Первородный грех

По какой-то причине утром воскресенья мысли Тартальи вились вокруг печенья. Печенья из церкви Властелина Камня. Не то чтобы он в принципе это самое печенье хоть раз видел или слышал его запах, потому в его воображении оно представлялось как обычное мамино, которое просто обожал Тевкр — овсяное, плоское и немного, на вкус Тартальи, пресное. Какое печенье едят прихожане, стоя меж мрачно-золотых стен церкви? У них есть на этот счёт какие-то правила, обычаи? Обязательно ли это или так, лишь прихоть Чжун Ли и его ученицы? Или это вовсе инициатива кого-то другого? Тарталья всё это мог бы узнать, просто поискав в интернете, и в этом он отдавал себе отчёт. Он мог бы узнать вообще всё, что хотел, но… Если он позволит себе сдаться любопытству, узнать больше о том месте, где проводит мессы Чжун Ли, узнать больше о Боге, которому тот молится, то это напоминающее щекотку желание станет ощутимее. Разрастётся и поведёт Тарталью обратно к холму. Куда ему, по-хорошему, ходить не следует. Может, соседи и не знают о его сумасшествии, но если увидят, как он переступает порог церкви другого Архонта… Слух об этом коснётся ушей его матери раньше, чем он успеет пройти середину пути до дома. А там узнает отец, может достаться Тоне, если та с перепугу проговорится, что видела, как священник другого Архонта провожал Тарталью, и всё обернётся в самый выматывающий скандал, какой только можно себе вообразить. Потому Тарталья делал правильно, силясь выбросить из головы чужой образ и каре-янтарный взгляд хищных глаз. Забыть о длинных пальцах в перчатках, забыть о ручье собранных в хвост тёмных волос со светлыми концами. Не думать о каменной статуе дракона, о сверкающих золотом когтях, о чёрных стенах, о золоте узоров, о поражающем душу непонятном чувстве — смеси страха и необъяснимого трепета. О чужом голосе, что мягким потоком лился сквозь стены церкви и охватывал собой всю округу, чаруя, гипнотизируя. Заманивая. Всё же что-то с Чжун Ли было не так. И хуже было от того, что это непонимание будоражило лишь сильнее, подначивая всё же заглянуть на воскресную мессу и оказаться среди прихожан, внимая проповеди. Только не ради того, чтобы услышать устами человека учения Властелина Камня, а ради того, чтобы поймать, наконец, мысль за хвост и осознать, что же именно не в порядке. Хотя, кто знает, возможно, это все священники странные. — Я рад видеть вас в это воскресенье и рад, что Её Величество Царица даёт нам эту возможность — начать его вместе. Тарталья поднял взгляд от молитвенника и вздохнул про себя. За кафедрой церкви, перед престолом, стоял отец Панталоне. Его облачённая в сутану фигура на фоне светлых с синим стен казалась неаккуратным чернильным росчерком. И всё равно он едва ли затмевал белоснежную, величественную фигуру царицы, выложенную мозаикой за его спиной — она стояла, держа в руках посох, облачённая в длинное меховое платье, а с её волосами играл застывший снежный ветер. От её неживого взора по коже бежали мурашки. Тарталья поспешно посмотрел обратно в молитвенник, делая неслышный вдох. По спине холодок бродил не только от «взгляда» Архонта, но и от того, что рядом, почти касаясь плеча, сидел отец. Искоса глянув на него, Тарталья нехотя вновь посмотрел на Панталоне — если он будет всю проповедь пялиться в молитвенник, то это заметят и будут недовольны его поведением. — Все мы знаем, что Её Величество всегда присматривает за нами и дарует милость тому, кто следует её учению, — Панталоне чуть повернул голову, и стёкла его очков сверкнули. На мгновение Тарталье показалось, что смотрят прямо на него — всё же он сидел прямо в первом ряду вместе с семьёй, — но затем Панталоне без интереса глянул в сторону задних рядов. Вслед за его голосом полилась и музыка от электронного органа, стоявшего неподалёку. — Сегодня мы вспомним одно из её главных учений — о любви. Удержавшись от усмешки, Тарталья сам увёл взгляд, искоса смотря на послушника за органом. Ничем не примечательный парень, чьё имя Тарталья забыл сразу же, когда его услышал. Всё равно они менялись достаточно часто, будто эта церковь была для них какой-то передержкой, а не местом для священнослужения. Послушники менялись, а вот Панталоне оставался здесь уже который год. Тарталья смутно помнил, что до него был ещё один священник — высокий, суровый, с очень пугающим шрамом через всё лицо. Как-то раз мать говорила, что до своей жизни в церкви тот был солдатом и на поле боя оказался спасён благодатью Царицы, после чего решил уйти в церковь. Тогда, будучи маленьким, Тарталья в это поверил. Сейчас он скорее склонялся к мысли, что предыдущий священник — преступник, решивший спрятаться в вере. Слишком уж взгляд у него был недобрый. Впрочем, Панталоне, не выглядящий как бывший глава мафии, тоже не отличался добротой во взгляде. Он вечно слегка щурил глаза, как пряча за ресницами свои истинные эмоции. Тарталья не мог знать. Да и не хотел. Тогда почему ему интересен Чжун Ли? — Любовь — высшее благо, которое нам подарила Её Величество. Любовь к ближним, любовь к своим детям, к своим родителям, к своим старикам, к окружающему нас миру, к зверям большим и малым. Любовь к своей собственной жизни, к своему телу и своей душе. Тарталья снова взглянул на него и мысленно задался вопросом, верит ли Панталоне в то, что сейчас сам говорит. Улыбка на его губах была мягкая, а кожа в холодном свету казалась будто бы мертвенно-бледной. Тонкой, как бумага, и оттого отторгающей. Тарталья чуть поёрзал на месте и неловко коснулся плеча отца своим плечом. Невольно замерев на долю секунды, мысленно закатил глаза и заставил себя расслабиться. Сидеть деревянным всю воскресную мессу — что может быть лучше, в самом деле? Ещё и на первом ряду. — Каждый человек способен испытывать подобные чувства. И не только человек — Её Величество любила так сильно, что её руки оледенели. Она пожертвовала своим теплом во благо нас, её подданых, её учеников, что должны сохранить её дар и учиться любить, уметь любить, продолжая следовать её учению. Нельзя позволить ненависти очернить свои сердца, иначе зря будет жертва Её Величества. Иначе зря она боролась ради нашего благополучия. «Ибо в любви спокойствие человеческое, а в спокойствии человеческом — счастье и благополучие» — про себя повторил Тарталья строчки из учения. Как тут не запомнить, когда мать в детстве читала их перед сном ему и его старшим. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в кривую усмешку, и Тарталья поспешно задавил было вспыхнувшее чувство. — Помните, что и в мирное время, и во время войн и катастроф, во время боли и страданий и в самое спокойное и счастливое время — любовь остаётся высшим благом. Нельзя порочить её своими прихотями и эгоизмом, и если забудем мы об этом, то Бездна будет ждать нашего прихода. Взглянув прямо в это бледное улыбающееся лицо, Тарталья вдруг подумал, что в Бездну он уже успел попасть. Потому что именно так она и должна выглядеть — холодная церковь, первый ряд скамеек плечом к плечу с отцом, речи священника про любовь, как великий дар Царицы, который они должны беречь… Что, если он… Нарочно оборвав собственную мысль, он встряхнулся, пропуская мимо ушей всю оставшуюся проповедь. Смотрел не на Панталоне, а сквозь него. Даже не на изображение Царицы — куда-то очень далеко, крутя по кругу в голове воспоминания о вечерах, когда всё было хорошо. Когда он мог позволить себе дурачиться, потому что был ребёнком, когда мама улыбалась ему не скрыто, не вымученно или снисходительно. Когда он мог играть с Тевкром и Антоном без наблюдения со стороны. Когда за столом не царило давящее молчание, прерывающеся лишь шепотом неугомонных братьев, не до конца понимающих, что на самом деле происходит. Когда он был достойным этой любви. Родители многим пожертвовали, чтобы вырастить их. Чтобы обеспечить, чтобы они могли получить образование. Чтобы у них всё было хорошо, и Тарталья должен быть благодарен им за всё. Обязан быть благодарным, потому что без них он, вероятно, был бы мёртв. Поэтому да, он должен перестать быть плохим сыном. Перестать сбегать, перестать задерживаться, перестать быть таким безответственным, и да, ему необходимо отучиться вести себя как ребёнок и заставлять их волноваться. Ему надо повзрослеть. Если он не может быть лучшим сыном, достойным их общей любви, то он постарается не быть той обузой, которая действительно способна затащить их всех в Бездну. — Славьтесь Семеро! Его вырвало из раздумий. Поспешно моргнув, он повторил за всеми и вновь украдкой глянул на отца. Тот не отводил довольного мягкого взгляда от Панталоне. Желающий было облегчённо выдохнуть Тарталья вдруг замер, затем отворачиваясь и коротко поджимая губы. В груди неприятно укололо. И в тот же момент он незаметно мотнул головой, выгоняя все сумасбродные мысли. Никакого ребячества, хватит уже обижаться. Панталоне, в отличие от него, делает свою работу и не доставляет никому неудобств, и не болеет чем-то, что в давние