Первородный грех

Они были действительно злы. Плечо и затылок жгло от сильной отцовской руки на протяжении всей гневной тирады об ответственных сыновьях и о том, что хорошие дети не заставляют своих родителей переживать. А особенно своих родителей лишний раз не должны нервировать те дети, которые и так доставляют проблем своим некрепким здоровьем. Впрочем, это Тарталья уже привык пропускать мимо ушей. Обидно до унизительных слёз было лишь за прилетевшую затрещину. Будто и правда ребёнок, который ничего не может и не умеет. Будто ему до сих пор десять лет. Только в десять лет его не преследовали кошмары, не пугали тени на улице, не виделись различные твари, пытающиеся отгрызть ему то руку, то щиколотку. Тошно. Единственное, что позволило ему дожить до конца отцовского гнева, так это лёд. Прижимал к носу в абсурдной надежде отморозить напрочь. Хотелось уже лечь в кровать, привычно проваляться до глубокой ночи в безрезультатных попытках заснуть, слыша леденящее до мурашек рычание издалека, и думать… Да хотя бы о том же священнике. Просто чтобы не погружаться в собственные галлюцинации с новой силой, не слышать лишнего, не думать о том, что завтра начнётся новый-старый день. Как по кругу, с бесконечными оборотами, будто колесо. Проснуться, посмотреть, как младшие собираются в школу, позавтракать, помочь матери с уборкой на кухне, выдавить из себя пару молитв перед иконой Царицы, выслушать бесполезные наставления, сделать вид, что он в порядке… Сбежать под любым предлогом и прошататься на улице до позднего вечера. Чтобы затем всё повторилось заново. — Ты как? — Тоня заглянула за дверь в комнату брата, преследовав его от самой кухни после окончания выговора. Тарталья повёл плечами, убирая от лица почти растаявший пакет со льдом. — Нормально, — он включил тусклую лампу на столе и выдвинул ящик. Достав коробочку, открыл, уставившись на ряд разноцветных таблеток, разделённых перегородками. На стол опустили стакан, и он устало взглянул на Тоню. Та в ответ поджала губы, неуверенно улыбаясь. Кивнув, взял стакан и проговорил. — Закрой дверь. Она засияла, вероятно, от мысли, что её не собираются гнать прочь. Пока она закрывала дверь, Тарталья попытался быстро пропить всё нужное, тратя по глотку на каждую таблетку. Закончив, вытащил из кармана телефон, по привычке желая поставить будильник на час, как уставился на разбитый в хлам экран. Не сдержавшись, прошептал: — Блядь… — Не ругайся, — тут же одёрнула его Тоня и вздохнула. — Разбил… — Не специально, — зачем-то оправдался Тарталья, ведя плечами и бросая бесполезный корпус во второй ящик. Мать иногда проверяла тот, где хранились таблетки, могла и заметить. Хотя Тарталья не мог быть уверен, что в его вещах периодически не роются. В шкафу так точно — раз в пару недель его одежду перебирали и складывали нормально, не спрашивая. — Не скажешь папе? — уточнила Тоня неловко, провожая его движение взглядом. — Не сейчас. Снова разозлится, — придумал так себе отговорку Тарталья. Отчасти это была правда — если сейчас он спустится на первый этаж и скажет родителям про раздолбанный им телефон, то не избежит новой выволочки из-за ничего. И так мобильник на ладан дышал; чудом, что прожил так долго. Не разбей он его сегодня, то сдох бы завтра, всё одно. Крутя эти мысли у себя в голове, Тарталья упустил момент, когда дверь снова открылась, а Тоня куда-то убежала. В непонимании он выгнул бровь — успел обидеть как-то? — и нашёл взглядом на стене часы. Попытавшись запомнить время, выключил светильник над столом и прошагал до кровати. Упал на неё в тот самый момент, когда Тоня вернулась. — На, — она закрыла за собой дверь и опять зажгла лампу за столом. Поморщившись, Тарталья приподнялся на локтях и уставился на исцарапанный и обклеенный корпус серебристого телефона. В недоумении взяв его, повертел в руках и фыркнул носом, приметив среди наклеек на корпусе персонажей из «Полуночного героя». — Твой старый, что ли? — спросил он, поднимая взгляд на Тоню. Та кивнула, вздыхая и доставая из его ящика только что спрятанный им телефон, после протягивая ему. — Да, возьми пока. Он немного глючит, но так нормально. Только мобильного интернета нет. — Неважно, — отмахнулся Тарталья, взяв свой и разблокировав «новый», про себя морщась от того, что у него есть нормальный зарядник для этой модели. Потому что она была лишь на одну старше его разбитого мобильника. Вздохнув, он в настройках поставил пароль и повернулся к Тоне. — Спасибо. — Не за что, — вздохнула она, наблюдая, как он кое-как вытаскивает симку сначала из своего телефона, а потом старую симку из телефона Тони. Спустя несколько секунд безуспешных попыток протиснуть свою симку в узкий разъём, Тарталья с трудом удержал очередное ругательство на языке. Вместо этого он вернул симки по разъёмам и спрятал свой разбитый под подушку. Помолчав, Тоня качнула головой: — Если родители захотят тебе позвонить, то сразу узнают. Так что расскажи им как-нибудь, — и тоже легла рядом. Тарталья поманил её к себе рукой и прижал, когда она подползла ближе. Её дыхание защекотало ему шею. — Так что это за священник был? — О нём тоже не рассказывай маме с папой, — попросил Тарталья, чуть жмурясь от белизны открывшейся в телефоне страницы поисковика. Чуть убавив яркость, продолжил, вбивая слова в строку. — Им не понравится. — Он не из церкви Её Величества, да? — проговорила Тоня, следя за его движениями и ахнула, увидев, что он искал. — Он из церкви Моракса? — Да, так вышло, — нехотя ответил Тарталья, листая страницу со ссылками про церковь. Что-то его всё же не отпускало, и он пытался понять, что. Вряд ли, конечно, прямо под носом могла развернуться целая секта, прикрывающаяся верой в одного из Архонтов, однако… Нечто его невероятно смущало. Всё это могло быть и просто выходками его больного воображения. Привиделось то, чего не было, а он тут сразу подозревает человека, который ему помог, в преступном сектантстве. Но лучше перестраховаться, на всякий случай. — Что ищешь? — не вытерпела Тоня, пару минут наблюдая за непонятным ей поиском. Тарталья, подумав, вздохнул, отвечая и открывая новую ссылку: — Он был в перчатках. — И что? — всё также не поняла Тоня, совершенно не двигаясь и продолжая давить своей головой на его