, что ставит меня в абсолютный ступор. — Это достаточно жирный для тебя намек?! Она просто взяла. И стянула свой бюстгальтер. Я чувствую, как волосы зашевелились у меня на голове. Мое лицо определенно сейчас было напрочь красным, я не могла отвести взгляда от ее прекрасных розовых сосков. — Все еще не понимаешь? Она произносит это раздраженно-смущенно, но стоит прямо, гордо выпячивая вздымающуюся грудь; девушка приподнимает подбородок, но темнеющего взгляда не отрывает от моих глаз; в точности Алекто — богиня мщения; непрощающая, безжалостная, непримиримая. Я сглатываю нервно, когда в бушующих как море глазах, пробегает искра; Инид сокращает расстояние между нами и, хватаясь за мои щеки руками, оставляет требовательный поцелуй. Я не могу передать словами, насколько оголенным проводом я себя чувствую. Ее губы слегка липкие от блеска для губ, оголенная грудь прижимается к моей собственной, что я ощущаю соски даже через ткань кофты. — Ты мне нравишься, Аддамс, — выдыхает прямо в губы, а я чувствую головокружительное опьянение. — Мне кажется я влюблена в тебя, Cara mia, — я выпаливаю полушепотом, прежде чем мысль появляется в моей голове, наши горячие дыхания сливаются. Инид вперяет в меня блестящий от влаги взгляд, наполненный такой нежностью и заботой, что уголки моих губ ползут вверх, — я никогда не ощущала ничего настолько светлого. — Ох, Уэнздей, — она дарит мне ослепительную улыбку, и я точно знаю, больше никто не увидит настолько откровенное явление. Оно только для меня. Наши губы снова встречаются, совпадают как пазл. Поцелуи выходят размазанные, горячие и на малую крупицу грубые. Мои руки гуляют по ее груди, останавливаясь, мягко сжимая, вырывая изо рта Инид рваные выдохи; я ловлю их губами, сама испытывая возбуждение, и острое желание закручивается в моей груди вихрем. Тело обдает прохладой комнаты, когда кофта стягивается и летит в сторону, но тут же мне становится жарко, когда девушка прижимается, льня ближе. Юбка Инид летит вниз к нашим ногам, блондинка перешагивает через нее, ни на секунду не отрываясь от моих губ. Мы действуем не думая, будто сцена эта давно прописана внутри наших голов. Я делаю опасных ход, когда рукой залезаю в ее трусы. Она хнычет мне в губы, обхватывает дрожащими руками шею, ее шумное дыхание оставляет табун мурашек на моем затылке, когда я пальцами двигаюсь вверх-вниз, проводя по складкам. Девушка извивается, бедрами идет навстречу моим движениям, я вновь ловлю ее губы, целуя глубоко, в желании показать насколько сильные чувства к ней испытываю. Ее ладонь перехватывает мою руку и вытаскивает из нижнего белья, не переставая целовать. Инид наступает на меня, ведя к кровати. Теперь она отрывается мимолетно, переходя поцелуями к шее, берется пальцами за ширинку моих брюк, потом и вовсе стягивает ненужный предмет одежды. Я чувствую возбуждение, я чувствую покалывание на лице, и в конце концов, руки волчицы прямо между ног. Я издаю тихий полустон, когда она скользит пальцем от смазки, нажимая на место у входа; это заводит нас обеих еще сильнее. — Уэнздей… — ее голос совсем тихий, сбивается тяжелым дыханием. — Уэнздей, я хочу… — она прерывается и втягивает резко воздух, когда мои губы вбирают сосок, а рука снова подлезает под кромку белья. — Можешь…можешь сесть мне на лицо? Я знаю, очень странно для первого раза, но если ты не- — Ладно, ладно, давай, — я перебиваю ее, едва осознав мысль, но с каждой секундой мое сердце начинает биться быстрее. Инид багровела как закат, и это зрелище было красивее всех вместе взятых вечерних небес. Она припала к моим вероятно опухшим от поцелуев губам, расстегнула мой лифчик и стянула трусы, небрежно откидывая их куда-то в сторону стола, в момент, когда мы переместились на постель. Я чувствовала свое мокрое тело, даже не прикасаясь к нему. Сама потянулась руками к последней вещице, что была надета на Инид. Когда мы полностью остались голыми, я не знала, как восстановить сбившееся дыхание, потому что мы почти задыхались от эмоций, которые обращали в пепел. Мы жались к друг друг в желании слиться. Ее мягкая грудь прислонялась к моей, чужое колено вдруг просунулось между ног, выбивая влажный стон. Мозг отключился. Перегорел. Я просто действовала по наитию, рефлексы заставляли прижаться