времена назвали бы проклятием Бездны. Остальная месса прошла привычно. Нестройный хор голосов прихожан сливался в единый неидеальный звук на чтении молитв, смешивался со звуками органа, и во всю эту вакханалию вклинивался всё такой же елейный голос Панталоне, молящегося вместе с ними. Всё походило на давно выученную всеми постановку. Тарталья будто снова пришёл на очередное выступление в театральный кружок Тони — одно и то же ставят каждый год, только дети меняются. Отчасти он был рад, что Тоне это наскучило ещё в начальной школе, а ни Тевкру, ни Антону это никогда интересно и не было. Это избавило всю их семью от походов на эти невыносимые представления. Тарталья снова качнул головой, выметая весь мысленный мусор и пытаясь придать голосу хоть какой-то силы. Будто бы хоть одно его слово могло быть услышано Царицей. — Верую в Её Величество Царицу нашу, учителя нашего и матерь нашу. В Царицу небесную, в Царицу морозную, созидательницу снега и холода, дарительницу любви и крова, хранительницу очага нашего и посланницу любви сильной… Он читал это со всеми, пробегаясь по строчкам в молитвеннике уже усталым взглядом, чуть хмуря брови. В животе собиралось неприятное волнение, скручивающееся в водоворот и разбегающееся по телу волнами незаметных, мелких мурашек. Он искоса вновь взглянул на отца — тот прикрыл глаза, не смотря в молитвенник и повернув лицо к изображению Царицы за престолом храма. Сглотнув, Тарталья зашептал молитву дальше, слыша, как она приближается к концу. — …исповедую учение Её Величества Царицы во отпущение всех семи смертных грехов. Славьтесь Семеро! Облизав пересохшие губы, Тарталья закрыл молитвенник. Волнение в животе только сильнее разыгралось, холодея, и он заставил себя встряхнуться. Как если бы это хоть как-то могло ему помочь взять себя в руки и успокоиться. Он знал ведь, что в это воскресенье они всей семьёй идут на мессу, а если поход семейный, то быть и исповеди. Но до этого у него ещё есть время. Бегло глянув назад, он быстро пересчитал количество человек — выходило всего минут на десять, если не меньше. Вздохнув про себя, он глянул на кафедру. Там послушник уже нёс к Панталоне большую чашу. Тот, приняв её, заговорил, и его голос облетел притихшую церковь: — Настало время принять боль Её Величества Царицы, дабы помнить о её жертве. Улыбка всё не пропадала с его лица, а за очками прятались всё такие же прищуренные глаза. Он сделал лёгкий жест рукой, приглашая, и Тарталья двинулся. Спустя несколько секунд у кафедры образовалась короткая очередь. Тарталья ещё раз сглотнул, стоя за отцом, и глянул через плечо, когда его чуть толкнули в спину. Тевкр скучающе ещё раз боднул его своей головой, после чего хитро сверкнул взглядом, как спрашивая о чём-то. О чём именно — Тарталья не знал, но на всякий случай подбадривающе улыбнулся. Хотя улыбка, наверное, вышла кривой. К моменту, как он отвернулся, прозвучало: — Слёзы Её Величества Царицы. Затем отец чуть склонился, после выпрямился и ответил тихо: — Славьтесь Семеро, — и отступил в сторону, возвращаясь на первый ряд. Тарталья проводил его взглядом и подступил к Панталоне. На мгновение он глянул вверх, смотря сквозь стёкла очков. И не сумел разглядеть больше, чем чернильный зрачок чужих глаз. Панталоне улыбнулся чуть шире, будто бы… подражая той улыбке, какой недавно улыбался Тарталья Тевкру. Странное, липкое ощущение проникло под кожу, и Тарталья увёл взгляд, смотря на чашу перед собой. — Слёзы Её Величества Царицы, — проговорил Панталоне с некоей ноткой торжественности. Тарталья склонился и чуть коснулся железного бока чаши. Сделав короткий глоток, не сдержал дрожи — передёрнул плечами, шепча: — Славьтесь Семеро. На языке слегка горчило от обилия соли. А ведь постарался выпить как можно меньше. Снова глянул в неизменившееся, словно бы пустое, лицо Панталоне. Неожиданно ассоциация, всё это время вившаяся у него на подкорке, пришла ему на ум. Кукла. Панталоне походил на вечно улыбающуюся, красивую, но бездушную куклу. В этот раз дрожь, пробежавшая по плечам Тартальи, была не из-за солёной воды. Его лба коснулись кончики холодных, будто бы мёртвых пальцев и начертили крест, следуя линиям чётырёхлистника. Как только это кончилось, Тарталья поспешно отступил в сторону и тихо вернулся на первый ряд. Встав коленями на подставку рядом с отцом, сложил руки в замок на перилах низкой перегородки. Раньше в этот период он молился. Сейчас же в голове было только это бездушное лицо Панталоне с фальшивой улыбкой. Что-то с ним действительно было не так, но опять верная мысль ускользала от него. Вместо этого он задавался вопросом о том, почему этого никто не замечает. Приоткрыв один глаз, он глянул на мать у кафедры. Та только закончила причащаться и добро улыбалась Панталоне. Тот всё так же не изменился в лице, но чуть наклонил голову, в выражении какого-то одобрения. Или принятия тех чувств, что к нему высказывали. Но при этом ни единый мускул на его лице не дрогнул. Как если бы это было и не его лицо вовсе, а лишь искусно сделанная маска. Закрыв глаза, Тарталья тихо вздохнул, рассеивая мысленную картину и, всё же, обращаясь к Царице. Просто подумал о ней, пытаясь собраться с мыслями, но они мельтешили в его голове мушками, не в состоянии собраться в цельный, понятный рой. Его метало между мольбами об исцелении, о здоровье родителей, о здоровье младших, о том, чтобы на него перестали смотреть так, как это делают родители сейчас… И каждый раз, когда он пытался подобрать нужные слова, он ощущал, как они падают в пустоту. Как их тянет на дно Бездны, как они остаются неуслышанными и проигнорированными. Или попросту незамеченными. Он открыл глаза, молча вставая с колен, услышав, что причастие окончено. Забрав со скамейки молитвенник, он вдруг протянул руку в сторону отца. Слова нашлись сами собой, а губы сумели сложиться в нормальную, хоть и натянутую, улыбку. — Давай я отнесу их, — предложил он, стараясь звучать спокойно. Так, чтобы не было заметно, насколько болезненной иглой разочарование вонзилось ему в грудь. Отец смерил его быстрым взглядом и кивнул, после подманивая к себе остальных членов семьи и забирая их молитвенники. — Не задерживайся, — сказал он, отдавая их и отворачиваясь к Антону, который дёргал его за штанину. Тарталья тупо кивнул, хотя в этом не было никакого смысла. Прижав молитвенники к груди, вышел из ряда и двинулся по проходу, смотря под ноги. Настроение, и так не державшееся на высокой планке с самого утра, окончательно испортилось. Лучше бы он остался дома, чем шёл сюда получать ещё одно подтверждение, что его словно бы не существует. Что он словно невидимка, потому что Царица смотрит, видимо, на всех, но не на него. Что он такого сделал в прошлой жизни, раз заслужил её порицание в этой? Поставив молитвенники в небольшой шкафчик у выхода из церкви, оглянулся. Около Панталоне и послушника образовался небольшой полукруг. Отец стоял, держа свои бледные ладони на рыжих головах Антона и Тевкра, всё ещё так по-детски цепляющихся за его штанины. Тоня стояла рядом с матерью, положив ей руку на плечо. И все они внимательно слушали, что же там говорит Панталоне. Возможно, Тарталья мог бы сбежать прямо сейчас. Покинуть церковь, уйти и попросту исчезнуть где-нибудь. А о его пропаже вспомнят только вечером, когда он не вернётся. Откуда он «не вернётся», было абсолютно непонятно. Может, по пути его снова настигнут галлюцинации, и, убегая от них, он попадёт под машину или ещё что-нибудь такое негероическое. Качнувшись, он уткнулся лбом в полку с молитвенниками, ощущая невероятную слабость от всего происходящего. От того, что ему надо вернуться к отцу, от того, что ему надо исповедаться, от того, что дома снова надо пропить дневную дозу таблеток, которые совершенно не работают, ведь он безнадёжен и грешен настолько, что даже медицина — наука! — его отвергает… Что всё это будет повторяться до тех пор, пока он действительно не уедет в психбольницу. Куда ему и дорога. Какие ещё варианты? Его будущее сожрала та костлявая тварь со своими щенками. Он заставил себя отойти от шкафчика и двинуться обратно к кафедре. Только взглядом скользнул по стенам церкви и замедлил шаг, после и вовсе останавливаясь около одного изображения. Серый сливался с красным, рождая фигуру одиннадцатого Предвестника. Лицо его было скрыто за алой маской, голова покрыта капюшоном, и стоял он на фоне бурана, держа в руках сизое водяное копьё. Алая полоса, вьющаяся за его спиной, застыла, извиваясь в порывах нарисованного ветра. Тарталья смотрел недолго, затем чуть поворачивая голову и прослеживая череду из остальных десяти фигур Предвестников, шествующих по стене церкви прямо к престолу. За которым и восседала Царица. Одиннадцатый из одиннадцати. Смертный, заслуживший почести, проливая чужую и свою кровь. Преданный до последней капли крови воин. Тарталья качнул головой, уже привычкой выбрасывая все лишние мысли и желая как можно быстрее покончить со всем