Первородный грех

Он этого ожидал. Несмотря на все теперь казавшиеся глупыми подозрения в сектантстве, он ждал, что в соборе Владыки Ветров встретит Чжун Ли. Точнее, увидит издалека, потому что в этот раз родители выбрали скамейки подальше от престола. Они в принципе на больших праздниках других Архонтов предпочитали держаться особняком во время мессы и отдалённо от «важных» мест. И это воскресенье обещало быть изматывающим. Тарталья не был уверен, что сможет в полной мере насладиться праздником, поскольку взгляды матери и отца периодически вонзались в него, как контролируя, что он никуда не сбежит. Он не собирался этого делать. Честно. До момента, как не пересёкся взглядом с Чжун Ли во время причастия. Он должен был смотреть на Панталоне и думать о Царице, а не покрываться мурашками под чужим внимательным, пронзающим, пожирающим взглядом. Он не должен был смотреть в полыхающий янтарь глаз и ощущать… нечто. Нечто, что стиснуло когтями его сердце и заставило задохнуться. Дрожь сковала его ноги, и он с трудом сумел добрести обратно до скамейки, где уже молились его родители, и выдохнуть. Кровь грохотала в ушах, мешая услышать собственные мысли, не позволяя молитве протиснуться сквозь его… испуг? Страх? Трепет? Что он увидел в чужих глазах? Или же это опять было лишь наваждением. Ему необходимо было на воздух. Благо, что Тоня отвлекла родителей и увела в сторону Панталоне, который, очевидно, интересовал их больше всего остального. Потому у Тартальи получилось просочиться наружу и вдохнуть свежий воздух, не пропитанный запахами вина и воска. Язык до сих пор горчило после причастия, и опять желание сбежать казалось непосильным и огромным. Что он вообще здесь делает? Зачем они пришли? Зачем притащили его, если могли бы оставить дома вместе с Антоном и Тевкром? Не захотели брать их в собор, оставив на попечение соседки, но Тарталью-то зачем? Чтобы уважить чужого Архонта и понадеяться, что хоть от него сыну перепадёт какое-нибудь облегчение? Слепо глядя на оживлённую улицу перед собором — люди цветастой и чрезмерно шумной рекой текли в сторону центра, на праздник, — и похлопал себя по карманам. С запозданием вспоминая, что оставил телефон дома, чтобы случайно не запалить его перед родителями. Потому что так и не рассказал про разбитый. Поджав губы, он сделал ещё пару глубоких вдохов, успокаивая расшалившееся сердце. Коротко глянул на двери, через которые то выходили, то заходили люди. Нечего пугаться, его просто опять немного накрыло. Чжун Ли не такой уж страшный, всего лишь показалось. У людей не могут светиться глаза, а взгляды не бывают такими… такими. Определённого слова никак подобрать не получалось, как и сравнить с чем-либо. Только, проходя через двери внутрь, он всё равно метнулся взглядом к престолу. Фигуры священников и монахинь из других церквей стояли в окружении прихожан, и Тарталья сощурил глаза, ища, но видя лишь послушницу, ученицу Чжун Ли. Как её звали..? Он отмахнулся от этой мысли, оглядываясь и быстро подбираясь обратно к семье, откуда ему уже подавала знаки Тоня, не уверенная, что Панталоне сможет продолжать отвлекать родителей ещё дольше. Вдоль позвоночника пробежался холодок, будто стегнув плетью, и Чайлд нырнул меж людьми, парой секунд позже вставая тенью рядом с Тоней и протяжно выдыхая через нос, скрывая, что чуть-чуть запыхался. Его запястье тут же успокаивающе сжали, посылая облегчённый взгляд. Что ж, возможно, Тарталье стоит извиниться за тот стресс, что Тоня успела испытать из-за его неожиданной отлучки. О чём там говорили родители с Панталоне, его волновало мало. Восстанавливая дыхание, он вновь забегал взглядом по поредевшей толпе в соборе и, наконец, увидел его. Чжун Ли плавно рассекал толпу, и могло показаться, будто его лицо спокойно, но… по какой-то причине Тарталья задержал внимание на его чуть заломленных в выражении открытой растерянности бровях. Несколько долгих мгновений — Чжун Ли вернулся к своей ученице, разговаривающей с прихожанами. Тарталья моргнул, собираясь отвернуться, как невольно скользнул взглядом ниже. И застыл, покрываясь ледяными мурашками. На мгновение ему почудилось, будто он с головы до ног покрылся инеем — настолько ужасающими были пустые глаза маленькой девочки. Она смотрела одновременно и на него, и будто бы сквозь, как не видя. Она казалась такой хрупкой, словно не человек, а лишь кукла. Цеплялась детской ладошкой за пальцы высокого мужчины в очках, но как-то бездушно. Словно по привычке, а не из необходимости. Тарталья тяжело сглотнул, усиленно моргая и пытаясь согнать морок, но девочка не пропадала, и взгляд её не менялся. Пока она неожиданно не отвернулась, и её не подняли на руки. Мужчина в очках чуть поклонился Чжун Ли и его ученице, крепче прижимая к себе девочку, и двинулся прочь, сливаясь с потоком покидающих собор людей. Тарталья посмотрел ему в спину, судорожно вдохнув и запоздало поняв, что не дышал вовсе. Холод медленно отпускал его, перестав вонзаться когтями в кожу. Ведь девочка оказалась настоящей. Запоздало он почувствовал, как его активно дёргают за рукав кофты — несколько лихорадочно, пытаясь привлечь внимание. Посмотрел вниз — Тоня стискивала ткань его одежды. В непонимании он поднял голову. И встретил внимательный взгляд отца. — Я задумался, — резко выдохнул Тарталья, отвечая на незаданный вопрос. Взгляд отца стал лишь острее, подозрительнее, и новая волна холода обдала Тарталью, но не его кожу, а живот. Ничего не сказав, отец отвернулся. — Всё в порядке? — уточнила Тоня, чей шёпот чуть не утонул в разглагольствованиях Панталоне о празднике Пробуждения. Тарталья неровно кивнул, поджимая губы. И вновь украдкой глядя в сторону выхода из собора, но мужчина со странной девочкой уже ушли. Более он старался по сторонам не