горящим местом к ее бедру. Ни миллиметра между нашими телами не было. Я просунула свою ногу, подобно девушке, между ее бедер. Мы терлись, прижимались, постанывали. Каждый поцелуй срывался вместе с горячими выдохами и мне все равно было мало. Инид дрожащими руками отодвигает меня от себя, я чувствую, как липкая субстанция подо мной остается на ее коже и от этого я не испытываю смущения — только неистовое исступление, жар. Она ложится на спину, предлагая опуститься на ее лицо. Она ожидает, будто я сяду к ней грудью, но я удивляю, разворачиваясь. — Мы сделаем это одновременно, — я слегка ухмыляюсь, потому что выражение лица волчицы такое взвинченное. Она вся потная, пылает жаром, и при этом, невозможно красивая. Я устраиваю свои бедра поудобнее рядом с лицом Инид, расставляя колени как можно шире, чтобы девушке было удобно дотянуться, а сама опираюсь обеими руками параллельно от ее ног. Я не успеваю опуститься, когда чувствую горячий язык между моих складок и пальцы, вцепившиеся в бедра. Издаю неожиданный стон, пытаясь удержаться на дрожащих руках. Мне тяжело дышать, Инид усердно и очень профессионально вылизывает меня, я собираю ее смазку и бережно массирую, то останавливаюсь у входа, то невесомо касаюсь клитора. С каждой минутой мне все труднее мыслить, мои вдохи чередуются с внезапными звучными стонами, а параллельные стоны Инид вибрацией проходятся по моей эрогенной зоне. Удовольствие между ног такое невыносимое, оно поднимается и расцветает, лозой вплетается в ребра, заставляя прикрывать глаза, жмуриться. Я опускаюсь на локти и, наконец, пробую девушку на вкус. Не было ничего настолько возбуждающего, чем горячие выдохи между ног и солоноватый привкус на языке. Я ввожу на пробу один палец, девушка приподнимает бедра, когда мой язык плавно начинает двигаться. Очередной стон от Инид заставляет меня саму всхлипнуть, сжимая простынь свободной рукой. Всего этого так много, что мне кажется еще чуть-чуть и меня не станет. Все мое тело сотрясает дрожь, но напряжение в конечностях только обостряет ощущения. Я начинаю легонько двигать бедрами, язык блондинки безнравственным образом толкается внутрь, ее руки с давлениям скользят вверх-вниз по моим ногам. Мое сердце разрывает от чувств, так приятно, в голове набатом беспрерывно мелькают слова о любви, и я клянусь, они будут произнесены вслух. По моим костяшкам стекает влага, два пальца свободно входят до упора, вторая рука так дрожит, что я боюсь сорваться, даже язык устал от хаотичных движений, но моя цель довести Инид до предела любой ценой. Наши тела двигались навстречу друг другу. Было невозможно жарко, дыхание терялось в мокрых движениях языка, и это было просто потрясающе. Чувствуя, что мне осталось немного, я шире раздвигаю бедра. Хочется прикоснуться к своему телу, затронуть каждую зону, лишь бы получить еще по капле удовольствия, и когда эта мысль мелькает в голове, Инид обеими руками ведет от моего живота до груди, сжимает ощутимо, вырывая изо рта жалкий скулеж. Я пытаюсь напрягать мышцы влагалища, при этом ища давления во рту голубоглазой, но осторожно, боясь причинить дискомфорт. Собственным языком вожу вновь и вновь, смешивая слюну и смазку, второй рукой твердо вбиваюсь в Инид. Чувствую, что она тоже на грани, это понятно по дрожащим бедрам и тому, как она сбивается в ритме между моих ног. Вспышкой ощущаю чужие пальцы, которые скользят обратно, и раздвигают мои бедра для большего доступа. Стоны смешиваются со всхлипами, Инид извивается внизу, широко разводя свои ноги в стороны. Кончая с хныканьем, я обмякаю на мгновение, жмусь горящим лицом к бедру девушки, еле держась на дрожащих локтях, но не могу оставить волчицу без разрядки на большее время. Я перелезаю, пытаясь ненароком не задеть ногами, потому что все мое тело трясется с неистовой силой. Я припадаю губами к ее клитору, вновь погружая пальцы до самого упора. Вторая свободная рука трет до приятного жжения чужой сосок, из светловолосой не стесняясь, выходят ритмичные ахи. Девушка лежит, голова почти свисает с кровати, руки стискивают одеяло. Я сжимаю с силой грудь и пальцами пытаюсь пробиться дальше, усиливая давление. Инид издает последние стоны, дергаясь, извиваясь и сокращаясь вокруг моих пальцев. Я продолжаю движения, пока она