плечо. — Может, у них так принято. — Вот поэтому и ищу, — объяснил Тарталья терпеливо, потом качая головой. — Нет. Про перчатки ничего. — Тогда вдруг он брезгливый? — предположила Тоня с намёком на веселье — видимо, ей очень понравилось размышлять на эту тему. Тарталья сощурился, но потом опять мотнул головой. Для брезгливого священник слишком спокойно и быстро помог ему с кровотечением из носа. Хотя Тарталья мог и не заметить — вдруг тот морщился, пока помогал? — Не думаю, — он невесело усмехнулся, отгоняя от себя несвоевременное откровение в том, что всё его внимание тогда было приковано к чужим тонким пальцам, облачённым в ткань перчаток. Тоня слегка завозилась, устраиваясь под его боком удобнее, и вздохнула. И с каждой секундой её молчание становилось всё тяжелее и понятнее. Тарталье не нужно было гадать, какой вопрос она хотела задать. Но и прерывать её он не хотел, поэтому просто ждал, вбивая пароли от своих соцсетей, пока она соберётся с духом. Стоило сделать это, как ему сразу выскочило сообщение от Скарамуша. — Ты опоздал, потому что у тебя случилась эта «штука», да? — тихо прошептала Тоня, слепо глядя на то, как он отписывается Скарамушу о своём возвращении домой. — Ага, — просто отозвался Тарталья, затем выключая телефон и кладя его на подушку. Посмотрел вниз — синие глаза Тони печально сверкали в тусклом свете лампы. — Почему родителям не сказал? — тихо, вторя печали в собственном взгляде, спросила она. Тарталья пожал плечами и ответил полуправду: — Не хотел, чтобы они беспокоились. «И не хотел давать им больше поводов отправить меня в психушку» Об этом Тоне знать не обязательно. Если отец принял решение, то Тарталье остаётся только ждать, когда за ним придут люди в белых халатах и увезут куда-нибудь в неизвестность на не менее белом грузовике. Если же есть ещё шанс, что он только думает, то он не хочет давать им повода. И рассказывать о продолжающихся галлюцинациях. Интересно, обманув профессора Пульчинеллу, он сумеет убедить родителей, что идёт на поправку? Ну должны же таблетки начать работать? Будет, конечно, подозрительно — он пропил различные рецепты с четырнадцати лет, и ни один из них не сумел избавить его от видений. А тут вдруг получилось. Тоня под его боком только сильнее прижалась к нему, будто намереваясь остаться тут до утра. И не важно, что завтра у неё школа. Тарталья, впрочем, против не был, и глянул из-под ресниц на часы. До принятия ещё одних таблеток, как и до полуночи, оставалось часа полтора. Нашарив рукой на подушке телефон, поставил будильник и прикрыл глаза.

***

Утром стало очевидно, что он ещё не был прощён. Отец даже не взглянул на него, когда он заставил себя спуститься и помочь матери с приготовлением завтрака. Эдакая попытка в искупление грехов, если не учитывать, что с каких-то пор это стало одной из его обязанностей. Потому что на иное он не годен, очевидно. Странно, что ему позволяли держать нож в руках. Хоть и под очевидным присмотром — у матери плохо получалось прятать свой внимательный взгляд. Зло про себя иронизируя, Тарталья разливал кашу по тарелкам, слыша, как по лестнице вниз скатываются младшие. Антон и Тевкр на кухне появились с привычными для них бодростью и готовностью покорять этот мир. Пронеслись вихрем к столу и шумно уселись. Отец глянул поверх своих очков и улыбнулся. — Доброе утро, — вышло несколько сухо, но Тарталья честно пытался придать голосу хоть какой-то живости, чтобы не портить братьям настроения. Судя по тому, что они больше уделили внимания каше, начав показательно морщить носы, — их это совершено не волновало. И к лучшему. — А где ты вчера был? — Тевкр первым ухватился за него, отворачиваясь от каши. Антон, успевший поднести к носу ложку с кашей, нюхая, тут же убрал её, поднимая взгляд и выпаливая: — А чего нос у тебя такой странный? — Неудачно упал вчера, пока гулял, — Тарталья слабо улыбнулся, быстро гладя их по рыжим головам и вздыхая. — Так что будьте осторожны, если не хотите и себе разбить нос. Они вдвоём поморщились, но, видимо, возвращаться к каше не хотели, поэтому Тевкр продолжил: — А можно мне сегодня с тобой погулять вечером? — И мне! — подхватил Антон, загораясь взглядом. Тарталья улыбнулся теплее, про себя радуясь такому вниманию. Он даже коротко задумался о том, чтобы действительно взять их на небольшую вечернюю прогулку — недалеко от дома, до хорошо знакомой детской площадки, которая находилась по пути к дому Скарамуша. — Нельзя. Его огорошили раньше, чем он успел ответить. Рот сам собой закрылся, и Тарталья только чудом не вжал голову в плечи по старой детской привычке. От холодного голоса отца вдоль спины пробежались мурашки, и стоило больших усилий не потерять улыбку с лица. Младшие разом притихли, отвернувшись к своим тарелкам. — Не получится, в другой раз как-нибудь, — попытался как можно бодрее проговорить Тарталья, отходя от них и буквально кожей чувствуя, насколько в кухне стало холодно. Ещё и мурашки продолжали бегать по рукам, а на плечи давило тяжестью чужого взгляда. Он уселся на место, забрав свою тарелку, и вперил в неё взгляд, краем уха слушая перешёптывания братьев — те уже переключили своё внимание на какую-то карточную игру. Что-то совершенно не важное и легкомысленное, способное отвлечь от дел насущных. Совершенно далёкое для того же Тартальи, чьи мысли увязали, не способные вознестись к чему-то такому простому. Появление Тони отвлекло его от размышлений ненадолго — он коротко поднял взгляд, когда она вошла, кивнул и быстро вернулся к разглядыванию еды. Стараясь даже случайно не посмотреть на отца. — Тихо, — в едва ли нарушаемой шепотом братьев тишине его голос прозвучал в разы отчётливее. Тарталья уже машинально свёл ладони над тарелкой с кашей, силясь расслабиться хоть чуть-чуть. Краем глаза замечая, как резво севшая рядом Тоня сделала так же. Отец продолжил, чуть меняя тон голоса на несколько торжественный, произнося молитву. — Эта еда — признак Вашей любви к нам: благослови нас и благослови нашу пищу, и помоги нам дарить славу каждый день Вам, Её Величеству Царице! Славьтесь Семеро! — Славьтесь Семеро, — пробормотал Тарталья тихо вслед за всей семьёй. Под столом его ладонь слабо сжали пальцы Тони, и он ответил тем же, приступая к еде. Почему-то каша