смотреть. Уставился в пол, силясь раствориться в стихающем шуме собора, уже желая убраться отсюда как можно быстрее. Не потому, что с самим собором было что-то не так — нет, казалось, что здесь в разы чище, чем в той же церкви Её Величества. «Чище» не в тривиальном плане: просто чудилось, что дышать здесь проще. Дело в самой ситуации. День только начался, а Тарталья уже устал. Впереди были ещё целых десять часов празднества на площади, и только лишь мысль об этом его истощала. — Невежество какое оно есть, — слова отца всё же коснулись его ушей, когда он насильно вытащил себя из своих собственных мыслей. Тряхнув головой, продолжил шагать за родителями, краем глаза видя рядом с собой Тоню. Та почему-то держалась к нему как можно ближе — то ли о чём-то хотела поговорить, то ли ей от этого было спокойнее. Что выглядело чрезмерно иронично и заставило Тарталью невесело усмехнуться. Правда, усмешка слетела с его лица, стоило ему услышать отчётливое недовольство отца снова. — Подобное поведение во время торжественной мессы в честь Владыки Ветров… — Отец Панталоне правильно заметил, что такая непосредственность не делает чести последователям Властелина Камня, — подхватила мать, тяжело вздыхая, и Тарталья тут же вскинул голову. Удивлённо глянув на Тоню, получил от неё молчаливый ответ — она прислонила палец к губам, тоже подслушивая. Оба обратились в слух, когда мать продолжила. — Они мне с самого начала показались странными. Всё время оглядывались, подозрительные шибко. — О чём они? — не совсем понял Тарталья, хотя после слов о Властелина Камня подозревал. И отчего-то ему это всё не очень понравилось. Тоня ответила тоже шёпотом: — Про служителей из церкви Властелина Камня. Ты их не заметил? — Заметил, — пробормотал Тарталья, отводя взгляд и вновь покрываясь мурашками. Встряхнувшись, вновь кивнул на продолжающих бурчать родителей. — А чего Панталоне такого сказал? — Назвал их… — Тоня поманила к себе поближе и, когда Тарталья чуть склонился к ней, прошептала ему на ухо, — «торговцами по сути своей». Отстранившись, пожала плечами, как не понимая, в чём именно проблема, но улавливая, что эта самая проблема существует. Тарталья нахмурился, тоже не понимая. — И поэтому..? — он не закончил, вновь посылая в спины родителей взгляд. Тоня опять пожала плечами, впрочем, сама не решаясь спрашивать. Тарталья задумался и покачал головой, всё же тоже не уточняя. Тем временем обсуждение продолжилось, и мать снова начала сетовать на праздник в честь дня рождения Дендро Архонта. На Сабзерузе Тарталья никогда не был — не потому, что нельзя, а потому что родители запрещали, но Скарамуш несколько раз рассказывал о том, как монахини из той церкви в этот праздник отбрасывают привычные закрытые одеяния и устраивают представление в довольно… открытых нарядах. Насколько мог судить Тарталья по некоторым фотографиям, которые видел. Это определённо… отличалось от того, что он привык наблюдать. Но до этого дня он не слышал недовольства в сторону служителей Властелина Камня. Что-то случилось? «Панталоне» — проскользнуло у него в голове прежде, чем он успел в полной мере озадачиться этим вопросом. Случилось не у родителей со служителями Властелина Камня, а у Панталоне. Не поделили что-то? Любопытство потянуло его за язык всё же спросить у матери или отца, но он остановил себя. Он же рядом стоял, просто не слушал, да и его пропажи не заметили. А если он спросит, то обратит на этот момент ненужное внимание, и кости перемывать будут уже ему. С другой стороны, спросить о том, что случилось и что заставило Панталоне отпустить аккуратный, но очевидно ядовитый комментарий, можно и у другого человека. На мгновение Тарталья позволил себе мысль о том, чтобы поискать Чжун Ли на празднике — ну должен же он прийти, верно? И тут же тряхнул головой, выгоняя ненужные мысли, потому как он опять ищет предлоги для встреч. Встреч причём непонятно зачем ему нужных и опасных. Родителям незачем знать, что их самый проблемный сын знает лично нового священника из церкви Властелина Камня. Это обернётся новым круговоротом вопросов — бесполезных, выматывающих, но убеждающих отца в том, что Тарталья окончательно пропал, и пора бы от него уже избавиться да побыстрее. В тяжёлых тучах мыслей, кружащих в его голове, он добрался до дома. На порог почти сразу выскочили Антон и Тевкр, обрадованные тем, что их короткое «заточение» окончено. Их потрепали по рыжим головам и ненадолго заскочили в дом за парой вещей. — Надо рассказать маме с папой, — напомнила Тоня, глядя, как он вытаскивает из-под матраса обклеенный телефон. На это Тарталья пожал плечами, после запихивая мобильник в карман кофты и вытаскивая из ящика стола пару купюр, пряча их в тот же карман. Обещали несильный прохладный ветер. — Я расскажу, — бессмысленно пообещал Тарталья, коротко прикладывая палец к губам и пытаясь выразить взглядом некое лукавство. Подбить Тоню на не такую уж и интересную авантюру. Нашлась интрига — прятать разбитый больше недели назад телефон брата от родителей. На его бесхитростную идею повелись исключительно из доброты душевной. Тоня покачала головой в якобы разочаровании, после чего кивнула. Вместе они спустились на первый этаж, где Тевкр и Антон двойным вихрем перескакивали порог на улицу. — Готовы? — исключительно по привычке спросила мать, подходя к ним и быстро расправляя складки на плечах Тони. После чего повернулась к Тарталье и обвела его внимательный взглядом. Таким, что на мгновение он чуть сильнее сжал в кармане телефон, абсурдно подумав, что его видно сквозь плотную ткань. Однако она ничего не сказала, просто кивнула, погладив Тарталью по плечу, будто бы приводя его в порядок так же, как это сделала только что с Тоней, и обернулась к отцу. Тот стоял на крыльце