этим. Вернуться домой и забыться при помощи чего-нибудь, что не будет напоминать ему обо всём этом. Ему пришлось подойти к своей семье. Те о чём-то болтали с Панталоне — о приближающемся празднике Пробуждения, судя по всему. До него оставалась какая-то неделя, за которую весь городок успеет преобразиться и на несколько дней превратится из «тихой гавани» в шумное и весёлое место. Потому что пить вино в этот день традиция и оказание уважения Барбатосу. Стоило только подумать об этом, как заболела голова. С каждым днём желание просто забиться в угол и сидеть там до скончания веков росло на каплю. Тоня краем глаза глянула на него и слабо нахмурилась, после касаясь его руки и отклоняясь от воодушевлённо щебечущей матери. С некоторым скепсисом Тарталья глянул на Панталоне, кивающего её словам, и посмотрел на Тоню. Та прошептала одними губами: — Ты в порядке? Тарталья слабо улыбнулся и кивнул. Слишком много мыслей вызывают нехорошие чувства, разъедающие его настроение ржавчиной. Едва заметно сглотнув, всё ещё чувствуя на языке слабую горечь слёз Царицы, он погладил Тоню по запястью, пытаясь убедить её. На него посмотрели с беспокойством, но ничего более не спросили. И за это он был благодарен. Если бы и она начала как профессор Пульчинелла лезть ему в голову, то он бы не выдержал. Как невовремя в висок стукнуло воспоминание о каре-янтарных глазах Чжун Ли. О его выражении лица, о его словах, о его откровенном и искреннем признании в беспокойстве за Тарталью. Абсурдно и глупо. Вот Тоня за него беспокоится, она его сестра, а Чжун Ли ему никто. У него нет никаких причин, кроме… собственной выгоды, непонятной Тарталье. И это была ещё одна причина не возвращаться в церковь Властелина Камня. Его Архонт — это Царица… Взгляд невольно скользнул на её холодное изображение. Да. Его Архонт с ледяным сердцем. — Аякс, — голос отца заставил его отвлечься, и он поспешно отвёл взгляд. Его поманили, а после широкая, холодная ладонь отца тяжело легла ему на плечо. — Выслушаете его? — Конечно, — качнул головой Панталоне, не меняясь в лице. Тарталья слабо поморщился от неожиданного чувства омерзения, пробежавшегося по коже, хотя объяснимых причин такому не было. Панталоне тем временем наклонился к своему послушнику и что-то ему прошептал на ухо, после отступая и жестом подзывая к себе. И от каждого движения сквозило холодом, волной пробравшим Тарталью до самых костей. Сглотнув, он последовал за Панталоне, не оборачиваясь на отца. Потому что сказать, что ему невыносимо каждый раз проходить через это, всё равно что говорить со стенкой. На него посмотрят с раздражением и скажут, что он тратит время святого отца зря, занимаясь ребячеством. «Хватит придуриваться, иди уже» Привычным жестом Панталоне указал в сторону дверцы в кабину исповедальни. Небольшой, тесной, мрачноватой комнатки, где дышать было совершенно нечем. Сглотнув и не глядя на эту искусственную полуулыбку Панталоне, Тарталья зашёл внутрь, пытаясь затоптать прорезавшийся страх. Просто привычка, всё дело в воспоминаниях, всё будет в порядке. Он закрыл за собой дверцу. Полумрак, разбавляемый слабым светом, просачивающимся через узкую щель. Сделав тихий вдох, показавшийся оглушительным, Тарталья медленно опустился на колени перед решётчатым окном. Видя, как ту сторону кабины озаряет светом из церкви, как туда проходит Панталоне, а затем как всё снова меркнет. — Славьтесь Семеро, — выдохнул Тарталья, силясь соскрести остатки самоконтроля и здравомыслия. Чтобы вконец ничего не испортить. Надо было всего немного потерпеть, и он выйдет отсюда. — Вечно славьтесь, — отозвался Панталоне, и его голос был всё таким же приторным, но из-за того, что не было видно его лица, почудилось, будто бы он стал несколько бездушным. Пустым. И слова его были такими же — ничего незначащими, сказанными будто бы надоевшей скороговоркой. — Когда последний раз Вы исповедовались, сын мой? Тарталью неожиданно передёрнуло от этого обращения, и он вдохнул, крепче сжимая ладони в замок и ненавидя каждую секунду, что стоял в этом полумраке. Полумраке, медленно густеющем, будто бы дым, и просачивавшемся в его лёгкие смогом. — Две недели назад, — он чуть качнул головой, сосредотачиваясь на звуке собственного голоса и цепляясь за него, как за то, что его может вытащить отсюда. — Я признаю свои грехи в смирении и раскаянии. Замолчал, облизывая губы и чувствуя лёгкий холодок, пробежавшийся вдоль позвоночника. Будто бы здесь, в этих тесных стенах, было ещё что-то, кроме них. Что-то, стоявшее позади. Тарталья закрыл глаза, чувствуя, как напряжение сковывает плечи почти до боли. — Я проявил неуважение к своим родителям, — впрочем, его слова тоже не особо сильно отличались от слов Панталоне. Та же надоевшая скороговорка. Тарталья попытался заговорить с раскаянием, мыслями возвращаясь к тем взглядам отца и матери, что видел каждый день. Вспомнить, как они разочаровывались в нём, как злились на его детское поведение, как заботились о нём, не получая ничего взамен, как… Он судорожно вдохнул, возвращаясь к исповеди и не в силах поднять веки, только глубже погружаясь в темноту. Разрастающуюся, вязкую, оплетающую его мерзкими щупальцами, пятнающими его тело и душу. — Заставил их расстроиться и переживать за меня почём зря. Я пренебрёг учением Её Величества Царицы о важности семейных уз и важности преданности собственным родителям, — он прикусил язык до боли, дабы не продолжить и не дать лишним словам сорваться с него. Не заявить, что они тоже пренебрегают им как своим ребёнком. Всё это — ложь, он просто оправдывается. А места оправданию здесь нет. — Я солгал им и продолжаю лгать во многих вещах, — проговорил он на выдохе, после встряхиваясь. Как если бы это могло прогнать внимание чего-то, что было за его спиной. Что возвышалось над ним, видело его, ощущало его и ждало, когда сможет вцепиться ему своими уродливыми клыками в горло. И воздух шёл едва заметной рябью от рычания, клокотавшего в узкой истощённой глотке твари. Неслышного. Несуществующего. Выдуманного. — В чём Вы им лжёте? — всё такой же бездушный голос Панталоне вонзился иглой прямо в мозг. Поморщившись, Тарталья попытался вдохнуть, но лёгкие болезненно сжались, не пуская воздух. Всего на какую-то секунду, после которой Тарталья всё же смог ответить: — Я заставляю их верить, что остаюсь дома. Что никуда не ухожу и… — он резко оборвал себя, не закончив. Подозрение ядом разлилось в крови, и он замолчал, проглатывая слова про поход в церковь другого Архонта. Почему-то ему показалось, что об этом стоит умолчать. Стоит полностью скрыть тот разговор с Чжун Ли. Стоит скрыть ту их короткую прогулку. Стоит скрыть, что он может получить помощь в обители Властелина Камня, а не Её Величества. Стоит спрятать это глубоко внутри и не рассказывать никому. Тайна, что способна обрушить его в Бездну окончательно, потому что это лишь первый шаг к отречению от Царицы. От Царицы, которой он молился всю свою жизнь. И которая… так и не услышала его. — …и всё, — резко выдохнул Тарталья, мелко дрожа от того мысленного вихря, что пронёсся в его голове и стёр в порошок все его раскаяние и признание. Смёл без остатка, оставив после себя лишь воспоминания о том голосе и том взгляде. Оставив воспоминание о фигуре Чжун Ли на фоне каменного дракона с золотыми когтями и янтарными глазами. — Ложь своей семье и неуважение своих родителей — поступки, осуждаемые Её Величеством Царицей, — заговорил Панталоне, но его голос мерк, смешиваясь с грохотом крови в ушах Тартальи. — Их признание и раскаяние в них поможет Вам встать на истинный путь и осознать свои ошибки. Исправить их и избавиться от них. Вам есть в чём ещё покаяться? Тарталья приоткрыл глаза, чтобы отчётливо увидеть грани решётчатой перегородки. Его плечи опустились в бессилии, и он едва сдержался, чтобы не впечататься лбом в решётку и не зарычать от злости и раздражения. — Нет, — ответил он вместо этого. — Более ничего я не совершил. — Помолитесь Её Величеству Царице за своё исправление, сын мой. Я избавляю тебя от всех грехов во имя Её Величества и её одиннадцати Предвестников. Славьтесь Семеро. — Вечно славьтесь, — отозвался Тарталья, как пытаясь соревноваться с Панталоне в бездушности. По ту сторону решётки раздался шум, а затем скрип дверцы — внутрь проник свет. Тарталья взглянул в спину Панталоне, а потом быстро поднялся с уже ноющих колен и вышел за ним, стряхивая с себя остатки мимолётного приступа. Выходя из исповедальни, на всякий случай оглянулся. Внутри, конечно же, никого больше не было. Тогда он вновь посмотрел на Панталоне, уже вернувшегося к прихожанам, и абсурдное осознание пробежалось по его телу дрожью. Священнослужитель церкви Её Величества, вечно улыбающийся и мягкий Панталоне, даже не оглянулся, удаляясь обратно к престолу, где его возвращения ждали другие. И почему-то пустота в груди Тартальи стала чуточку больше.