шла очень нехотя, скорее вызывая отвращение, а не утоляя проснувшийся за ночь голод. Но доесть было нужно, и кое-как он с этим справился, когда уже и Тоня, и младшие, и родители покончили с завтраком. Закончив ещё одной благодарностью Царице, Тарталья поспешно встал, помогая матери убрать со стола тарелки. — Аякс. Спазм сковал мышцы рук так резко, что он едва не разбил всю посуду в раковине. Сглотнув, обернулся, впервые за утро встречаясь взглядом с отцом. Смотрел тот всё так же холодно и несколько равнодушно. Как и вчера. Гневные речи не могли оживить его взгляд хотя бы на самую малость. — Прекращай доставлять нам проблемы, — сказал отец, выходя с кухни. Тарталья просто кивнул, машинально, устало. Ещё бы. Его плеча коснулась мамина рука и обманчиво мягко погладила. — Не расстраивайся, Аякс. Он понимает, что тебе сложно. — Да неужели? — буркнул Тарталья, не сумев сдержаться, о чём тут же пожалел. Мать тяжело и как-то горестно вздохнула. — Он старается. Постарайся и ты. Ты же понимаешь, что вчера был не прав и заставил нас всех поволноваться, так? — и взглянула на него серьёзно, непривычно твёрдо. Так, что все слова, которыми Тарталья хотел оправдаться, попросту растворились ядом у него на языке. Действительно, что он может сказать? Что вчера на него напала выдуманная им самим тварь, и он в ужасе убегал от неё, всерьёз думая, что так спасает свою жизнь? Так он не может, потому что только даст повод. Только подтвердит опасения родителей, что он абсолютно безнадёжен и бесполезен; что ему не место в их доме, потому что он как бомба замедленного действия — взорвётся и утащит за собой вообще всех в своём растущем безумии. Но разве он виноват в том, что ему не становится легче? Разве он уже не старается, соблюдая все рецепты и пытаясь бороться с собственными галлюцинациями? Разве он виноват в том, что они кажутся настолько реальными? Разве он виноват в том, что он болен? — Я… — он задрожал, стискивая кулаки с такой силой, что впился ногтями в собственные ладони. Но не произнёс ничего, кроме. — Да, я… постараюсь. — Вот и хорошо, — мать снова погладила его по плечу, кивая на раковину с посудой. — Закончи, пожалуйста. Он ещё раз кивнул, приступая и излишне сильно стискивая в пальцах губку — так, что она обильно пошла пеной. Мысленно убираясь как можно дальше от душных стен этого дома. От кухни, от родителей; по знакомым петляющим дорожкам, меж домов, к… Если он скажет, что хочет сходить в церковь, то его отпустят? Учитывая вчерашнее, путь наружу ему заказан без уважительной причины, а это может сойти за отговорку, так? Или же с ним пойдёт мать, и отвязаться не удастся. Он закусил губу изнутри, отказываясь от идеи и заканчивая с мытьём тарелок. Значит, можно по-старому. — Я к себе, — сказал он, заканчивая. Мать благодарно кивнула ему и напомнила: — Не забудь помолиться Её Величеству! — Ага, — без энтузиазма бросил Тарталья, убираясь прочь как можно скорее. В прихожей уже не было трёх пар обуви — Тоня, Антон и Тевкр ушли на учёбу. Отец, как обычно, у себя в кабинете, мать будет весь день на кухне, а к нему не зайдут до самого обеда, до которого оставалось ещё несколько часов. Если только не случится нечто из ряда вон. Но это вряд ли. Плотно закрыв за собой дверь и просто надеясь, что к нему не решат заглянуть, Тарталья схватил телефон и быстро написал Скарамушу, попутно вытаскивая из-под кровати чуть запылившиеся, старые кроссовки-для-побега. Может, тот и описал, что на сессии будет «пиздец», но этот самый «пиздец» грозил ему не только из-за неприятных преподавателей. А ещё из-за прогулов. Примерно спустя полчаса раздался тихий стук камешка в окно. Распахнув его, Тарталья посмотрел вниз — Скарамуш приставил ко лбу ладонь козырьком и качнул головой, затем быстро подтаскивая лестницу и ставя её. Удачная находка — пару лет назад отец с её помощью снимал осиное гнездо под крышей и бросил за домом. — Может, её и так вовсе оставить? — тихо вздохнул Скарамуш, когда Тарталья резво спустился вниз, стараясь не сильно шуметь — до окна, выходящего в кабинет отца, было слишком близко. Замахав рукой, Тарталья как можно тише убрал лестницу от своего окна и спрятал её в редких кустах неподалёку. Скарамуш как-то язвительно прошипел. — Снова комаров напустишь себе в комнату. — Это необходимая жертва, — усмехнулся Тарталья, маня за собой рукой, и вдвоём они прокрались под окнами. Без приключений незамеченными прокрались к дороге и поспешили прочь, продолжая прятаться за изгородями и заборами. Когда дом остался позади, Тарталья облегчённо выдохнул, выпрямляясь и закидывая руки за голову. — Досталось вчера? С носом-то че случилось? — спросил Скарамуш, нагоняя его и глядя искоса. Тарталья просто кивнул, пожимая плечами. Стоило только сбежать, как неожиданно стало легче. Эдакая бесполезная месть. Он мысленно одёрнул себя и вздохнул. — Неважно. У тебя были планы на сегодня? — Ну, вроде того, — поморщился Скарамуш. — Там какой-то литературный кружок в центре, чтения, всё такое. — А, поэтому ты сбежал ко мне? — улыбнулся Тарталья. Скарамуш закатил глаза и помотал головой в отчётливом раздражении. — Нет, я просто по приколу тебя спас. Мне всё равно надо на эти чтения. — Тебя шантажируют, да? — учитывая несносность матери Скарамуша, это было бы неудивительно. Судя по тому, как сам Скарамуш нахмурился и злобно сверкнул взглядом — Тарталья был недалёк от истины. Помахав рукой, мол, его не интересует это, он сказал. — Ладно, значит, я один тут пошатаюсь. Забей. — Дай номер своего «обновлённого» телефона, на всякий случай, — бросил Скарамуш. И прыснул со смеху, когда Тарталья достал свой новый, но на деле старый мобильник. — Это что, «Полуночный герой»? — Заткнись, нормальный сериал был, — попытался как можно убедительнее и злее, а не со смущением, проговорить Чайлд, выхватывая у Скарамуша его телефон и быстро вбивая в него цифры под язвительные смешки. Закончив, вдруг замер и вздохнул. — Одолжишь пятьсот моры? — С чего бы? — мгновенно перестал улыбаться Скарамуш. Тарталья показательно покачал мобильником с наклейками. — Не уверен, что на нём деньги есть. На него взглянули с таким выражением невыносимой усталости, что он не сдержал смеха. Скарамуш поязвил ещё немного, видимо, чисто по привычке, но