дома, глядя, как в нетерпении носятся младшие, и лицо его казалось таким невозможно мягким и довольным, что на мгновение, на какую-то мучительно-долгую, невероятную секунду Тарталья ощутил себя причастным. Ощутил себя частью этого дня, в который городок наполнялся жизнью, а веселье множилось. В который они все вместе собирались на площадь, чтобы отпраздновать «пробуждение» Анемо Архонта, наесться вкусной еды, пообщаться с людьми, провести время как нормальная, самая обычная семья, забыв обо всём остальном. Но вот отец обернулся, и секунда закончилась. Ослепительное очарование момента треснуло от каменного выражения, возникнувшего на его лице, когда его взгляд встретился со взглядом Тартальи. И Тарталья отвёл глаза. — Идёмте, — произнёс отец, потом тяжело вздыхая себе под нос. — Вечером будет не протолкнуться из-за этих пьяниц. — У них же праздник, — миролюбиво улыбнулась мать, когда они все покинули дом. Закрывая дверь, отец ещё раз тяжело вздохнул, но этого ему показалось мало, поэтому он добавил и словами: — Это не причина так сильно напиваться прямо на улице. — Что с них взять, — пожала плечами мать, беря за руки Тевкра и Антона. — Святой отец Панталоне говорит, что пьяные люди — самые плохие, — неожиданно выдал Антон, хлопая глазами, а затем морща нос. — Тогда зачем мы идём туда? — Пока там нет пьяных людей, мы успеем повеселиться, верно? Но отец Панталоне говорит правильно, подобное пьянство никогда не приносит ничего хорошего, — улыбнулась им мать, и втроем они пошли первыми. За ними двинулся отец, потом Тоня, а Тарталья плёлся в конце, борясь с желанием позвонить Скарамушу. Просить друга забрать его было бессмысленно — тот сам либо уже на площади, либо на пути к ней. Договорились же там встретиться, и дергать его было как-то неудобно, ведь скоро всё равно увидятся. Но снова слушать о том, какие там правильные и праведные вещи говорил отец Панталоне, ему не хотелось. Потому весь путь — на самом деле, не такой уж и короткий: прогулка заняла чуть менее часа, — он пялился либо себе под ноги, либо разглядывал украшения в виде цветов и бирюзовых лент на стенах. Порой из искусственных лепестков ветряных астр складывали нехитрые узоры, в иной раз — целые рисунки. И шумно, было невероятно шумно, стоило лишь оставить позади себя ряд жилых частных домов. Дети резвились на улицах, встречались люди, переодетые на старый манер — в смешных дублетах и не менее забавных пухлых шортах — держали деревянные лиры у груди и декларировали стихи и песни. Смутным воспоминанием в голове Тартальи пронеслось, что первое учение лорд Барбатос изложил в стихах, а потом переписал несколько раз, так как его не устроили трактовки последователей. Оставалось надеяться, что сейчас его учение понимали так, как он этого хотел. По мере того, как они приближались к площади, всё больше появлялось «бардов», всё громче становились музыка и голоса. Стройная струнная мелодия игриво летела по воздуху, отскакивала от стен и отдавалась будто бы в ритм ударам сердца. Каждая нота несла в себе веселье и радость музыкантов, и это же заражало, так что вскоре Тарталья начал невольно улыбаться. Запихивая всю мрачность собственных мыслей как можно глубже. Не сегодня. Хотя бы до вечера. Они влились в толпу, и Тарталье пришлось нащупать руку Тони, чтобы их случайно не разъединило. Та же схватилась за руку отца, и вместе они следовали за матерью и бешено вертящими головами младшими, уже примеривающимися к тому, куда бы первым делом побежать. Только пока их ладошки сжимали руки матери, их хитрым планам было не суждено сбыться. Кое-как пробравшись через толпу, они сумели найти более-менее свободное место, откуда получилось оглядеть преобразившуюся площадь. Вместе с музыкой в воздухе струился запах. Плотный, терпкий, пьяный — вино. Тарталья чуть повернул голову, без труда замечая статую. Большую, высокую, распахнувшую каменные, птичьи крылья над толпами людей. Вновь скрытое за капюшоном лицо и видные лишь кончик носа да растянутые в лёгкой улыбке губы. Только к груди божество не прижимало руки — выставило вперёд, сомкнув ладони лодочкой, как собираясь ловить солнце, вот-вот готовое сорваться с неба. Разглядеть то, что именно происходило у подножия статуи, было невозможно, но Тарталья и так знал — запах шёл именно оттуда. Вино лилось рекой в самом прямом смысле этого слова, ведь последователи распивали чашу алкоголя вместе со своим Богом, сначала окропляя камень вином, а уже затем делая глоток. Когда он это увидел впервые, сначала не понял, что происходит. Возможно, потому слишком отчётливо в его голове отпечатался недовольный голос отца, шепчущего матери на ухо «каково божество, таковы и последователи». Тарталье не повезло проучиться несколько месяцев в воскресной школе, когда пришёл Панталоне. Эти же слова он как-то раз услышал и от него. Иногда мелькала мысль, что решение родителей отправить к Панталоне на обучение Тевкра и Антона было в корне неверным и, вероятно, губительным. Но его мнения никто не спрашивал, а выражать его было бессмысленно. Отвернувшись от статуи, Тарталья принялся оглядывать толпу, хотя подозревал, что в этом не было никакого смысла. Краем уха слышал, как Тевкр уже начал упрашивать мать пойти в сторону лавки с карамельными яблоками. Спустя несколько секунд к его просьбам присоединился Антон, и оба их детских голоса обратились настоящей звуковой атакой. — Вот ты где. Подозрения Тартальи касательно бесполезности исследования толпы взглядом оправдались — Скарамуш возник рядом так, словно вырос из-под земли. С облегчением обернувшись, Тарталья просто положил руку ему на плечо, удерживая себя на месте. Стало чуточку легче дышать. Тем временем Скарамуш успел привлечь внимание родителей, и кивнул им: — Здравствуйте. — Здравствуй, — скупо