***

Ему следовало сделать несколько шагов назад. Несколько шагов назад, чтобы взглянуть на полную картину, увидеть недочёты, осознать, что его вспыхнувший к простому человеку интерес — не более, чем лёгкое помешательство. Всего лишь мгновенное желание, рождённое случайностью и стечением обстоятельств. Скука, рутина, попытки найти нечто новое, будоражащее, то, что заставит его взглянуть под новым углом на человечество и увидеть новые грани как красоты, так и уродства. Он действительно собирался отступить. Следующее утро после той встречи принесло ему думы о неправильности происходящего. О том, что в тот момент его мысли были… дикими. Настолько дикими, что утянули его вслед за человеком в темноту ночи, заставили шагать за ним след в след, глядя на силуэт в тенях и невольно замирая взглядом на всполохах золота, какими окрашивался огонь его волос под светом фонарей. Абсурд. Абсурд и нерациональность. Конечно, не всегда в его мыслях было место логике. Ещё до начала его длинного путешествия по смертной земле он был подвержен собственным чувствам. Неудержимым, превращающим кровь в лаву, пугающим как его, так и других. Его вспыльчивость была опасна, излишне опасна, и её пришлось запечатать в нутре. Переплавить в нечто более… спокойное и уравновешенное. Сделать пылающим ядром его эмоций, при этом держа контроль. Но тогда, шагая рядом с этим человеком, слушая его неловкие извинения, видя всю ту же пустоту, слабо разбавляемую смущением и искрой непонятной ему игривости, он чувствовал, как кровь снова начинает гореть. Как предвкушение от неожиданного знакомства заполняет его, подначивая продолжать, подначивая ловить на слове, впитывать каждое мгновение, пытаясь… разгадать, что же именно кроется под человеческой оболочкой. Нет, без сомнений, к нему явились не дух, не скрывающееся божество и не создание Бездны. Хотя последнее на мгновение посетило догадкой его голову. Рядом с полустёртым клеймом Царицы вилось нечто тёмное, вязкое, тяжёлое. Отравляющее. И потому приходилось сдерживать совершенно неприличный порыв приблизиться и коснуться человека напрямую, кожей к коже, проникнуть внутрь и опознать. Только ему хватило ума не сделать этого. Остановиться, надеясь, что прогулки хватит. Не хватило. И к лучшему, решил он на следующий, четвёртый, «опасный» день недели. Потому что некоторые тайны, возможно, не стоят его внимания. Люди не любят, когда к ним в душу лезут без разрешения — в этом они совершенно не отличались от богов. Потому Чжун Ли настойчиво выбросил из головы идею искать новой встречи. Только она произошла гораздо раньше, чем ему казалось. В ночи он подумал, что человек был смущён настолько, что будет избегать даже мысли о новом посещении церкви Властелина Камня. До тех пор, пока воспоминания о том вечере не смягчатся, и решимость с желанием не посетят его. Людям нужно время, чтобы собраться с силами, порой, для самых простых действий. Стыд и смущение могли быть большой преградой, и в какой-то мере Чжун Ли успел познать это на себе. Хотя, на его взгляд, это очень сильно мешало в выражении собственных мыслей, стыдиться которых он не привык. Большая часть его дум не представляла из себя ничего постыдного или отвратительного. Только воспоминания о своей молодости пятнали его память нелицеприятными картинками. И потому та неожиданная радость, охватившая пламенем его сердце, породила в нём искреннее изумление. Он лишь увидел в окне рыжую голову во время будней мессы, и мгновением после тут же захотел оказаться снаружи. Он заставил себя остаться за кафедрой, чувствуя, как в груди волнительно бьётся сердце — что, если человек уйдёт прежде, чем он закончит? Что, если человек пришёл сюда в порыве решимости, а сейчас захочет уйти, не пожелав ждать? Или вспомнив о собственном вчерашнем смущении слишком ярко? Чжун Ли переступил через свою совесть, отдавая проведение причастия Ху Тао и стараясь не бежать к дверям. Волнение лишь сильнее вскипело в его крови, когда он открыл дверь и тут же глянул в сторону того окна, где видел рыжину. И замер, про себя удивляясь тому, что под лучами солнца рыжие волосы полыхают в разы, в разы прекраснее, чем под искусственным светом фонарей. Облегчение затопило его до самых краёв, и только где-то внутри тихо, почти незаметно, тлело желание. Днём Тарталья отличался — казался бледнее, уставшее, и улыбка у него была без искры. Лучи солнца переливались в его глазах, создавая плохую иллюзию жизни. Проникали в мёртвые воды его радужки и плясали там фальшивым блеском. Интерес разгорался подобно пожару, и чем дольше они говорили, чем дольше шли шаг в шаг, чем больше ветер подхватывал рыжие пряди, а солнце бродило лучами по скулам, выделяя звёздную россыпь веснушек, тем сильнее Чжун Ли желал вновь коснуться. И теперь не только в желании грубо и беспринципно пролезть своим намерением под тонкую кожу, но чтобы просто провести по бледной щеке, по линии челюсти, до подбородка, до ещё опухшего и казавшегося слишком розовым после вчерашнего носа… Обратить на себя взгляд мёртвого моря дольше, чем на пару секунд украдкой. Смущение Тартальи было очевидным, и кусочком интересного пазла стала его неожиданная игривость, неловкие шутки и поспешные затем извинения. Пронизанные искренностью, но будто бы слегка вымученные. Как если бы это была привычка. Ещё одна вещь, что ускользнула от него в самом начале и раскрылась так невовремя — Тарталья может и был человеком, но осторожным. Таким, что отшатнулся, стоило задеть всего одну тему. Чжун Ли попытался схватить нить контроля над разговором, но та выскользнула у него из рук, и всё, что ему оставалось, так это смотреть в спину уходящему Тарталье, от которого веяло тяжёлым раздражением. Смотреть ему в спину и ощущать, как чесотка бежит по спрятанным в перчатках ладоням. Как интерес перерастает в некое неопределённое, непонятное, но жгучее желание. Пойти следом, нагнать, схватить, прижать к себе и всё же пролезть ему под кожу, нарушить границу, игнорируя все правила приличия меж Архонтами — прорваться через слабую метку Царицы и всё же понять… Понять что? Лишь малую часть. Мысли Тартальи будут для него всё так же закрыты, как и его намерения, как и его желания, как и его размышления, причины поведения, тайны, секреты. Он поймёт природу той странной тьмы, но этого будет так невыносимо мало, что вызовет гнев. И ради этой ничтожной капли информации он собирается отказаться от всего того огромного океана, который узрел в чужих глазах? Тысячи мыслей пронеслись в его голове за одно мгновение, переливаясь всеми оттенками эмоций и чувств и потоком врываясь в его сердце. Внезапно отрезвляя. Чжун Ли изумлённо моргнул, продолжая стоять на месте и глядеть на переливы золота в рыжине чужих волос. Тарталья отдалялся слишком быстро. Слишком… определённо. И каждый его шаг отдавал решимостью более сюда не возвращаться. Чжун Ли прикрыл глаза, подняв голову к небу и пытаясь собрать все разбежавшиеся мысли. Поспешил, не сумел подобраться ближе без шума. Спугнул. Вчерашняя вспышка омерзения в этот раз была сильнее. Его кожа покрылась холодными мурашками, а руки слабо дрогнули, так что он сцепил их в замок на животе и протяжно выдохнул, успокаиваясь. Что он собирался сделать? Забрать Тарталью себе в эгоистичном порыве присвоить, забыв обо всех законах и правилах, даже если для него они не значат так уж много? Людей на этой земле полно, и Царица вряд ли бы обратила внимание, реши он «похитить» одного смертного. Тем более того, который уже был на полпути от отказа верить в неё. Но удержать океан в голых ладонях не получится. Тот взбурлит от негодования, темнея и пряча все свои секреты усерднее. Чжун Ли жил среди людей уже не первый век. И мысль о таком варварском, жестоком подходе отражалась в нём мерзкой судорогой. Насколько бы сильным ни было его желание притянуть Тарталью к себе ближе, дабы узнать его, он не имел на это права. Он невесело усмехнулся этой мысли, разворачиваясь и возвращаясь в церковь. Душа в себе желание всё же… поискать причину для новой встречи. Сделать что-нибудь, дабы опять увидеться с Тартальей лицом к лицу и поговорить. Зацепить новую крупицу его души, личности. Почему это так важно? Дело ли в том, что человек, смертный, сумел заглянуть под его фальшивую человеческую оболочку без труда? Всё дело в той неопознанной тьме? Или во всём разом? А может, Чжун Ли просто хочет скоротать время, по случайности уцепившись за первого попавшегося прохожего, кто отличался от большинства. Тогда тем более он не должен пытаться повторить их встречу. Человеческая душа хрупка, и обращаться с ней следует бережно. А мысль, что он мог бы обмануть и заставить Тарталью снова прийти к себе, оказалась поистине постыдной. Настолько, что он тут же отшвырнул её в самые недра своего сознания, надеясь, что никогда больше она не выползет наружу. — Последние несколько дней Вы весьма задумчивы, — каждый раз, когда Ху Тао пыталась говорить очень вежливо, её голос под конец фразы взлетал птицей — то ли с непривычки, то ли она считала такую манеру речи слишком смешной. Подавив