всё же протянул несколько смятых купюр, вытащенных из недр карманов. Почему-то, пряча их в свои, Тарталья ощущал необычную лёгкость от того, где сейчас находится и что делает. Возможно, легкомысленные и простые вещи доступны и ему тоже? Хотя бы чуть-чуть. Провожая взглядом Скарамуша, он мелочно подумал потратить одолженные деньги на что угодно, но не на телефон. Всё равно делать нечего, кроме как стараться не попасться на глаза знакомым отца или матери. Хотя он искренне сомневался, что те знают о том, что с ним что-то не так. По крайней мере, об этом он ни разу не слышал никаких слухов, собирательницей которых была Яэ. А чаще всего все слухи, что знала Яэ, знает и Скарамуш. Не по своей, конечно же, воле. И вряд ли бы он из простого альтруизма промолчал о том, что Тарталью все соседи считают умалишённым. Да и образ простого тунеядца, сидящего на шее родителей даже в свои двадцать, вероятно, лучше безнадёжно больного головой всё равно что ребёнка. Потому что он уже как два года признан недееспособным. Он брёл по широкой улице, в этот раз освещённой солнцем, а не скрытой в тенях. Здесь были редкие люди, а не мерзкая тварь, похожая… он так и не понял, на самом деле, на что. Нечто в ней было то ли собачьим, то ли волчьим, то ли вообще медвежьим и львиным. Будто химера, рождённая в результате чьего-то определённо аморального и безумного эксперимента. И теперь это нечто преследовало его вместе со своими… щенками. Язык не поворачивался назвать их как-то иначе. Потому что они выглядели как маленькие скукоженные копии взрослой твари. Да и видел он их всего пару раз. Но они точно всегда должны быть где-то неподалёку. Разве что на свет не выползали. Может быть, боялись обжечься об солнце. В таком случае Тарталья и правда поступал весьма безответственно, гуляя со Скарамушем по вечерам. Родители были правы — он доставляет слишком много проблем. Всё же положив денег на телефон, без интереса шагал дальше, листая галерею. Очень старые фотографии Тони с подругами из школы, несколько смазанных фотографий соседских кошек и собак… С десяток фотографий Тартальи. Телефон и правда очень старый — фотографии-то за год до того, как он сошёл с ума. Не удивительно, что обклеен наклейками «Полуночного героя», тогдашнего детского сериала с претензией на глубину и адекватную драму. Что именно Тоня нашла в нём, где не было романтики совершенно, Тарталья тогда не понимал. Ему казалось, что смотреть на то, как герой в костюме бьёт плохих парней, интересно только мальчикам. Из телефона на него уставилось собственное лицо. Всё такое же бледное и в веснушках, но с румянцем на щеках и с блеском в глазах. Молодое, немного глупое из-за скорченной им рожи. Живое. Он закрыл галерею, запихнул телефон в карман и мимолётом пожалел, что из дома сбежал только в футболке. Потому что хотелось удобно спрятать руки в карманах, например, кофты. Да ещё и ветер подул абсолютно невовремя. Поёжившись, Тарталья ускорил шаг, даже не пытаясь смотреть перед собой. Если соседи не знают о его болезни, то и стучать не будут. Если знают и расскажут… то будто ему будет хуже. Выслушает пару нотаций, получит от матери горькие взгляды, снова полежит у себя в комнате, ненавидя себя за то, что так неблагодарно поступает с собственной семьёй. Ничего, сколько раз уже было. Какая уже разница. И даже если его упекут в психушку как безнадёжного, то вряд ли он найдёт отличий больше, чем пару — родители перестанут маячить со своим осуждением, да Тоня с младшими братьями пропадут. Связи не будет, со Скарамушем не встретится. Зато точно никому не причинит вреда и перестанет тянуть всех ко дну. А о нём будут всю его оставшуюся жизнь заботиться. Возможно. Если ещё повезёт с психушкой. Хотя вряд ли близкий друг семьи, профессор Пульчинелла, отправит его в мини-версию самой Бездны. Словно ему и так не хватало той, в которой он уже успел оказаться. Провёл рукой по лицу жестоко, быстро, почти больно. И зашипел из-за реальной боли, на мгновение прошившей нос. Ну да, за ночь не зажил. Наверное, до сих пор выглядит отвратительно. Вздохнув, Тарталья поднял голову, неожиданно поняв, что света стало как-то больше. И неудивительно — дома улицы успели кончиться, и он вышел к знакомому со вчерашнего вечера холму. Каменистая дорога переходила в извилистую тропинку, вьющуюся змеёй к белеющей в лучах солнца церкви. И теперь, днём, Тарталья без труда видел отчётливый чёрный трёхлистник в круге — знак Властелина Камня. Вчера перепутал не иначе, чем при помощи божественного вмешательства. Усмехнувшись собственной несмешной шутке, качнулся на пятках, разворачиваясь обратно. Однако остановился и сжал губы в линию. К Бездне. Днём по тропинке взбираться на холм было проще. Естественно, не было необходимости в тенях различать впадины и камни, которых… не оказалось. Тропинка была протоптанной, но не настолько сильно неровной, чтобы ненароком подогнуть ногу в темноте. Поведя плечами, Тарталья понадеялся, что вчера не выглядел совсем уж глупо, медленно спускаясь вниз под янтарным взором священника. Почему-то вдоль позвоночника пробежались мурашки, однако он не успел сконцентрироваться на этом странном ощущении — уже добрался до церкви. Та действительно казалась почти что белоснежной. Белоснежной, и с мрачными, тёмно-золотыми стенами внутри. Будто лишь хотела казаться безопасной, совершенно обыкновенной и непримечательной. Только вот даже священник здесь был… странным. Альтруистичным, но странным. И пока Тарталья не мог до конца понять, в чём именно. Дело не во внешности, которая легко могла быть лишь наваждением, насланным его болезнью. Очередной галлюцинацией без смысла, слишком реальной и оттого разрушительной. Дело в некоем ощущении, что осело в груди нестираемым слоем сажи. Будто вчера он не заметил, как в его душу попытались прокрасться. Незаметно, тенью, аккуратно, так, чтобы он не почувствовал лишнего. Если янтарь чужих глаз — лишь галлюцинация, то их проницательность определённо настоящая. Хотя даже в этом Тарталья не мог быть уверен. Он коснулся ручки двери, как неожиданно изнутри донёсся хор голосов и музыка, заставившие его отпрянуть. Вздрогнув всем телом от неожиданности, он отступил на пару шагов назад по чистому наитию, а затем прислушался. Хор был