кивнул отец и перевёл взгляд на разом напрягшегося Тарталью. — Аякс, этот праздник принято проводить с семьёй. — А ещё с друзьями, — неожиданно дополнила его слова некто. «Некто», чей голос мгновенно заставил Скарамуша зажмурить глаза в мучении. Не успели все опомниться, как рядом с ними, проплыв сквозь толпу, оказалась высокая женщина с длинными волосами, собранными в слабый, слегка пушащийся хвост, и с лисьим прищуром глаз. Она обвела всех взглядом и добавила, в странно-элегантном жесте приложив ладонь к щеке, — Ценность дружбы — одно из самых важных наставлений в учении Владыки Ветров, потому смею полагать, что он весьма благосклонно оценит порывы наших детей, верно? И улыбнулась так, что Тарталья невольно поёжился. Если же говорить о Скарамуше — то он и вовсе скривился так, словно съел долек двенадцать лимона без передышки. Отец, придя в себя, недовольно поджал губы, а в его глазах полыхнул пламенем оттенок гнева. — Может, Вы и правы, но забываетесь. Сегодня день Владыки Ветров, однако мы следуем другому учению. — Не поверите, но учение Царицы тоже можно отнести к ним, — Яэ даже лицом не дрогнула, встретив ледяной взгляд. Её ладонь было коснулась плеча Тартальи будто бы в каком-то наставлении или указке, как Скарамуш резко дёрнул его за руку, утягивая за собой. — Мы пойдём осмотримся, — бесцеремонно кинул он, послав собственной матери испепеляющий взгляд. Тарталья похлопал глазами, глянул на родителей — отец всё ещё выглядел недовольным и открыл было рот, чтобы приказать ему вернуться, как мать дотронулась до него и махнула Тарталье рукой, отсылая прочь. И не замечая, как потерявшие интерес к перепалке взрослых Антон и Тевкр тянут Тоню за руки к той самой лавке с карамельными яблоками. Прежде чем скрыться среди людей в толпе, Тарталья увидел, как Яэ мягко машет им вслед, непонятно чему радуясь. — Мне тебя жаль, — неожиданно обронил Скарамуш, когда их побег удался. Они замедлили шаг, направившись вдоль ряда киосков и вдыхая ядрёную смесь из запахов различной еды. Даже не присматриваясь, Тарталья мог понять, что здесь жарят курицу; чуть дальше — кукурузу, ещё дальше — готовили мясо с овощами, и всё это в уже знакомых бледно-зелёных и белых цветах. Это было гораздо интереснее признания Скарамуша. — Ага, я тоже себя жалею, — без энтузиазма попытался пошутить Тарталья, на деле не слыша в собственных словах ни грамма этой самой шутки. Скарамуш фыркнул, перестав стискивать его запястье и пряча руку в карман толстовки. — Да я не в этом смысле, — он повёл плечами, тоже осматриваясь. — Я к тому, что, когда ты вернёшься, вероятно, твои родители будут уверены, что мы встречаемся. — Потрясающе, надеюсь, меня не запрут дома, чтобы мы не виделись, — буркнул Тарталья, на мгновение позволяя себе задуматься об этом чуть серьёзнее. Не то чтобы ему хотелось, просто перспектива быть посаженным под домашний арест из-за выдуманных отношений со Скарамушем была так себе. Он и так целую неделю провёл дома, помогая матери и отцу, но надолго его не хватит. Тем более, что мысль, будто он может выйти на улицу в любой момент, приятно грела душу. А если и это у него отберут… — С чего бы? — нахмурился Скарамуш. Тарталья пожал плечами, всё же останавливаясь взглядом на одной из лавок, до куда они дошли — там жарили рыбу. В животе неприятно засосало, напоминая ему о том, что во рту с самого пробуждения было лишь горькое вино. Мурашки пробежались по его спине, и в этот раз он вспомнил не о голоде, а о янтаре. — Потому что они не захотят переживать ещё и об этом, — ответил он, вытаскивая из кармана несколько купюр и протягивая Скарамушу. — Вот, возвращаю долг. — Да забил бы, — нахмурился тот, принимая деньги. Поглядев на них задумчиво, кивнул в сторону лавки с рыбой. — Пошли, потратим. Делать всё равно нечего. Они так и сделали. Толпа чуть поредела на краях площади — все стеклись в центр, к статуе, — так что вдвоём они добрались до небольшого фонтана без особых проблем. Струи воды били в воздух, шумя, но не перекрывая волну голосов. Усевшись на более-менее сухое место на борту фонтана, принялись есть. — Было что-то интересное утром? — спросил Скарамуш так, словно просто пытался подыскать тему для разговора от одной лишь скуки, только Тарталья всё равно видел, как в его глазах мелькнула искра беспокойства. Будто он и правда ждал, что на общей мессе могло случиться из ряда вон. — Не особо, — слукавил Тарталья и поджал губы, опять вспоминая. Постучав пальцами по краю шпажки рыбного шашлычка, он попытался выкинуть чужой образ из своей головы, но тот, наоборот, как засел там. И прожигал его внимательным, жадным взором, привлекая внимание. Посидев и посмотрев перед собой, Тарталья спросил. — Глупо ли идти в церковь другого Архонта за помощью? — Чего? — откровенно не понял Скарамуш. Нахмурившись, качнул головой. — Я вообще считаю, что идти в церковь за помощью — по-идиотски. Не в важно к кому. Не в твоей ситуации. — Тогда что мне делать, по-твоему? — огрызнулся Тарталья, неожиданно вспыхивая гневом, как сухой хворост от одной спички. Резко обернувшись к Скарамушу, повторил. — Что мне делать, а? — Я не знаю, — сухо отсёк тот, не впечатлившись. — Но метаться между церквями — нахрена? Одно и то же ведь скажут. «Нет» — неожиданно отчётливо подумал Тарталья, снова, в который раз думая о том взгляде и тех словах. Думая о том, что священник из церкви Властелина Камня сказал, будто беспокоится за него. Как будто это могло иметь хоть какой-то смысл. Ничего не ответив, Тарталья просто вгрызся в кусок рыбы, не ощущая вкуса. Механически прожевал, ощущая, как за ним наблюдает вряд ли понявший, что случилось, Скарамуш. И по какой-то причине Тарталья не смог заставить себя рассказать ему о Чжун Ли. Как если бы это действительно была страшная