тяжёлый вздох, Чжун Ли скосил на неё взгляд, не замедляя шага. — Ты весьма наблюдательна, — отозвался он, невольно мыслями опять цепляясь за рыжее золото волос в лучах солнца. Ещё одно непонятное ему совпадение — сочетание его эстетического вкуса и интереса, основанного далеко не на внешних признаках, казалось излишне… правильным. Либо же он впал в глубокое заблуждение, запутавшись в собственных размышлениях. Всё же, Ху Тао действительно не упустила из виду отстранённость, преследующую его последние полторы недели. Начиная с того дня, как Тарталья ушёл и более не появлялся. И Чжун Ли пока не мог дать нормального названия тому чувству, какое посетило его в воскресенье той недели, когда он не увидел веснушчатого лица на мессе. Видимо, и в самом деле спугнул. Он был чересчур настойчив, слишком сильно давил? Стоило подобрать иной подход, какой мог сработать, например, с… диким животным? На ум пришёл образ скалящейся лисы, и Чжун Ли слегка улыбнулся. Возможно, что-то общее между ними и есть. Однако он же не может воспринимать Тарталью как заплутавшего среди людей зверя. Веселье слишком быстро сменилось лёгким раздражением, и Чжун Ли уже привычно выгнал ненужные мысли из головы. С ним определённо творилось что-то не то. С той встречи все размышления так или иначе возвращались к мёртвому океану чужих глаз и бледной коже. Подобная зацикленность на ком-то столь долгое время несколько… непривычна. Не получилось даже вспомнить, когда в последний раз такое случалось, а на память он никогда не жаловался. — Вряд ли Вы так задумчивы из-за подношения Анемо Архонту, верно? — судя по всему, Ху Тао не собиралась так просто от него отстать. Чжун Ли протяжно вздохнул и протянул ей свёрток из светлой ткани. Ху Тао удивлённо похлопала глазами, но приняла его и прижала к груди, после поднимая искрящийся взгляд — решила, что теперь ей всё расскажут. — Причины моих тяжёлых размышлений никак тебя взволновать не смогут, когда ты их узнаешь. Лучше сохранить их в секрете, — отозвался Чжун Ли, немного лукавя. Ху Тао нахмурилась всего на какую-то долю мгновения, а потом тихо захихикала. — Вас послушать, так Вы специально издеваетесь надо мной, чтобы я постаралась на празднике, а потом Вы, в награду, всё мне рассказали! — она хитро сощурила глаза, выглядя донельзя довольной. Чжун Ли глянул на неё искоса и тяжело вздохнул, качая головой. — Что ж, если для тебя это будет такой хорошей мотивацией, то я расскажу тебе всё после того, как мы вернёмся домой. — А вот это — уже нормальный разговор, — самодовольно усмехнулась Ху Тао, важно кивая и лучась довольством. Снова украдкой взглянув на неё, Чжун Ли тяжело вздохнул. С самого начала знал, что наставничество над ней принесёт ему чересчур много оживлённости в его долгое путешествие. Внимание Ху Тао бабочкой перепорхнуло с темы их «торговли» на какие-то её личные размышления, и вскоре сбоку начал разливаться старый стишок из Ли Юэ. Некоторые слоги стирались, да и пела Ху Тао шёпотом, начиная чеканить шаг в ритм по ещё не прогревшейся под утренними лучами дороге. Чжун Ли чуть приподнял голову, глядя в голубое воскресное небо и чувствуя скольжение слабых порывов ветра по коже. — Слетаются бабочки на цветущие паучьи лилии, со зловещими облаками над их головой… Предвещая возвращение дождя, их мысли неспокойны… — кто услышал бы — не понял. Чжун Ли глубже вдохнул весенний воздух, и ветер донёс до него отдалённый запах цветов. Подготовка к празднику, видимо, уже была закончена. — Неосознанно собирая этот ядовитый румянец… — Святой отец Чжун Ли! Стишок прервался окликом. Чжун Ли открыл глаза и улыбнулся машущей им девушке в белом. Та стояла на пороге собора, и в лучах солнца сияла подобно жемчужине. Она резво спустилась по ступеням и побежала навстречу. — Сестра Барбара, доброе утро, — поприветствовал её Чжун Ли, когда она приблизилась к ним, чуть запыхавшись. Приложив ладонь к сердцу, она кивнула сначала ему, потом Ху Тао, быстро-быстро дыша. — Доброе. Вы первые, — она всё же выпрямилась и посмотрела на них блестящими от предвкушения глазами. И зачем только навстречу бежала? Чжун Ли не спросил этого, только глянул на двери собора мельком, после говоря: — Решили заранее, на всякий случай. — Это будет Ваш первый праздник Пробуждения? — спросила Барбара, отходя в сторону и делая жест рукой. К собору направились уже втроём, неспеша. — Нет, я уже бывал однажды, — ответил Чжун Ли и больше вставить слова не успел. — А для меня будет первый! — вклинилась Ху Тао, видимо, устав молчать. Барбара тут же переключила всё своё внимание на неё и воодушевлённо заговорила: — Надеюсь, Вам понравится! Шумно, правда, не сравнится со столицей, однако будет очень весело, честно! На площади будет выступление поэтов, а ещё живая музыка, и… как Вы переносите алкоголь? — Очень хорошо! — кивнула Ху Тао предельно серьёзно, крепче прижимая к себе свёрток. Барбара захлопала в ладоши, буквально лучась от счастья, и дальше её щебет о предстоящем праздновании заполонил собой всё. Чжун Ли на всякий случай окинул внимательным взглядом Ху Тао — вдруг что-то не так, — и пропустил их в собор первыми. Напоследок оглянулся назад, осматривая ещё пустую, залитую мягким светом утра улицу, и зашёл в распахнутые двери собора. Этот, по сравнению с тем, что был в столице Мондштадта, был в разы мельче. И в такие же разы больше, чем церковь Властелина Камня. Всё же, местное пристанище Барбатоса, хозяина этих земель. Завидовать нечему. Подняв голову, Чжун Ли невольно залюбовался расписным потолком — раскрытыми белоснежными крыльями, будто бы обнимающими весь собор, бирюзовыми узорами ветра, переплетающимися в рисунке бутонов ветряных астр, и лёгким разрезом полуулыбки губ Бога свободы. Сквозь витражи проникало солнце, окрашивая стены собора смешением из синих, белых, зелёных и бирюзовых цветов — на удивление тёплых, а не холодных. Чжун Ли слегка замедлил шаг, позволяя уже зашептавшимся Барбаре с Ху Тао уйти дальше. Его же взгляд приковался к одному из витражей с изображением бирюзового дракона, чья огромная морда носом утыкалась в протянутые ладони крылатого божества. Барбатос всегда выглядел на витражах так легко, подобно подхваченному ветром лепестку цветка. Загадочно, невинно и чисто. Тот, кто нёс свободу человечеству, принёс вместе с ней и тяжёлую ответственность за неё. И то, что свобода достаётся порой непосильной ценой. Собственные разрозненные мысли обратились ядом — перед внутренним взором навязчивой фантазией мелькнуло рыжее золото и бездушная синева. Чжун Ли глубоко вдохнул запах свечей и немного терпкий, ягодный аромат вина, впитавшийся в стены собора. Не удушливый, а лёгкий, будто бы напоминание. В некотором нетерпении Чжун Ли продолжил путь. У престола, около каменной статуи Барбатоса, прижимающего к груди лиру, уже стояли Ху Тао и Барбара. Сложенная светлая ткань лежала в руках у первой, пока вторая оглядывала тёмную бутылку без этикетки. — Вино из османтуса, — подсказал Чжун Ли, подходя. Барбара вздрогнула и обернулась к нему, хлопая глазами. После неловко улыбаясь. — Да, в прошлом году Ваш предшественник тоже приносил его. Он говорил, что в Ли Юэ его распивают на празднике Морских Фонарей, — она поставила бутылку рядом с кубком с высеченным на светлом боку трикветром — знаком, какой был высечен над дверьми церкви Властелина Камня и на позолоченных медальонах, какие было необходимо надевать священникам на подобные празднества. Поправив желтый платок рядом с ним — хоть в этом и не было необходимости, — посмотрела на Чжун Ли. Тот просто кивнул, говоря: — Османтус — цветок плодородия, мира, любви и верности. Вино из него получается не только вкусным, но и полным смысла. Распивая его на празднике Морских Фонарей, жители Ли Юэ выражают надежду, что ужасные события прошлого, забравшие множество адептов и божеств, более никогда не повторятся. Помимо этого, османтус ещё считается традиционным свадебным… — Отец Чжун Ли любит поговорить, — улыбнулась Ху Тао, прерывая и вытирая лоб в притворной усталости, после хитро уточняя. — Нам стоит выразить наше почтение Владыке Ветров? С лёгким укором Чжун Ли посмотрел на неё, но кивнул. Не совсем понявшая, что случилось, Барбара оглядела их и проговорила, мягко: — Скоро сюда придут другие монахини и представители остальных учений, но у вас есть время. Не буду вам мешать. — Благодарю, — ответил Чжун Ли, благодарно улыбаясь. После этих слов Барбара неслышно отступила и направилась прочь, в сторону едва заметной двери в стене, ведущей глубже в собор. Проводив её взглядом, Чжун Ли прошептал. — Порой я задумываюсь о твоём воспитании. — Моё воспитание спасло сестру Барбару от лекции про османтус, оно служит исключительно во благо, отец Чжун Ли, — с ехидством отозвалась Ху Тао, складывая перед собой ладони в молитвенном жесте и прикрывая глаза. Впрочем, продолжая лукаво и довольно улыбаться. — Подобное пренебрежение историей, которую вы сами же и написали, возмутительно, — с искренним