не останавливается, слегка подрагивая от пережитых чувств. Аккуратно выхожу из нее, отстраняюсь. В воздухе пахнет сексом, и я совру, если скажу, что не наслаждаюсь этим. Мы лежим в тишине несколько минут, пока Инид не подает охрипший голос. — Это было… Это… — я так и чувствую, что ее горло пересохло, потому что сама ощущаю недостаток влаги во рту. Хотя до этого мой язык был занят чем-то запредельно влажным. — Это лучший секс в моей жизни. — Это первый секс в моей жизни, — я улыбаюсь и руками тянусь к чужим пальцам, переплетаю и ласково сжимаю. — Боже мой, ты рождена для секса…со мной. Мы переглядываемся, и Инид хихикает так беззаботно, будто и не мы сейчас вылизывали плоть друг друга. — Уэнздей, ты будешь моей девушкой? — голубые глаза смотрят с таким теплом, что в моей груди снова разрастается буря. — Да, с удовольствием. И мы замираем так. Инид придвигается ближе, путаясь своими ногами в моих, я обнимаю ее, а она в ответ. Лежим мокрые, потные и безумно влюбленные. — Ты говорила, что я не понимаю намеков, — я вдруг начинаю, Инид поднимает голову и вперяет в ожидании взгляд, — но я тоже делала намеки. — Ты делала мне намеки? — Инид округляет свои невозможные глаза, что я действительно начинаю сомневаться в своем здравомыслии. — Выходила в полотенце, разгуливала в этих…отвратительных коротких шортах, — Инид посмеивается с моих скривившихся губ, но я не раздражаюсь, а улыбаюсь смущенно, — недавний случай с бюстгальтером, он зацепился по плану. Я замолкаю, ожидая, как шестеренки в голове моей девушки остановятся, придя к выводу. — Бо-же. Мой. — она открывает рот в шоке. — Я…Я даже представить не могла. Все выглядело так, будто это происходило спонтанно. — Ксавье сказал, что это должно на тебя подействовать. — Ксавье? — Да, все эти идеи его рук дело, — она смотрит на меня в замешательстве, — мне пришлось. — Но… — девушка привстает на локтях, ее грудь мягко пружинит, заставляя мой мозг на миг коротнуть, — когда я подошла и напрямую спросила, чувствуешь ли ты что-нибудь ко мне, он сказал что не знает. — Чт- Что? Это невозможно, он не- — Уэнздей… Помнишь тот день, когда ты застала меня, ну… — Голой в своей постели? — Э-э, да-а. В общем, в тот день я говорила с Йоко о том, что ты меня доводишь… И это безупречно сидящее на тебе белье… — голубоглазая недовольно морщится, будто это было ее персональной пыткой. — Ну, неважно, она мне сказала, что слышала, что вы с Ксавье что-то замышляете. Что скорее всего ты придешь под утро. Я правда думала, что ты придешь в четвертом часу утра как и бывало раньше. Ты думаешь что они- Описать, что я чувствую, было невозможно. После победы лучше не подводить итоги. Можно обнаружить тысячу и один маленький проигрыш. — Они нас провели. — Что мы будем делать? — девушка укладывается мне на плечо. — Как бы я ни была благодарна за то, что нахожусь сейчас здесь с тобой, это случилось бы гораздо быстрее и безболезненней, если бы они нам сразу рассказали друг о друге. На время, я ощущаю злость, и чувство несправедливости кислотой оседает на языке, но еще я чувствую разгорающийся воодушевлением знакомый энтузиазм. — Когда бьешь зверя только ради охотничьей страсти и азарта, то это немногим отличается от настоящего убийства, — я цитирую Джеймса Кервуда, игнорируя заинтересованный и слегка встревоженный взгляд, — мне нужны две небольшие емкости, краска и сухой лед. Уверена, у тебя найдется пару лент и блесток. Думаю, они заслужили небольшой подарок. Я перевожу хитрый взгляд на Инид, которая заметно выдыхает. — Фух, я думала будет что-то в стиле школы нормис, пакеты с пираньями или типа того, — к моему огромному удовольствию девушка ухмыляется, а черти в глазах водят плутовские хороводы. — Тебе бы не понравилось, — моя рука заправляет прядь светлых волос за ухо. Если моей девушке требуется нежность, я с радостью дам ей это, да и признаться честно, это очень приятно. — О-о-у, как это мило, Уэнздей! — Инид клюет меня коротко в губы, а я и не против. — Ущемляет мою гордость. Тянусь к ней за повторным поцелуем, понимая, свет внутри меня зажегся — мягкий, теплый, ее.

***

А на следующий день каждому зеваке в школе известно, что двум старшеклассникам пришлось пропустить уроки из-за внезапно взорвавшейся в лицо краски. Шалость удалась.