тайна. В отличие от родителей, Скарамуш его не осудит, умом он это понимал. Просто… как он мог вообще это охарактеризовать? Мог ли он словами внятно и чётко объяснить, почему продолжал думать не столько о возможности, сколько о самом Чжун Ли? Не получалось даже мысленно определить источник холодного трепета, касающегося сердца каждый раз, когда он размышлял об этом дольше, чем пару секунд. Вся фигура Чжун Ли словно была чем-то… необъяснимым. Непонятным. Нечеловеческим, как бы абсурдно это ни звучало. Это же и пугало, и манило. Тарталья уже устал выгонять из головы желание наведаться в церковь ещё хоть раз. Чтобы опять взглянуть на Чжун Ли и понять, что именно является причиной этих странных, ненормальных ощущений. И то, что он увидел в соборе, никак ему не помогло. Может, им снова надо поговорить? Ничего ведь страшного не случится, если они перекинутся парой-тройкой слов, верно? Он — возможно, — получит ответ, родители не узнают, проблем удастся избежать. Разве что было непонятно, как этот план осуществить. Опять попросту пришагать к церкви? А если Чжун Ли не выйдет, и поймать его снаружи не удастся? От потока подобных мыслей его оторвал звонок в кармане. Вытащив телефон, Тарталья взял трубку, и так понимая, кто это — «его» номер был только у Тони, и пока она прекрасно справлялась с тем, чтобы скрывать это от родителей. На руку играло ещё то, что мама была далека от мобильных, а отец не придавал им особого значения. И излишне доверял Тоне в вопросе контроля через звонки. — Мы у фонтана, на краю площади, — Тарталья обернулся, глядя на струи воды, а потом на борт. — Круглого такого. Надо возвращаться? — Не-ет, папа просто хочет знать, где ты. Мне кажется, он больше увлечён руганью с мисс Яэ, — вздохнула Тоня, и, вероятно, не стой она на шумной площади, то можно было бы услышать эту самую «ругань». — Всё в порядке? — Всё просто отлично, — пожал плечами Тарталья, и на этом их короткий разговор закончился. Видимо, родители уже смирились с мыслью, что он предпочёл компанию Скарамуша, и теперь развлекались за счёт Яэ. Или развлекали её, тут как посмотреть. Рыбные шашлычки закончились, и, выкинув шпажки в мусорку, Тарталья со Скарамушем направились прочь от фонтана, просто оглядываясь и примечая что-нибудь, кроме еды. У одной из лавок столпились люди, и при близком рассмотрении оказалось, что это игра — попади из пластикового лука по маленьким воздушным шарикам. — Архонты, ты серьёзно… — прошипел Скарамуш, когда его потянули туда. — Что, хочешь выиграть плюшевую игрушку? — Прекращай ворчать, будет круто, — усмехнулся Тарталья, давая искреннему веселью и вдохновению проскочить в голос. На удивление Скарамуш в самом деле заткнулся и не пожаловался более ни разу. Даже когда Тарталья не сумел выиграть. До плюшевой игрушки ему дела не было — только если рассматривать как подарок Тевкру или Антону, но тогда был велик шанс, что они могли бы из-за неё подраться, — но суть была в другом. Ещё пару раз звонила Тоня, и Тарталья издалека, в толпе, видел родителей. Но скрывался вместе со Скарамушем раньше, чем те их замечали, а потом и вовсе старался об этом не думать. Гулять по площади, вдыхать разнообразные запахи, участвовать в глупых играх и конкурсах, начиная с той же стрельбы пластиковыми стрелами по шарикам и заканчивая поеданием на скорость яблок. Последнее чуть не обернулось неожиданной травмой для одного из участников. — Он подавился! — взвизгнула какая-то девочка, хватая под руки светловолосого кашляющего мальчика с пластырем на переносице. Внезапно появившийся ещё один мальчишка, крупнее и с длинными, спутавшимися волосами, резко перехватил его обеими руками под рёбрами и стиснул. Подавившийся громко кашлянул в последний раз, и из его рта вылетел большой кусок не проглоченного яблока. — Вот с тобой тоже так могло случиться, — заметил меланхолично Скарамуш, хлопая согнувшегося в три погибели Тарталью. Тот зажал рот руками и прохрипел: — Меня сейчас стошнит… — А я говорил, что идея — хрень! — возмутился Скарамуш, чуть отшагивая от него; но, поняв, что Тарталью пока не выворачивает, вновь подступил и помог ему встать из-за стола, за которым сидели такие же ошалевшие после яблок участники. — Давай, вставай. Суетившиеся вокруг подавившегося мальчика дети суетились до тех пор, пока мальчик не пришёл в себя и не вытянул руку с оттопыренным большим пальцем, мол, всё с ним хорошо. Что было дальше ускользнуло от внимания Тартальи, потому что его повели прочь. У него было ощущение, что от запаха яблок тошнить его будет ещё долго. По крайней мере, ему было не настолько плохо, как победителю этого жестокого конкурса — тот выглядел так, будто познал Вселенную за одну секунду и не мог её осмыслить. В конечном итоге Тарталья протянул немного, и его опять скрутило спустя какое-то время. С тяжёлым вздохом Скарамуш дал ему осесть на бордюрчик небольшой клумбы с ветряными астрами. Тарталья попытался глубоко дышать и не думать о том, какое количество яблок заполняет его желудок. — Ему плохо? — прозвучал звонкий голос совсем рядом. — Яблок обожрался, — бросил без энтузиазма Скарамуш. Послышались быстрые, лёгкие шаги, но Тарталья не сумел поднять голову, чтобы взглянуть, кто это. Кажется, его осмотрели, потому что тот же звонкий голос повторил. — Никуда не уходите! — и девушка — судя по всему, — куда-то упорхнула. Не то чтобы Тарталья чувствовал себя так, словно мог двигаться. Рядом с ним присел Скарамуш, с очередным вздохом. — Если тебе интересно, то это была какая-то монашка, — проворчал он; и от неожиданности, и от того, что ситуация показалась почему-то смешной, Тарталья фыркнул и тут же зажал рот рукой. Посидев так какое-то время, сделал ещё один глубокий вдох. — Это и есть помощь Архонтов? — пошутил он вполне