сожалением вздохнул Чжун Ли. Ху Тао открыла было рот, чтобы ответить, как остановилась из-за короткого взмаха ладонью. — Не будем продолжать, я услышал тебя. — Не обижайтесь, святой отец, — всё же тихо ответила Ху Тао, затем закрывая глаза и отдаваясь молитве. Бесшумно усмехнувшись, Чжун Ли тоже сложил перед собой ладони и напоследок посмотрел на статую Барбатоса. Край капюшона скрывал половину лица, и виднелись только сложенные в знакомую мягкую полуулыбку губы да кончик аккуратного носа. Барбатос всегда виделся его последователям мягким молодым юношей, едва ли не олицетворением вечного невинного детства. Ирония заключалась в том, что невинного детства у Барбатоса никогда не было. Прикрыв глаза, Чжун Ли пометался в выборе и всё же мысленно потянулся к нему. Во-первых, для выражения благодарности за приют на его землях. Во-вторых… возможно, будет не лишним взмолиться о благословении. О чистоте разума и благоразумия, которого должно хватить, чтобы он не нарушил один из главных заветов Барбатоса — о свободе. Не переступил через чужую, ослепнув от собственной. Если его интерес не пропадет по истечению некоторого времени — в чём очень сомневался, поскольку прошло уже достаточно времени, а образ продолжал преследовать его в фантазиях, — то не должен перерасти в нечто губительное и пугающее. А для этого нужно равновесие. Навредить кому-то только потому, что он не сумел обуздать собственный порыв — действительно постыдно и недостойно. Закончив, он открыл глаза. Сзади послышался шум — звуки голосов и шагов. Искоса глянув на Ху Тао, продолжающую молиться, он сделал пару шагов назад и обернулся. В дверях собора стояли одетые в белое монахини, среди которых излишне отчётливо выделялись две фигуры в чёрных сутанах. Перекинувшись словами, они отделились вместе с одной из монахинь и направились к престолу. — Из церкви Её Величества? — подала тихий голос Ху Тао, закончив с молитвой. Чжун Ли, не глядя на неё, кивнул, тоже примечая на плече одного из священников серебристый знак четырёхлистника в круге. И поспешно отогнал прочь вновь мелькнувший перед внутренним взором яркий образ. Тарталья тогда сказал, что он «не слишком верующий». Вряд ли он придёт на воскресную мессу в честь Барбатоса, так что не будет никакого смысла искать его взглядом среди толпы прихожан. Которых будет огромное количество — скамьи в соборе были раза так в два с половиной длиннее, чем в церквях «пришлых» Архонтов. — Доброе утро, — священник из церкви Царицы поздоровался первым, чуть склоняя голову. Чжун Ли кивнул в ответ, краем глаза примечая завёрнутую в белую ткань бутылку с вином. Сестра Розария, провожавшая гостей, молча протянула руки и будто бы старалась держать беспристрастное лицо. Но на нём слишком отчётливо проглядывалась усталость и какое-то лёгкое недовольство всем происходящим. — Доброе. Мы с вами ещё не виделись, — ответил Чжун Ли. Прищуренные глаза священника напротив чуть приоткрылись, и взгляд его тёмных глаз скользнул по позолоченному медальону. — Я о Вас наслышан, — вдруг ответил он, выпрямляясь. Свет пробежал по стёклам его очков, пряча направление его взгляда. От его улыбки повеяло странным холодом, и Чжун Ли удержался от того, чтобы в непонимании нахмуриться. — Отец Чжун Ли из церкви Властелина Камня. Вы прибыли сюда несколько месяцев назад, так? — Всё верно, — ответил Чжун Ли, оставаясь спокойным. — А Вы…? — Панталоне, — представился священник, снова коротко кивая, но в этом действии не было ничего, кроме бездумной привычки. Чжун Ли внезапно захотелось поёжиться. На мгновение он чуть наклонил голову, заглядывая в едва видневшиеся чужие зрачки и… Не увидел ничего странного. Человек как человек, и он бы не назвал его чем-то, что могло просто нацепить его личину. В последнее время как-то слишком часто он думал о том, что рядом мог прятаться выходец из Бездны. Отвлёкшись от своих мыслей, он повторил: — Отец Панталоне, приятно познакомиться, — и сделал жест в сторону Ху Тао, — это моя ученица, сестра Ху Тао. Они друг другу коротко кивнули — на счастье Чжун Ли, сейчас Ху Тао предпочла молчать, только пристально наблюдая за всем своими яркими глазами. Панталоне же не изменился в лице, но и не потянулся представлять своего послушника. Тот просто стоял рядом, а бутылка, которую он передал Розарии, уже стояла у кубка Царицы со знаком четырёхлистника. — Ученица… — протянул Панталоне задумчиво, после усмехаясь. — Особенности веры в Моракса? Рядом Ху Тао аж дёрнулась от неожиданности. Чжун Ли сощурил глаза, только пальцами цепляя за ткань своей сутаны. Мягко улыбнувшись проявленной грубости, он ответил: — Верно, в учении Властелина Камня говорится о том, что нести его слово может кто угодно, кто уверовал в него. И я не знал, что по учению Её Величества Царицы у послушников нет имён. На секунду лицо Панталоне дрогнуло. Он чуть склонил голову, и хоть продолжал улыбаться, но его мрачный взгляд шире приоткрывшихся глаз мог замораживать заживо. Чжун Ли посмотрел в ответ. — Сразу видно, что Вы здесь не так давно, — медленно протянул Панталоне, выпрямляясь. — Хорошего праздника Пробуждения, отец Чжун Ли. И, сделав жест рукой, поманил за собой послушника, отходя в сторону двери, откуда только что вернулась Барбара. Послушник молча последовал за ним, не проронив и слова. Что только сильнее, почему-то, напрягло Чжун Ли. — И чего он такой противный? — прошипела Ху Тао у него из-за плеча, наблюдая. — Мы же ему ничего не сделали! — Он всегда такой, — внезапно заговорила до этого молчавшая Розария. Зевнув, она совершенно неуважительно опёрлась локтями о престол, и вздохнула. — Безобидный, влияние у него только в их общине, поклоняющейся Её Высочеству… Он не заслуживает того внимания, которое привлекает. — Не Её Высочеству, а Её Величеству Царице, — поправил Чжун Ли почти машинально, а потом посмотрел на закатившую глаза Розарию, уточняя. — Так дело не в личной неприязни к последователям других учений? — Ему же не девяносто, — та качнула головой, после глядя на Панталоне с оттенком презрения. — Скорее, он просто… слишком высокомерен. После этого короткий разговор закончился слишком резко — никто не решился продолжать. Чжун Ли прокрутил в голове слова Розарии ещё раз, опять взглянул на Панталоне, бесчувственно улыбающегося щебечущей о празднике Барбаре, и вздохнул про себя. Не из-за него ли Тарталье тяжело говорить о своих прегрешениях, или он лишь пытается найти достаточно правдоподобную причину? Признание собственных грехов большинству людей даётся с трудом, так что это может быть рядовая ситуация. И на самом деле Тарталья не такой уж особенный, а значит будет в безопасности. Чжун Ли поморщился, потирая пальцами висок и возвращая внимание к подготовке к празднику. Постепенно собор заполнялся людьми. Монахини порхали бабочками, заканчивая приготовления к мессе. Солнце поднималось всё выше, и в какой-то момент Чжун Ли поймал себя на том, что бегает взглядом по головам прихожан. Почти украдкой, не придавая этому никакого значения. Но ища. Время, проведённое среди людей, не могло не оставить своего отпечатка. Чжун Ли сжал губы, но вовремя улыбнулся, ответно кивая появившемуся в толпе Бай Чжу. Тот держал на руках свою дочь — Цици. Та тоже вяло помахала. Сбоку оживилась Ху Тао и замахала энергичнее, впрочем, оставаясь на своём месте у престола. Дальше всё сливалось воедино — пока не началась месса, пока приходили люди, пока объявлялись священнослужители из других церквей, Чжун Ли сумел-таки не думать о лишнем. Сумел отвлечься от навязчивого образа, становившегося в его фантазии излишне идеализированным. Иррациональность — не порок. Это часть существования людей, часть их природы. Она рождена в буре эмоций, что способна направлять действия человека и становиться причиной большинства вещей в этом мире. Вещей, что созданы руками людей, и, в каком-то смысле, это было частью той тайны смертности, которой Чжун Ли до этого мог касаться лишь кончиками пальцев. Его поток мыслей не походил на вдохновение — он не стремился созидать, опьянённый увиденным. Это было нечто иное, тягучее, сложное, текущее медленным потоком по его венам. Нечто, во что упади искра — вспыхнет ярким пламенем. Возможно, он стремился к простой разгадке, к изучению сути одного конкретного человека. И в то же время не мог понять — почему выбор пал именно на него? Простое стечение обстоятельств, когда в смертном теле собралось так много противоречивого и непонятного? Или нечто совсем иное, абсолютно новое? И опять он возвращался к мысли о том, что его желание омерзительно — ядом прожигает его только сформировавшуюся человечность. Уже не пародию, а настоящую, спустившую его с небес до земли. Очаровавшую и желанную. Естественно, как бы он ни старался, а отречься от своей натуры он не в состоянии. Но это не значит, что он должен позволять ей вредить другим. Тем более людям, которых клялся защищать. Из низменного интереса он не имеет права сжать в ладони чужую жизнь, начав ею