нестройным. В первую секунду он подумал, что вся церковь заполнена, но оказалось, что голосов было едва ли больше десятка. Может, меньше. — Исповедую перед Богом богатства и контрактов, учителя нашего Властелина Камня, пред просветлённым адептом Хранителем Облаков, пред просветлённым адептом Творцом Гор, пред просветлённым адептом Владыкой Лун, пред последним из Защитников Якса, Златокрылым королём… Будняя месса? Тарталья неловко вытащил из кармана телефон и взглянул на время. Через десять минут наступит девять утра. Сегодня какой-то особенный день? В смущении почесав шею, Тарталья бросил взгляд на двери, помялся. И скосил взгляд на одно из высоких, острых окон рядом. Без витражей, просто стекло. Пометавшись в выборе и решив, что просто взглянет, он подкрался к окну и заглянул внутрь. Чистое любопытство, ничего преступного он не делает. А в ладонях телефон сжал слишком сильно, впиваясь пальцами в корпус. Голоса в нестройной молитве сливались со звучанием. Пробежавшись взглядом по головам прихожан, Тарталья поискал орган. Приметил — тот стоял справа от престола со статуей дракона. Не настоящий, электронный, Тарталья видел такой и в церкви Её Величества. Только там за ним сидел не менее напрягающий, чем Панталоне, вечно молчащий послушник, а здесь — девушка. Тоже в чёрном, но без воротничка и с заплетёнными в два хвостика волосами. Тарталья оторвал от неё взгляд и, с внезапно пропустившим удар сердцем, перевёл его чуть в сторону. К престолу, к статуе дракона. К кафедре, за которой стоял его вчерашний благодетель. Тарталья вновь как через силу усмехнулся своим мыслям, разглядывая того через стекло. Ладони, до сих пор спрятанные в перчатках, держали страницы книги учений Властелина Камня, очевидно. Священник чуть склонил голову, из-за чего невозможно было увидеть его глаза, но Тарталья был уверен, что он скользит взглядом по строчкам молитвы. А может, и вовсе опустил веки и молился по памяти? Стоял он прямо, и чудилось, что дракон за его спиной сейчас оживёт и сожмёт когтистую лапу на его аккуратной худой фигуре. — Да помилует вас наставник всевышний, Бог богатства и контрактов, Властелин Камня, и, отпустив грехи наши, да приведёт вас к жизни вечной, — общая исповедь кончилась неожиданно, и Тарталья не успел опомниться, как голос священника облетел церковь и вырвался за её пределы волной. Встряхнувшись, Тарталья поспешно отступил от окна и оперся спиной о стену, глубоко вдыхая. И слыша изнутри завершающее. — Славьтесь Семеро! — Славьтесь Семеро, — на автомате, как и утром, повторил он, не ощущая никакого трепета от этого. Его шёпот утонул в повторившемся хоре голосов. Сжав губы в линию, Тарталья устало съехал спиной по стене церкви. Сев на траву, запрокинул голову к голубевшему небу. Зачем он сюда вообще пришёл? За благословлением от Властелина Камня? Будто это хоть чем-то отличается от благословления Царицы, каким его успели осыпать с головы до ног. Благо, что мать перестала таскать его в церковь почти каждый день — поняла, что это не совсем ему помогает, но молиться он всё равно должен. Авось когда-нибудь да вылечится. Как-нибудь. А ведь если такое случится, то профессору Пульчинелле вряд ли скажут столько же добрых слов, сколько вознесут Её Величеству Царице. Ведь это, очевидно, с её позволения Тарталья чудесным образом исцелился. Почему ему надо ждать так долго? Шесть лет мучений — так мало для неё? Или он с самого рождения впал за что-то в её немилость? Невзлюбила за то, что он пугал Тевкра и Тоню фальшивыми тараканами, которых на одной из ярмарок стащил с прилавка, потому что отец отказался покупать? Воровство в учении Её Величества даже грехом как таковым не считалось — упоминалось лишь как проступок, недостойный верующего в неё. И за это он теперь расплачивается? Это же совершенно не смешно. И при этом он пришёл к церкви Властелина Камня, Бога богатства, в учении которого воровство определённо считается одним из самых тяжких грехов. Как вчера сказал священник? «Мил его взгляду тот, кто, обладая богатством духовным, не соблазнится чужим богатством материальным?» Если думать над формулировкой, то Тарталья, будучи ребёнком, вряд ли обладал таким уж большим духовным богатством и «соблазнился» чужим до того, как обрёл это самое «духовное». Так что, получается, он не попадёт под раздачу, если обратится к Властелину Камня? Или в его учении дети тоже априори чисты и духовно богаты и только с взрослением способны растерять всё это? Он уткнулся лбом в свои согнутые колени и прикрыл глаза, протяжно выдыхая. Наверное, лучше было остаться дома. Хотя бы в интернете посидел бы, пусть и дышать там всё равно, что вдыхать смог. Но пока его не трогают, то всё терпимо. Собираясь уже встать и уйти, он с запозданием понял, что изнутри больше не играет музыка и не звучат голоса. Не успел вскинуться, как дальняя из двух дверей открылась. Тарталья поднял голову и застыл под чужим взглядом. Карим. Не янтарным. Человеческим, обычным, не искажённым галлюцинацией. Знакомые губы сложились в полуулыбку, и священник мягко вышел из церкви, прикрывая за собой дверь. — Мне казалось, что после вчерашнего я ещё долго Вас не увижу, — он протянул руку, но Тарталья никак не мог оторвать взгляда от его лица. От лица, сейчас в лучах утреннего солнца казавшегося мягче; а за вежливостью и спокойствием не таилось никакой тени, никакого огня, что вчера плясал в янтаре радужки. В груди шевельнулось подозрение, и сердце вновь пропустило удар. Тарталья сглотнул и всё же перевёл взгляд на ладонь, обтянутую тканью чёрной перчатки. Мигнула мысль, что если он примет её, то заключит на свою душу контракт с абсолютно неясными и неизвестными ему условиями. Отбросив это, он неловко принял помощь и позволил помочь себе. — Ну, я же сказал, что мы ещё увидимся, — попытался сказать он как можно беспечнее, пожимая плечами и снова смотря в лицо священника. О чём пожалел почти тут же, потому что мягкая полуулыбка осталась полуулыбкой, но превратилась в несколько лукавую. — Тогда Вы ведь сказали это случайно, не так ли? — в карих — человеческих, и почему-то это продолжало привлекать слишком много внимания, — глазах заплясали искорки смеха. Тарталья отвёл взгляд в сторону, хмурясь от излишней честности. — Вам