искренне, хотя собственные слова обожгли язык ядом. На это Скарамуш несильно толкнул его локтем в бок, впрочем, ответно усмехаясь. Где там носилась неизвестная монашка, Тарталья понятия не имел, но спустя несколько мучительных минут рядом вновь раздались шаги. — Вот, выпей. Он чуть приподнял голову и увидел чёрный подол одеяния. И правда, монашка. Перед его носом появились пластиковый стаканчик с водой и бледная ладонь с зелёной таблеткой. Пауза невольно затянулась, и монашка поспешно добавила: — Не отрава, честно. Сегодня умирать не стоит — Владыка Ветров будет расстроен. — Расстроен? — не сдержал смешка Тарталья, всё же принимая стакан и вправду надеясь, что это не какой-то яд. Или наркотик. Вот смеху будет — на празднике в честь одного из Архонтов его опоила какая-то монашка. Послав эти мысли и собственную безопасность к Бездне, он выпил таблетку, слушая быструю и всё такую же звонкую речь. — Да, это праздничный день, а Владыка Ветров знаменит своим весельем. И нет страшнее убийцы веселья, чем случайный труп. — Не думаю, что сегодня умру, — повёл плечами Тарталья, ощущая, что ему стало чуточку легче. Может, прошло со временем, может, таблетка так быстро действовать начала. Тем не менее, ему удалось поднять голову и взглянуть на свою спасительницу. Его встретило улыбающееся лицо девушки, обрамлённое тёмными волосами, собранными в два длинных, похожих на ленты, хвостика. Казавшиеся чёрными, слегка узкие в разрезе глаза, довольно прищурились, и монахиня чуть склонила голову, качаясь на пятках. Почему-то Тарталья подумал о бабочках. Непонятная ассоциация мелькнула в голове и спряталась в тенях сознания. Потому как он застыл взглядом на небольшом золотом медальоне на груди монахини. Со знаком острого трёхлистника. — Меня зовут Ху Тао, — представилась монахиня на секунду позже того, как её имя само всплыло в голове Тартальи. — Точно уверен, что не умрёшь? — Д-да-да, я… — Тарталья удивлённо моргнул, пытаясь осознать совпадение, и попытался двинуться, но замер на месте, когда в животе возникло напряжение. — Спасибо. — Не за что, — пожала плечами Ху Тао, продолжая довольно улыбаться. — Но к яблокам больше не подходи, я слышала, там кто-то чуть не задохнулся. — Ты всем помогаешь, что ли? — резко подал голос Скарамуш, и, к собственному удивлению, Тарталья понял, что забыл о нём. Хотя друг буквально сидел рядом с ним и касался его плеча своим. — Святой отец Чжун Ли, мой наставник, говорит, что игнорирование чужой беды приближает к совершению одного из смертных грехов, — важно проговорила Ху Тао, и от упоминания имени священника Тарталья невольно вздрогнул, будто его хлестнуло плетью. Не заметив его изменившегося состояния, Ху Тао хихикнула в ладонь и добавила. — Он очень строгий в этом плане. — А обжорство у нас тоже грех? — спросил Скарамуш с искренним весельем. Хотя и оно в его исполнении звучало ядовито. Ху Тао задумалась, как вспоминая, и помотала головой. — Само обжорство грех, но не смертный. В каждом из учений оно порицается как путь к алчности. А помогаю я, чтобы не быть равнодушной. — Стоп, равнодушие — смертный грех? — тут Тарталья в удивлении уставился на сказавшего это Скарамуша. Ему почему-то казалось, что все семь грехов тот знает, хоть и никогда не причислял себя ни к одному из учений. Вероятно, тоже наперекор Яэ, чисто из вредности. — Конечно, — кивнула Ху Тао будто бы серьёзно, но продолжая улыбаться. — По учению Её Величества Царицы, это — главный грех, который только можно совершить. — Как-то слишком неконкретно, — закатил глаза не впечатлённый Скарамуш. На это Ху Тао только пожала плечами, как если бы её не так уж взволновало высказанное пренебрежение. Только поймала взгляд Скарамуша. Тарталья моргнул, хмурясь и про себя тяжело вздыхая. На несколько мгновений глаза Ху Тао изменились — контур радужки дрогнул, изгибаясь в непонятный ему узор, и налились алым. Спустя секунду всё исчезло, и Тарталья провёл рукой по лицу, как пытаясь стереть пережитое наваждение. Таблетка от живота так подействовала, что ли? — Тебе лучше? — спросила Ху Тао, и всё беспокойство в её голосе, если оно вообще там присутствовало, заглушила нотка непонятного веселья. Тарталья слабо кивнул, вздыхая и снова опуская голову, ловя её собственными руками. По крайней мере, в животе и правда стало чуть полегче. Или ему попросту кажется. В любом случае, уже не было так паршиво, как пару минут назад. Но даже это он мог назвать чем-то приятным. Будь тут отец, то отчитал бы его за участие в детском конкурсе. К тому же, ещё ведь и таком опасном: вон, мальчик чуть не помер от удушья. Сгустившиеся смогом мысли разогнать удалось при помощи некоторого усилия. Сделав ещё пару вдохов, он поднял голову — оказалось, что пока он там размышлял, у Скарамуша и Ху Тао шёл разговор. — Нет, вино священно только по учению Барбатоса, — помотала головой Ху Тао на один из вопросов и неожиданно, прямо в сутане, садясь на бордюр, выпрямляя ноги. Скарамуш усмехнулся, как оценив этот момент. — А вам самим пить можно, получается? — спросил он, и Ху Тао вновь помотала головой. — Только по определённым праздникам, в остальное время разум наш должен быть чист, — последние её слова определённо принадлежали не ей, а кому-то другому. После них она вновь захихикала, после опуская плечи и запрокидывая голову к небу. Прикрыв глаза, вздохнула. — Святой отец Чжун Ли бывает очень строгим. Если бы не я, то он бы до ночи в церкви возился. — Он тоже тут? — не сумел сдержать себя Тарталья и прикусил язык поздно, когда уже вырвалось последнее слово. Ху Тао наклонила голову вбок, встречаясь с ним взглядом через плечи Скарамуша… и её глаза вновь зажглись алым. И в этот раз Тарталья увидел это отчётливее. Не сам цвет, а то, как контур радужки искривляется, линиями уходя