руководить. Он увёл взгляд на статую Барбатоса, краем глаза замечая, как тайком зевает в рукав Ху Тао. Чжун Ли бесстыдно пропустил появление настоятеля храма — отец Шеймус встал за кафедрой, когда в соборе стало тише, и все расселись. Мысли Чжун Ли продолжали витать очень далеко отсюда, хоть он и не пропустил приветствие представителей других учений. — В это прекрасное воскресенье, — настоятель развёл руки в стороны, как собираясь обнять ими весь собор, а его голос пролетел над головами прихожан, — мы вместе празднуем! Много сотен лет назад от глубокого сна пробудился Рождённый Ветрами, принёсший на своих белоснежных крыльях свободу людям, храбрость и силу для борьбы за свои жизни — лорд Барбатос! И я благодарю каждого из вас, кто решил разделить с нами его возвращение! С его последними словами по воздуху полилась музыка, сплетаясь с его голосом и подхватывая, будто бы ветер — цветы. Чжун Ли чуть прикрыл глаза, слушая начавшуюся проповедь, порой поглядывая на статую Барбатоса. Наверняка тот рад, что в итоге Мондштадт превратился в одну из самых гостеприимных стран этого континента. Место, где легко можно найти убежище. Хоть и безудержно весёлое из-за культа алкоголя. В соборе в честь праздника всё было слишком белым, будто в конце весны, когда в Мондштадте печёт солнце, неожиданно выпал снег. Под переливы музыки, погружаясь в голос настоятеля, Чжун Ли позволил своим мыслям раствориться в этом моменте и, наконец, ни о чём не думать. В реальность пришлось вернуться, когда сбоку стоявшая Ху Тао начала слегка покачиваться на пятках. Молча придержав её за спину ладонью, Чжун Ли скосил взгляд. На него посмотрели в ответ и тяжело вздохнули, останавливаясь и выпрямляясь. Коротко улыбнувшись, Чжун Ли убрал руку — Ху Тао не была глупой, просто порой неукротимой и переполненной энергией, которую некуда было выплёскивать. Игра на органе и грядущие занятия с детьми в церкви помогут расходовать её, но источник точно вряд ли иссякнет. Перед кафедрой встали одетые в белые одежды дети, перед ними появилась Барбара, и вслед за музыкой, когда кончилась проповедь оглушительным «Славьтесь Семеро!», собор облетели тонкие голоса хора. Барбара светло улыбалась каждому ребёнку, руководя ими, и со стороны чудилось, что её руки — всё равно что белоснежные крылья. Отвлёкшись, Чжун Ли окинул взглядом видневшийся собор и вставших со скамей прихожан. То, что это была его ошибка, он понял сразу же, как увидел среди голов череду рыже-золотых всполохов. Удивлённо моргнул, по наитию, следуя за своим желаниям, выпрямил спину, цепляясь за увиденное. Ему не показалось. Среди пришедших на «общую» в честь праздника мессу пришёл Тарталья. Он стоял рядом со своей, очевидно, семьёй — такими же рыжими, бледными кожей, и со светлыми, голубыми глазами. Чжун Ли неожиданно для себя выдохнул, но не облегчённо. Будто бы… разочаровано. Действительно, ничего особенного. Просто совпадение, стечение обстоятельств. Тарталья был похож на своих мать и отца, на свою сестру, едва ли дотягивающую ему до плеча. В те две их встречи, вероятно, Тарталья был просто уставшим и расстроенным — у всех бывают тяжёлые времена. На вид ему было чуть больше восемнадцати лет — период неопределённости и поиска себя, в котором всплески негативных чувств не бывали редкостью. Всё в порядке. Чжун Ли просто ошибся. Стоило забыть об этом образе и не терзаться лишними сомнениями. А то разочарование… остаток от его воодушевления и сильной растерянности. На мгновение ему показалось, что его взгляд перехватили. На короткое мгновение, всего лишь миг, когда он вновь коснулся вод чужих глаз. Но стоило моргнуть, как всё исчезло — Тарталья смотрел не на него, а на детей у кафедры, уже заканчивающих песню. Всего лишь совпадение. Не более. Крутя это озарение в голове волчком, Чжун Ли силился прогнать непонятное ему чувство горечи, растёкшееся по языку. Слабое, но неприятное, не позволяющее сосредоточиться. Переплетя пальцы в замок на животе, он просто ждал окончания. Закончилось пение хора, началась общая молитва во славу Барбатоса, во славу всех Семи Архонтов. Месса подходила к своему концу, и более Чжун Ли ни разу не позволил себе взглянуть на прихожан. Вместе с Ху Тао он откупорил бутылку принесённого им вина, после наливая в кубок Властелина Камня. Круглый, к сожалению. Чжун Ли про себя вздохнул на исказившиеся со временем традиции и взял чашу в руки. Ху Тао взяла тряпочку, перебирая её в пальцах, и прошептала: — Может, нам тоже свой хор собрать? — Поговорим об этом позже, — едва слышно шепнул в ответ Чжун Ли, усмехаясь. Повернувшись к собору, взглянул на образовавшуюся длинную очередь. — Кровь Владыки Ветров лорда Барбатоса, — раздалось от отца Шеймуса на первом прихожанине. Сначала шли следовавшие учению Бога свободы. Рядом тяжело, но тихо вздохнула Ху Тао, опять начав раскачиваться на пятках, но тут же прекратившая, поймав один серьёзный взгляд от Чжун Ли. Несмотря на большое количество людей, очередь шла достаточно бодро, и не успела Ху Тао заново устать от ожидания, как отец Шеймус отступил в сторону, коротко кивая Чжун Ли. Тот мягкой поступью занял его место, сразу же видя перед собой Бай Чжу. — Кровь Владыки Ветров лорда Барбатоса, — проговорил Чжун Ли, по-доброму улыбаясь. Бай Чжу склонился над чашей, делая первый глоток, и разогнулся только после того, как Чжун Ли очертил на его лбу трикветр. — Славьтесь Семеро, — прошептал он, после добавляя. — Храни меня Властелин Камня. — Вы под его взглядом, — ответил Чжун Ли, кивая и всматриваясь в уставшее и слегка осунувшееся бледное лицо. Исподлобья глянул чуть в сторону очереди, разом замечая Цици, держащуюся за ручки с другой девочкой — Яо Яо. И обе — под присмотром рядом стоявшей тройки детей постарше. И на их фоне Цици выглядела так, будто готова бесследно раствориться в воздухе, а взгляд её был пуст и мутен. Чжун Ли невольно опустил плечи, резко вспомнив слова: «Сможет ли он меня вылечить?». Зазвучавший в ушах воспоминанием голос Тартальи заставил его сердце внезапно всколыхнуться. Стараясь не хмуриться, Чжун Ли позволил Ху Тао вытереть край чаши, видя, как к нему приближается другой прихожанин. За пару месяцев не трудно узнать о проблемах завсегдатаев церкви. Трудно нести их секреты в себе, понимая больше, чем стоило бы. У всех были проблемы, нерешаемые, сложные, всем нужна была помощь, только… Чжун Ли не смел вмешиваться. Никто из Архонтов не имел права вмешиваться божественными силами в жизнь людей. Наставлять, оберегать, но никак не спасать каждый раз, дабы не нарушить баланс. Но порой случалось нечто, что выходило за привычные рамки устоявшегося мира. Он вновь взглянул украдкой на Цици, которую Бай Чжу уже поднял на руки и уносил в сторону задних скамеек. Чжун Ли слишком отчётливо помнил, как алым зажглись глаза Ху Тао, когда она только познакомилась с Цици и заглянула в её лицо. Как её зрачки превратились в чернильную сердцевину округлившейся в мягкие цветочные лепестки радужки. Как потом Ху Тао тихо обронила вечером того дня, одного из их первых в этом городе: «Она не должна быть жива. Её время уже вышло» Иногда люди преодолевали те пределы, о которых ничего не знали. Переступали через черту, за которую заходить не могли. — Храни меня Властелин Камня, — перед ним склонил голову мальчишка со светлыми волосами — Чунь Юнь. Его друзья уже вернулись на свои места, пройдя причастие. Чжун Ли ответил: — Вы под его взглядом, — и отступил, когда Чунь Юнь проворно юркнул в сторону. Ху Тао в последний раз провела тряпочкой по краю чаши и облегчённо выдохнула. Чашу вернули на престол, и Чжун Ли развернулся к собору, готовясь наблюдать за остатком мессы. — Скучаю по Ли Юэ, — неожиданно тихо призналась Ху Тао, вставая рядом с ним. Сдержать лёгкой улыбки не удалось, и Чжун Ли понимающе кивнул. — Мы вернёмся туда через пару лет, — напомнил он. Ху Тао чуть сморщила нос, кивая и смотря, как монахиня из церкви Владычицы Вечности приступает к проведению причастия. — Звучит как вечность. — Чуть меньше, — улыбнулся Чжун Ли, а потом, маскируя жест, будто бы чешет подбородок, прислонил палец к губам, намекая на тишину. Его послушались, и более Ху Тао не издала ни звука. За несколько утомительным ожиданием шёл остаток мессы. Молящихся на скамьях людей становилось всё больше, очередь уменьшалась, менялись слова, и вскоре место проводящего причастие занял Панталоне с его безымянным послушником. Чжун Ли в мимолётном любопытстве обратился к своей памяти и нет — не закончившие обучение на священника в учении Царицы не должны хранить обет молчания. Праздные размышления о бессмысленных вещах прервал новый всполох золота. Чжун Ли замер, после выдыхая — не Тарталья, а рыжий мужчина, что стоял рядом с ним. Судя по всему, его отец. Только это не принесло ожидаемого облегчения — невольно Чжун Ли глянул дальше по очереди, по ряду из рыжих голов, и замер на одном из лиц. Бледнее прочих, с большим количеством веснушек, с едва ли заметными кругами под