показалось, — солгал он зачем-то. И быстро освободил ладонь, до этого покоящуюся в несильной хватке тонких пальцев. Убрав руку за спину, он откашлялся. — А месса…? — Уже закончилась. По четвергам они недолгие, всего по полчаса, — отозвался священник спокойно, как совершенно не заметив ужасной попытки Тартальи вернуть дистанцию. Хотя вчера он позволил этому священнику буквально вытирать кровь со своего лица. Стоило ему об этом подумать, как его спросили. — Как Ваш нос? — Нормально, заживает. Спасибо, — пробормотал неловко Тарталья, взглядом продолжая изучать клочок травы чуть в стороне от них. После его слов повисло некоторое молчание, за которое его желание сбежать успело образоваться и зажечься с неожиданной силой, как раздалось: — В воскресенье они длятся дольше, я был бы рад, если бы Вы заглянули послушать. Тарталья в неверии посмотрел на него, не совсем понимая, насколько он серьёзно. Ему действительно предлагают посетить мессу в церкви Властелина Камня, зная, что он, вроде как, относит себя к учению Царицы? Но священник и правда смотрел на него с участием и ожиданием. Только затем моргнул и слегка улыбнулся. — По воскресеньем у нас ещё и печенье раздают. На это Тарталья неожиданно не сдержал хихиканья и тут же прикрыл рот. Но веселье заразой проникло в кровь, и он не мог перестать улыбаться, слегка щуря во внезапном смехе глаза. — Вы правда меня печеньем заманиваете? — уточнил он, всё же кое-как с собой справляясь. Только губы против воли продолжало тянуть в улыбку. Священник с толикой веселья улыбнулся в ответ. — Не представляете, для скольких это оказывается решающим аргументом. — Неужели мессы такие скучные? — спросил Тарталья и тут же захлопнул рот, когда брови священника чуть дрогнули на его словах. Облизав губы, Тарталья проговорил. — Извините, я не то имел в виду… — Неосторожные слова могут причинить боль людям, — заговорил священник, продолжая улыбаться. Кажется, натянуто. Тарталья не мог быть уверен, да и убеждаться не хотел — увёл взгляд в сторону, про себя полыхая от стыда. И замер, когда священник неожиданно понизил голос до шёпота и как-то доверительно сообщил. — Но Вам повезло, что я не имею привычки обижаться на тех, кто не желает мне зла. — Извините ещё раз, — проговорил Тарталья, вздыхая и глядя на священника искоса. Тот просто кивнул, принимая извинения, а затем взглядом указал на двери в церковь. — Не хотите зайти? — Я… нет, спасибо, — мотнул головой Тарталья, отступая на шаг назад и оказываясь напротив окна. Мельком заглянул внутрь, и увидел, что прихожане до сих пор не ушли, потому что стояли неподалёку от престола. Девушка из-за электрооргана куда-то пропала. — Тогда… не хотите прогуляться? — от наблюдения его оторвал неожиданный вопрос. Воззрившись на священника, Тарталья замер, обдумывая. И всё же кивнул, неуверенно. Ничего же страшного не случится? Да и имени он до сих пор не узнал. К тому же желание убежать успело чуть поутихнуть, не заставляя его сорваться с места. Возвращаться домой перехотелось, а праздно шататься по улицам уже надоело. Скарамуш на каких-то там чтениях с Яэ, а значит ему даже не позвонить нормально и не поболтать о какой-то чепухе, вроде того же университета. Хотя вряд ли со священником можно говорить о каких-то легкомысленных материях. Но может же быть интересно, так? Именно в таких мыслях Тарталья позволил увести себя за угол от церкви. Та неожиданно оказалась больше, чем ему казалось изначально. Да и логично — не могла же вся церковь заключаться лишь в основной комнате с престолом. Где же исповедальни, молельни и комнаты для священников, верно же? — А Вам не надо быть внутри? — уточнил Тарталья на всякий случай. Выйдет не очень красиво, если окажется, что он тут священника собой отвлекает. На него взглянули с лёгкой снисходительностью. — Вы так спешите от меня избавиться? — уточнил хитро священник, определённо не пытаясь задеть. Тарталья почесал затылок, мотая головой, и удовлетворённый священник продолжил. — Моя ученица справится, ей полезно общаться с прихожанами чаще. Надо сказать, у неё с этим есть… некоторые проблемы. Но к ней уже все привыкли, так что всё в порядке. — Ученица? — не совсем понял Тарталья. — Разве девушки могут быть ученицами у священников? — По учению Властелина Камня все верующие в него имеют право передавать его слово вне зависимости от пола, — проговорил священник, вздыхая. — Ху Тао выразила желание стать священнослужителем. Она уже в конце обучения. Кажется, в учении Царицы по-иному. — Да, женщины могут быть монахинями, но никак не священниками, — покачал головой Тарталья, вспоминая. Поджав губы, невпопад выпалил. — А как Вас зовут? На него опять взглянули с неким лукавством, и смущение, до этого мирно ворочавшееся где-то в груди, неожиданно разлилось жаром по щекам. Тарталья в лёгком недоумении отвёл взгляд, пытаясь справиться со своей реакцией. И не думать о том, как красиво в лучах солнца сверкнули чужие глаза. — Чжун Ли, — представился священник. Тарталья закивал, зачем-то прочищая горло и всё же набираясь храбрости вновь посмотреть на него. — Отец Чжун Ли, значит, — выдавил он, а пожар в щеках разгорелся лишь сильнее. От чего он продолжал смущаться — оставалось для него большой загадкой. Может, дело было в том, что он впервые гуляет со священником за пределами церкви и разговаривает. Хотя от самой церкви они отошли не так уж и далеко — шагали вдоль белой стены, мимо окон с витражами, скрывающих всё, что происходило внутри. Тарталья сглотнул и всё же сумел взять себя в руки, представляясь в ответ. — Тарталья. Можно Чайлд. — Чайлд? — несколько удивлённо спросил Чжун Ли. — Как одного из Предвестников Царицы? — О, Вы знаете о них? — Тарталья стушевался, неожиданно захотев откусить себе язык за такое. Потому что по старой детской привычке вырвалось. Когда мама рассказывала, что он родился под знаком одиннадцатого Предвестника Царицы, то он очень этим гордился и начал так всем представляться. Гораздо позже узнав, что все следующие учению Царицы рождаются под знаками Предвестников. В каком-то роде вышло иронично — он родился под знаком самого последнего, а значит и самого слабого из всех одиннадцати. Может, с самого начала нельзя было и надеяться, что ему уготована какая-то нормальная и