к радужке и обращаясь в округлые цветочные лепестки. Всего какая-то секунда, которая закончилась очень быстро. И, вероятно, Тарталья не придал бы этому моменту внимания, не нахмурься Ху Тао. Она несколько раз моргнула, её глаза опять зажглись, изменились в контуре радужки, и теперь это выглядело так, будто всё было не галлюцинацией, а чем-то… специальным. Тарталья нахмурился в ответ и спросил: — Что-то не так? — А? — Ху Тао пришла в себя и тряхнула головой, как прочищая мысли. Облизав губы, улыбнулась, только в этой улыбке не было привычной нотки веселья. — Нет-нет, прости. Задумалась. Святой отец Чжун Ли тоже здесь, наверное, он меня ищет… — Уже нашёл. Все разом вздрогнули. Ху Тао так сильно, что чуть не свалилась с бордюрчика. Справившись с балансом, вскочила на ноги и совершенно не тайно отряхнула себя сзади, потом складывая руки на животе и чуть склонив голову. И Тарталья не мог оторвать от неё взгляд, внезапно ощущая некоторый холодок волнения, охвативший его желудок. Ведь краем глаза он видел эту стройную, чёрную фигуру, возвышающуюся над ними. — Здрасьте, — выдал Скарамуш так, словно совершенно не удивился. Тарталья кивнул в безмолвном приветствии, тяжело сглатывая и уводя взгляд в сторону. Всё ещё ощущая холодок, от которого начали разбегаться мурашки по всему телу. — Здравствуйте, — прозвучало знакомым голосом, и в этот раз глубокий вдох превратился в порывистый. Благо, что бесшумный. По какой-то причине в голове Тартальи зародилась мысль, что если он издаст громкий звук, то его сразу же заметят. Только вот он уже ощущал, как янтарный взгляд жжёт ему затылок. Не опасно, а внимательно. И вместе с этим пришло ощущение, что изначально заметили его, а не Ху Тао. Хотя, конечно, это всё было неожиданным актом самолюбования. Священники всем оказывают помощь, это ведь их натура, верно? Профессия даже. Помогать искать праведный путь грешникам. Тарталья попросту попадает в эту категорию, да и Чжун Ли, может, надо удовлетворить свою альтруистичную натуру. Ничего особенного. — Это вам Ху Тао приносила лекарство? — снова раздался этот голос. Тарталья просто кивнул, и в эту секунду злость на самого себя полыхнула в нём пламенем. В порыве он всё же выпрямился и поднял голову, выпаливая прежде, чем понял, что именно видит: — Да, мне стало… — на середине фразы он осёкся. На него смотрели внимательно, «человеческими» глазами. Без янтаря. Снова. Моргнув, Тарталья закончил уже спокойнее. — …не очень хорошо. — Отравились чем-то? — нахмурился Чжун Ли, и, опять, его лицо было совершенно нормальным. Красивым, всё таким же чистым, но обычным. Хотя Тарталья не совсем понимал, чего он ожидал увидеть. На мессе же Чжун Ли тоже выглядел нормально. Вроде как. Тарталья не мог точно утверждать, потому что смотрел тогда мельком. А сейчас у него появилась возможность разглядеть внимательнее. Не то чтобы его вид отличался от вида Ху Тао — та же чёрная сутана, тот же золотой медальон с острым трёхлистником. Знакомые непроницаемые чёрные перчатки, плохо скрывающие элегантность пальцев. Только чудилось, что его фигура, высокая и тонкая, словно бы была высечена из камня рукой мастера. Аккуратная. Идеальная. А глаза живые, и в них — отчётливое беспокойство и ещё нечто непонятное и неуловимое для осознания. Похожее на уже видимую ранее в соборе растерянность. — Проиграл в конкурсе поедания яблок на скорость, — слабо улыбнулся Тарталья, ощущая сухость во рту. Чжун Ли на мгновение прикрыл глаза, и почудилось, будто солнце вспыхнуло в его глазах и озолотило чёрные ресницы. А затем его губы сложились в аккуратную улыбку — неясно, искренне его позабавил ответ, или это была обыкновенная вежливость. Тарталья в принципе начинал ловить себя на мысли, что совершенно не понимает его истинного настроения. Лишь отголоски, смутные, легко стираемые лёгкими порывами ветра. — Вам легче? — спросил Чжун Ли, подняв веки, но глядя куда-то чуть выше левого плеча Тартальи. Тот просто кивнул, и улыбка Чжун Ли стала шире. Невольно сердце в груди ударило особенно гулко. — Может, ещё чего-нибудь принести? — голос Ху Тао раздался так внезапно, будто молния рассекла чистое небо. Тарталья быстро заморгал, с трудом отводя взгляд от лица Чжун Ли и глядя на чуть склонившуюся к нему монахиню. Помотал головой, чуть хмурясь от её предложения. — Нет, со мной всё нормально. На это Ху Тао подозрительно сощурилась и хотела было что-то сказать, как Чжун Ли мягко коснулся её плеча. Не издал ни звука, не произнёс ни единого слова, но Ху Тао тут же отступила, кивая и вздыхая. — Ладно, как скажешь. Но знай, что ты выглядишь очень бледным. — Он всегда такой, — буркнул Скарамуш рядом, с тихим кряхтением поднимаясь на ноги. Чуть прогнув спину, глянул на Тарталью, выгибая бровь в безмолвном вопросе: «Ты так и будешь продолжать сидеть?». Задвигавшись, Тарталья принялся вставать. Краем глаза зацепил странное — Чжун Ли едва заметно дёрнул рукой, чуть наклонившись, но почти тут же выпрямился. Всё произошло так быстро, что Тарталья засомневался, точно ли увидел это, или всё лишь ему привиделось. Встав, он выпрямился и украдкой глянул на Чжун Ли. Поймав его встречный взгляд, отвернулся к Скарамушу, ощущая, как по лицу пробежалась слабая волна жара. И как сгущался холодок в животе. Возникла мысль сбежать под каким-нибудь благовидным предлогом, как его опередила Ху Тао. — Мы пойдём к Сян Лин? — она обратилась к Чжун Ли, и про себя Тарталья слабо порадовался, что ему не надо ничего выдумывать. Справились и без него. Но тут Ху Тао раздавила всю его трусливую радость, обернувшись к ним. — Вы были у её лавки? Там очень вкусно… — Не думаю, что стоит предлагать Тарталье поесть ещё раз, — резонно заметил Чжун Ли, в лёгком укоре качая головой. Ху Тао осеклась, чуть нахмурившись и теперь