глазами, с мёртвой синевой в радужке и пустых зрачках. И вновь то самое мгновение, в этот раз не упущенное — Тарталья коротко, украдкой, посмотрел в ответ. Его пальцы слишком отчётливо вцепились в край футболки, и он поспешно отвернулся в чересчур явном смущении. В смущении, которое прозрачной тенью скользнуло по его лицу, незаметное никому. Никому, кроме Чжун Ли. Очередь двинулась, и Тарталья, всё ещё прячущий взгляд, предстал перед Панталоне, держащим чашу с вином. Опять тень эмоции — в этот раз не смущение, а нечто чрезмерно неприятное. Чжун Ли, не моргая, чуть наклонил голову вбок, замечая странность. Каждая мышца в теле Тартальи будто бы натянулась стальной струной от напряжения. — Кровь Владыки Ветров лорда Барбатоса, — голос Панталоне резанул по ушам, но не потому, что был громким, нет. Это Чжун Ли незаметно для самого себя обратился в слух. Его взгляд прикипел к дёрнувшемуся на бледной шее Тартальи кадыку. А затем к чаше с вином склонились. Напряжение поразило молнией тело Чжун Ли, сковав его, и он не смел двинуться, наблюдая, видя, как Тарталья, с продолжающими полыхать в свету проникающих через витражи лучей, отпивает вино из чаши в чужих руках. В руках холодных, белых, принадлежащих Панталоне, а не… Чжун Ли встряхнулся, сгоняя наваждение и часто моргая. Всё равно продолжая смотреть, как Тарталья чуть кривит влажные губы, как коротко жмурит глаза, будто вино оказалось ядом, и как хрипло шепчет: — Славьтесь Семеро, — его шёпот повис нитями воздушной паутины, растворившись в тишине собора, и оттого пауза показалась излишне долгой, отдающей открытым сомнением. Прошла секунда, и Тарталья всё же продолжил. — Храни меня Её Величество Царица. — Вы под её взглядом, — простой ответ Панталоне разрезал всё мгновение. Тарталья замер под чужими пальцами, очертившим на его лбу знак Царицы. Огонь странного желания обжёг ладони под перчатками, и Чжун Ли сильнее стиснул собственные руки, будто останавливая себя от… от чего? Выпрямляясь, Тарталья неожиданно взглянул на него, и смесь растерянности и напряжения неожиданно окрасила его взор — синий насытился, потемнев, став глубже, превратившись из поверхности моря в глубину. Всё такой же короткий миг, меньше секунды, но он проник в сознание Чжун Ли. Впечатался в его память, засел глубоко, врастая в неё, и ядом от этой незначительной картинки побежали фантазии перед его внутренним взором. Фантазии о том, как правильно и желанно смотрелся бы Тарталья, склонив голову перед ним, а не перед нёсшим слово Царицы. Как прекрасно смотрел бы он в ответ на Чжун Ли, открывая перед ним рот и принимая на язык причастие Властелина Камня — чайный лист. Как уже пальцы Чжун Ли чертили бы на его лбу знак, но не Царицы, а Моракса. Как говорил бы он совсем другие слова, нежели те, что лживо произнёс сейчас, поскольку его вера исчерпала себя. Как в его глазах были бы не бездушные волны океана, а его пучина, полная густых эмоций и безудержных чувств. Как плескалось бы в синих водах смущение, ожидание, довольство, радость… Как играл бы там свет настоящий, а не отражающиеся будто бы в зеркале лучи солнца. Как всё это могло бы быть обращено к нему, к Чжун Ли. Он резко моргнул, приходя в себя, и видя, как Тарталья удаляется прочь, спеша к скамьям. Невольно Чжун Ли проследил за ним взглядом, запоминая, куда он садится и с кем. Для чего — пока не понимал сам. Но желание последовать и поговорить разожглось чересчур сильным пожаром вокруг сердца. Чудилось, что ему необходимо сделать шаг. Ненавязчивый, сохраняя дистанцию, но сделать. Он не искал встречи намеренно, не преследовал, не следил. Их новая встреча — чистая случайность, упустить которую он мог. Но не желал. Понять, что именно будоражит его фантазию и так тянет к человеку не удастся на расстоянии. Не получится узнать, просто избегая этого момента, а если получится подобраться поближе… Он тряхнул головой, не отрывая взгляда от начавшего молиться Тартальи. Полагаться на чистую удачу более смысла никакого не было. Месса кончилась громкой молитвой в честь всех семерых Архонтов. Чжун Ли сцепил руки в замок, заставляя себя отвести взгляд и сосредоточиться на других вещах. Бросить Ху Тао одну после мессы, в окружении прихожан — было излишне безответственно. Потому он остался рядом, улыбаясь подошедшим поговорить. — Вы придёте на фестиваль на площади? — спросила Сян Лин с горящими глазами. — У нас с папой там лавка своя стоит! — Мы придём, да? — тут же загорелась взглядом Ху Тао, сверкая на Чжун Ли взглядом, и тот кивнул. — Придём, — и посмотрел на подошедшего Бай Чжу. Цици цеплялась за его руку, глядя вверх и молча. Чжун Ли коротко улыбнулся ей, после говоря её отцу. — Со следующей субботы Ху Тао официально сможет преподавать детям учение в нашей церкви. В том числе подготовление к первому причастию. — Спасибо, — вздохнул Бай Чжу облегчённо, будто этот вопрос действительно волновал его гораздо сильнее, чем можно было подумать. Несколько недель назад верилось, что это скорее нечто, чему он не придаёт такого важного значения. Хотя на деле оказалось, что это было целое обращение от части общины с детьми. — Как Вы? — спросил Чжун Ли осторожно, и его вопрос чуть не потонул в потоке общих голосов прихожан, оставшихся посмотреть собор и переговорить с остальными священниками. Бай Чжу устало улыбнулся и покачал головой, уводя чуть потускневший взгляд в сторону. — Ничего нового. Возможно, к лучшему. Спасибо, что помогаете. — В этом моя задача, — ответил Чжун Ли, ощущая лёгкий укол вины в сердце. Опустив взгляд на всё ещё молчащую Цици, сказал. — Здравствуй. Та в ответ похлопала глазами, как силясь воспринять его обращение, и только сильнее сжала руку Бай Чжу. Тот подбадривающе погладил её по ладони, и она всё же выдавила: — З-здравствуйте, — тихо, сипло и почти безжизненно. Так, словно этот звук дался ей с очень большим трудом, и громче её тело не способно вынести. Не успел Чжун Ли кивнуть, как напротив Цици резко и совсем невежливо на корточки опустилась Ху Тао. — Хороший день, правда? — спросила она, улыбаясь. Цици прижалась к бедру своего отца в лёгком испуге. Постояв так, очень медленно кивнула, но почему-то Чжун Ли показалось, что она не совсем поняла вопрос. Этому Ху Тао значения совершенно не придала — только её глаза на мгновение окрасились в алый, незаметный для людей цвет. После она выпрямилась и спросила, обращаясь к Чжун Ли. — Нам надо что-то ещё сделать? — Служба окончена, наша работа — тоже. Сегодня весь день будут славить Владыку Ветров. Но кому-то из нас надо вернуться в церковь. — А фестиваль? — разом поникла Ху Тао, и Чжун Ли укоряюще взглянул на неё. — Вечером, — ответил он, и Ху Тао тут же вновь воодушевилась. Только сейчас он заметил, что тройка старших детей из Сян Лин, Чунь Юня и Син Цю исчезли. Да и собор постепенно пустел, и чувство странного волнения объяло его желудок, когда он быстро окинул взглядом поредевшую толпу. И выдохнул, заметив рыжие головы около Панталоне. Однако, присмотревшись, сжал губы в линию — среди них не было Тартальи. Излишне сильное и бессмысленное волнение подстегнуло его извиниться перед Бай Чжу: — Мне надо отойти ненадолго, прошу меня простить, — и бросил короткий взгляд на Ху Тао. Та удивлённо моргнула, но кивнула, принимая немую просьбу ждать его у престола. Бай Чжу понимающе кивнул и, распрощавшись с ним, Чжун Ли очень осторожно свернул в сторону, продолжая осматриваться. Ещё раз оглянул семью Тартальи и отступил, признав среди них только мельком увиденную ранее сестру. Оглядывался, пытаясь выцепить другую рыжую макушку. Единственное, что заставляло его не спешить, так это вопрос: зачем ему сейчас искать Тарталью? Он, вероятно, будет вечером на фестивале, и там шансы столкнуться с ним будут выше, и это может произойти ненавязчиво, и… Он не успел закончить логическую цепочку внутри своей головы, как увидел, что дверь в собор слегка приоткрывается, и внутрь тенью просачивается Тарталья. Вышел наружу, ну конечно. Чжун Ли шмыгнул за ним и, сделав несколько шагов, протянул руку, чтобы коснуться чужого плеча, как замер. Что он собирается вообще сделать? Он одёрнул руку и сделал пару шагов назад в смятении собственных мыслей. Тяжело сглотнув, всё же позволил Тарталье вновь отдалиться. Пошевелив пальцами в перчатке, Чжун Ли замер, смотря на собственную ладонь и силясь возродить в памяти тот вечер, когда он не страшился касаться бледного, в веснушках лица. Отчего же ему почудилось, будто если он дотронется сейчас, то произойдёт нечто непоправимое? Нечто, что только сильнее подпитает то непонятное, ядовитое и опасное, что раскрывалось в его груди. Некое желание, тянущееся к морю чужих глаз и вспышке рыжих волос. Вся цельность мысли рядом с ним покидала Чжун Ли. И это было опасно. Он не мог избегать и делать вид, будто бы этого не существует. Только он никак не мог понять, как ему надо приблизиться к Тарталье, чтобы не обжечь его и не сгореть самому. Почему это стало таким неожиданно… сложным?