заурядная судьба? — Естественно, при становлении священнослужителем обязательно знать минимум основы каждого из учений Семи, — отвлёк его от срыва в очередную яму самокопания Чжун Ли, и на это Тарталья благодарно улыбнулся — незаметно, так, чтобы было совершенно непонятно, что он имеет в виду под этой улыбкой. Если Чжун Ли что-то и заподозрил, то никак этого не показал, продолжая. — Насколько помню, по учению Царицы, одиннадцатый был смертным, получившим её благословение при помощи своего усердия и труда. — И преданности, — кивнул Тарталья, выуживая из памяти всё, что слышал в воскресной школе на этот счёт. Если он и родился под знаком Чайлда, то это не значит, что он перенял от него всё самое лучшее или хотя бы часть. Вероятно, всё это и вовсе не имело никакого смысла. Он тяжело вздохнул, качая головой. — А ещё он был мечом Её Величества и убивал для неё. — Боитесь, что это можно отнести и к Вам? — спросил неожиданно Чжун Ли. На это Тарталья не сдержал смешка, после чего пожал плечами. — Я похож на убийцу? — он глянул на Чжун Ли искоса, не уверенный в том, что хочет увидеть ответ в его глазах. Ведь то, что он может стать убийцей — возможно. Не по собственному желанию, а потому что не способен контролировать себя в полной мере. Однажды у него окончательно съедет крыша, и он окажется в психушке. Или его уведут туда раньше, чем он успеет кому-то навредить. Стоило ли сказать отцу о том, чтобы они с матерью уже приняли решение и отказались от него? Он стремительно отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи. Думать о подобном и портить себе и так вечно плохое настроение? Нет, хватит. Не рядом с Чжун Ли, который точно не заслуживал после вчерашнего наблюдать его кислую мину. И так Тарталья уже сделал, кажется, всё, о чём можно было подумать, будто бы ему на самом деле не особо приятно здесь находиться. А зачем он сюда вообще пришёл — вопрос отдельный. По какой-то причине, невзирая на неясное и необъяснимое чувство некоей опасности, ему не хотелось портить впечатление Чжун Ли о себе ещё сильнее. — Вы не похожи на убийцу, Тарталья, — Чжун Ли сказал это со внезапной мягкостью, сжав ладони перед собой и переплетя пальцы. На мгновение Тарталья задержался взглядом на его руках, в который раз убеждаясь, что пальцы у него действительно тонкие и длинные, и что это не способны скрыть никакие перчатки. А затем посмотрел прямо в карие глаза. — Вы так думаете? — криво улыбнулся он, а в голове мелькнула мысль, что он ведёт себя слишком уж подозрительно. К его удивлению, выражение лица Чжун Ли не изменилось, и сам он кивнул, подтверждая свои слова. — Вам больше подходит «Тарталья», чем «Чайлд», — он на секунду замедлил шаг, и Тарталья не заметил бы, не будь он невольно так сильно сосредоточен на происходящем. Заминка прошла быстро, и глаза Чжун Ли неожиданно сверкнули, налившись янтарём. Всего какое-то мгновение, просто игра света в радужке, но Тарталья ощутил себя… маленьким. Чем-то невероятно маленьким, пытающимся сжаться до состояния точки под взглядом чего-то большого, невероятно огромного. Чего-то, что способно убить его одним лишь неосторожным вздохом. Чего-то, чей голос заставит его сердце порваться в клочья от испуга. И с этим стремительным ощущением, заставившим его кровь вскипеть подобно лаве, он глядел прямо в глаза напротив. Но наваждение спало, и от ощущения не осталось и следа. Лишь нечёткое воспоминание, засевшее в голове мутным образом. — Хотя, — Чжун Ли встряхнулся, продолжая шаг и вырываясь из будто бы загустевшего мгновения. Повёл плечами, говоря со всё тем же мягким спокойствием. — Я всегда могу ошибаться. Не мне судить о том, кто Вы такой. — А если я Вам исповедуюсь? — хитро спросил Тарталья. Чжун Ли усмехнулся и помотал головой. — Я могу отпустить Вам грехи, но судить не смею за проступки. Моя цель помогать, а не винить в совершённых грехах. Вы незнакомы с тайной исповеди? — на последнем он несколько удивился. Тарталья замялся, снова ловя себя на желании спрятать руки в карманах. Пометавшись, всё же засунул большие пальцы в передние карманы джинсов. — Знаком, но… всё сложно, — признался он, утыкаясь взглядом в землю и по чистому наитию пиная камешек. Тот полетел вперёд и покатился вниз по дорожке — холм кончился, и за ним рядами бежали очередные частные дома. Тарталья невольно остановился, глядя на это и думая о том, что, оказывается, церковь Властелина Камня стоит почти что в центре их небольшого городка. Точнее, в центре окраины. Кажется, холм можно обойти и со стороны. — Вы боитесь говорить о своих прегрешениях или же… Вам трудно? — Чжун Ли тоже остановился рядом. Непонятно — смотрел на дома у холма, или же на Тарталью. Впрочем, это было не так важно. Тот уже жалел о внезапном откровении, сорвавшемся с языка. — Зачем Вы спрашиваете? — вздохнул он, давая невыносимой усталости просочиться ядом в голос. Моргнув, взглянул на всё такого же спокойного Чжун Ли. — Правда, что ли, беспокоитесь обо мне? — Да, — слишком быстро и просто ответил Чжун Ли. Слишком подозрительно, слишком… невозможно. Тарталья криво усмехнулся, качнул головой, как бы принимая ответ, но совершенно не веря в его искренность. Они знакомы меньше суток, какое беспокойство? Незнакомому священнику есть до него хоть какое-то дело? Точно хотят к себе заманить в церковь, видимо, прихожан не хватает. В этом суть учения Властелина Камня — соблазнять «духовным богатством»? Его передёрнуло, и он развернулся к Чжун Ли, говоря: — Не надо. Я пришёл сюда, чтобы поблагодарить Вас ещё раз за вчерашнее, а не чтобы перейти в Вашу церковь. Спасибо и до свидания. — Тарталья, — он дёрнулся от того, как его вымышленное имя соскользнуло с чужого языка. Скарамуш всегда произносил его с какой-то скрытой колкостью. Изо рта же Чжун Ли оно звучало излишне мягко, неправильно. Отвернувшись, он сделал шаг прочь, как остановился, слушая. — Вы всегда можете прийти, если Вам понадобится помощь. — Ага, я запомню, — вытолкнул он эти слова, не собираясь пользоваться советом. Потому что помощь ему нужна постоянно. Уходя, он вновь поймал то невероятное ощущение собственной слабости под чужим взглядом. В его спину словно смотрел не священник — там, на другом конце холма, стояло нечто иное. Нечеловеческое и огромное.

***

Быть человеком — труд. Быть хорошим, понимающим человеком — труд почти что непосильный. И не будь Чжун Ли тем, кем он являлся, то никогда бы не замахнулся на подобное познание человеческих душ. Могло показаться, будто его подход был сугубо научным, и руководствовался он учёным любопытством, что так поощряла в своём учении Дендро Архонт. Однако это было не совсем так. Верно, им двигало любопытство. Только оно не было учёным. В каком-то смысле, оно казалось ему исключительно тривиальным, основанным на том, что ему просто… хотелось понять. Как люди сумели прийти ко всему этому прогрессу, как человечество могло сочетать в себе любовь и жестокость, красоту и уродство, величие и ничтожность. Их жизни были коротки, воля к этой жизни порой достигала абсурда. Они были способны повергать друг друга в пучины отчаяния и возносить до небес при помощи одних лишь слов. И подобные чувства, подобные эмоции оказались одним из самых больших и грандиозных открытий Чжун Ли. Настолько оно покорило его в своё время, что он не сумел найти в себе силы вернуться домой. Не захотел и остался среди людей, скитаясь по странам, прикасаясь к созидаемому и разрушаемому человечеством, и собственными глазами видел, как строились и уничтожались чужие судьбы. Человечество оказалось самым прекрасным и самым ужасным творением в этом мире. И он не мог оторвать от него взгляда. В погоне за таинством он, вероятно, не заметил, как прошло очень-очень много времени. Ничтожно, по сравнению с его пониманием, но на деле — так много, что поколения сменялись поколениями, человечество росло, крепло, и вот он уже начинал слышать сомнения в существовании Семи Архонтов. Человечество начинало ветвями прорастать сквозь божественные пальцы, стремясь не прятаться в тени, а тянуться к новому свету. Это заставляло его сердце биться, и это же повергало его в замешательство. Потому как — а что же дальше? Каков пик развития, что ещё он сумеет увидеть до того, как будет в состоянии познать каждую крупицу человеческих знаний и души? Сумеет ли он к этому прикоснуться хоть немного? Всё это были вопросы ещё не сбывшегося будущего, и он пребывал в грёзах о нём, готовясь ожидать и проживать ещё многие годы, усердно подражая людям. Пока не вспомнил о том, зачем же он вообще спустился на эту землю. Напоминание возникло на пороге церкви поздним вечером, и от него разило кровью. Вначале Чжун Ли искренне растерялся. Всего на какую-то ничтожную секунду, но потерял контроль над собой, позволяя себе вдохнуть немного глубже дозволенного. Он слишком долго изучал социальные нормы людей — а также то, как порой стремительно они могли меняться, — чтобы знать, что обнюхивать незнакомца чересчур подозрительно и не располагает к общению. Он сумел взять себя в руки ровно до того момента, как заглянул в глаза. Мёртвые, бездушные, пустые и мрачные. На него уставилась сама Бездна, и он видел в ней своё отражение, ощущая, как по коже бегут ледяные мурашки, и как сердце в груди стучит сильнее. Напоминание о том, что именно он хотел понять в человечестве, оказалось именно таким. Противоречивым. Потому что стоило напоминанию открыть рот, как оно заговорило не тем голосом. Оно звучало растерянно, и удивление миражом мелькнуло в пустоте синих глаз. Миражом незначительным, уловимым, но слабым. И при этом — не искусственным. Этой искусственности не было ни в едином движении пришедшего в церковь поздним вечером человека. То, что это был именно человек, а не нечто, притворяющееся им, Чжун Ли чувствовал всем своим существом. А также ощущал почти стёртое, почти исчезнувшее клеймо другого Архонта — Царицы. Вера этого человека сожгла сама себя отчаянием и безысходностью. От человека пахло не только кровью — нечто тяжёлое, трудное, вонзающееся под кожу ядовитой иглой. И при этом манящее, зазывающее, провоцирующее наклониться ближе и сделать пару глубоких вдохов. Что Чжун Ли и сделал. Незаметно, вытирая кровь с чужого лица, он сумел наклониться и втянуть воздух прямо над прядями пылающих рыжиной в огне свечей волос. И ему показалось, что земля под ногами разверзается, что пол пошёл трещинами, как и всё его существо. Как в голове вспыхивают звёздами мысли и кружатся в бешеном хороводе. Как ему хочется наклониться ниже и зарыться в эту рыжину носом, откидывая все нормы приличия и понять, опознать, узнать это непонятное ему новое. Но ему нужно было взять себя в руки ещё раз. Если такова судьба, то он ещё раз встретит этого человека. Если судьба будет не благосклонна, то он найдёт причину встретиться с ним ещё раз. Это не сложно, тем более, что, судя по всему, человек спутал церковь Царицы с церковью Властелина Камня. Наведаться туда он сумеет под каким угодно предлогом, особенно учитывая, что священнослужителям «пришедших» Архонтов стоит сотрудничать во благо своих прихожан. Так они ещё встретятся. Чжун Ли умел ждать, и стоило проявить терпение. И предвкушение от чего-то нового и непонятного растекалось по венам почти забытым чувством. Человечество не могло ему приесться, но в последнее время его преследовал навязчивый страх того, что вскоре оно может стать несколько предсказуемым. Как же быстро этот страх оказался рассеян всего одним человеком. Среди людей скрыто ещё множество жемчужин, что ему не удалось обнаружить. И в каком-то смысле он даже немного сожалел, что не способен познать их чувства в полной мере. Они вечно разбивались внутри него на осколки, так и не сумев расцвести в нечто прекрасное. Будто почва его души была слишком камениста, и на ней ничего не могло прорасти. Однако тот вечер продолжал приносить ему сюрпризы. Ведь стоило ему освободиться от наваждения первой встречи, как на него подняли всё такой же пустой и мёртвый взгляд. И Чжун Ли понял, что его видят. Видят насквозь, видят полностью, видят… всё. Привычное ощущение того, что он держит на ладони весь мир, отобрали в одно мгновение, и он сам оказался под чужим взглядом. Чего быть не могло и не должно. Ведь его не может разоблачить человек. Ведь его невозможно увидеть простым смертным взглядом. Ему стоило невероятного сохранить выражение привычного спокойствия, внутренне мечась во вспышке неожиданной паники, охватившей его пожаром. На секунду, короткую секунду, после чего он вернул себе самообладание. Чтобы взглянуть на человека перед ним в ответ. Заглянуть в его утягивающие в Бездну зрачки, рассмотреть пустоту и блеклость синевы, скользнуть взглядом по бледной коже, по скулам, по слегка впалым будто бы от истощения щекам, по проступающим тенями синякам под глазами, по малой галактике веснушек, тянувшейся через переносицу… По слегка распухшему носу, по обкусанным губам… Очередное откровение озарило сознание Чжун Ли, когда он вернулся к глазам, что должны быть у мертвеца. Но никак не у живого. Он ошибся — перед ним была не одна из жемчужин. Перед ним было нечто большее, и пока он никак не мог понять, что. Потому что клеймо чужого Архонта всё ещё горело в чужой душе, мешая, не давая заглянуть за стену и узреть больше. Вспышка гнева новой звездой вспыхнула в голове и тут же была подавлена. Чжун Ли заставил себя отступить, внутренне сотрясаясь в омерзении от самого же себя. Уже ощущая, как яд греха течёт в его крови, и как пульсируют узоры на ладонях. Как чешутся руки присвоить… — Легче? — спросил он, чуть сощурив глаза.