глянув на него в непонимании. Скарамуш отозвался: — Ну, тут только ему есть противопоказанно, а вот я голоден, — и пожал плечами, совершенно проигнорировав тот взгляд, какой ему послал Тарталья. Ху Тао мгновенно повернулась к нему и заулыбалась, тыкая пальцем в сторону текущей по площади толпы. — Лавка там, пойдём, потом будешь каждый день в их ресторан заглядывать! Обещаю! — Ну раз монахиня мне обещает, — закатил глаза Скарамуш без злобы, а со знакомым ядовитым весельем, делая шаг вперёд. Радостная Ху Тао быстро запорхала туда, куда только что указывала, а последовавший за ней Скарамуш напоследок бросил через плечо очень заинтересованный и подозрительный взгляд на Тарталью. Но ничего не сказал. А вот Тарталье было совершенно не смешно. Лишившись поддержки в виде присутствия других людей, он ощущал себя ещё более уязвимым. Настолько, что взгляд Чжун Ли колол его кожу маленькими иголочками. Его как оставили один на один с кем-то… опасным. Насколько опасным — он не понимал, мысль продолжала виться волчком, но поймать её никак не удавалось. От резко разыгравшихся нервов Тарталья вдохнул слишком громко. — Полагаю, стоит их нагнать, — спокойно заметил Чжун Ли. Тарталья будто этого лишь и ждал: кивнув, резко двинулся вперёд, сжимая челюсти и силясь подавить неуместное проявление… чего? Страха? На страх не походило. Напряжения? Это уже ближе, но от чего он напряжён? От неловкости за собственные слова в прошлый раз? Или из-за того, что он попросту не может понять, что именно происходит. С другой стороны — а ведь ничего именно и не произошло. Силой воли он заставил себя замедлиться. Тем более, что Скарамуш с Ху Тао уже скрылись в толпе, а место, где стоит лавка, знал только Чжун Ли. Убегать в неизвестность будет слишком показательно и, чего таить, попросту стыдно. Тем более, что ему ведь помогли. Да и разве он сам не думал о том, что вблизи сможет понять, что именно его беспокоит в Чжун Ли, верно? От количества мыслей невольно заболела голова. — Вижу, Вам лучше, — из вороха мечущихся туда-сюда мыслей его вырвал осторожный голос Чжун Ли. В непонимании Тарталья глянул в ответ и почти пожалел об этом, опять оказываясь в ловушке чужого взгляда. Чжун Ли постучал пальцем по собственной переносице, добавляя. — Выглядит хорошо. Не сломали, значит? — А… — Тарталья по наитию сам коснулся своего носа и качнул головой. — Нет, не сломал. Просто очень сильно ушиб, — и повёл плечами, пытаясь стряхнуть сковывающую его неловкость. Это уже начинало несколько раздражать. Зацепился вниманием за Чжун Ли, а его больная голова незнамо что выдумала. И наслаивает фантазию поверх образа обыкновенного человека. Встряхнувшись и сумев, наконец, схватить рациональность за хвост, Тарталья заставил себя выпрямить спину и повернул голову к Чжун Ли, глядя прямо и чётко. Потому что проигрывать своему воображению он не собирается. На него в ответ посмотрели несколько удивлённо, видимо, не поняв его резкой смены настроения, но ничего объяснять Тарталья не желал. Вместе с Чжун Ли они чуть отклонились от толпы и пошли не прямо через неё, а чуть наискосок — на краю площади народу было поменьше. Близился вечер: вероятно, где-то через час отец вспомнит, что с ними нет Тартальи, и пора бы уже домой, пока последователи Владыки Ветров не начали напиваться вусмерть. — Я рад, — мягко ответил Чжун Ли, и это была не та притворная мягкость, с какой говорил Панталоне. Тарталья почему-то облегчённо выдохнул при этом озарении. Если Панталоне походил на куклу, то Чжун Ли… определённо был живым, хотя и чем-то далёким от обычного человека. Может, это просто разница восприятий? Не то чтобы у Тартальи было много опыта в общении со священниками из других церквей. Вдруг следование разным учениям так отличает людей друг от друга? Или дело в самом разнообразии человеческой природы. Он вновь взглянул на Чжун Ли, чуть наклонив голову, как стараясь посмотреть под иным углом. Узреть новую грань, которая приоткроет завесу тайны. — Второй раз нас сводит случайность, — вдруг проговорил Чжун Ли несколько задумчиво. Тарталья перестал наклонять голову и пожал плечами. Наконец, не чувствуя на них тяжести, что и позволило ему ляпнуть совершенную дурость: — Может, Вы просто следите за мной? Чжун Ли очень странно дрогнул, будто бы слегка споткнулся, и тут же восстановил равновесие. Прикусив собственный язык, Тарталья вжал голову в плечи под его изумлённым взглядом. Как назло, адекватное оправдание никак не желало сформировываться. — Не думаю, что это… справедливое замечание, — Чжун Ли аккуратно прислонил сжатый кулак ко рту, как скрывая кашель, и продолжил всё так же ровно и спокойно. — Мы виделись у церкви Властелина Камня, а сейчас — на масштабном празднике, куда пришёл весь город. Обвинение в слежке весьма… надуманное. Щеки вспыхнули от стыда, и Тарталья опустил взгляд, утыкаясь им в мощённую площадь. — Извините, я просто… пытался пошутить, — пробормотал он неловко. Сбоку внезапно разлился тёплый смех, и Тарталья не сумел удержаться. В удивлении вскинув голову, он посмотрел на… и правда смеющегося Чжун Ли, чей бархатный смех перебивал весёлый гул толпы, хоть и не был излишне громким. Спустя промедление, Чжун Ли спрятал рот за рукой; лучи солнца отразились в его глазах, превратив их в растопленный янтарь. — Прошу прощения, — выдохнул он, справившись с порывом, но до сих пор слегка щурился, улыбаясь. Тарталья сглотнул, ощущая, как по спине бегут приятные щекотные мурашки, а в ушах до сих пор переливается его смех. Чжун Ли вздохнул, успокаиваясь. — Не в упрёк: Ваша неловкость в такие моменты меня и правда забавляет. — Очень я смешной, да? — усмехнулся несколько уязвлённо Тарталья, посылая Чжун Ли улыбку, чтобы не возникло сомнений — он не серьёзно. Однако Чжун Ли покачал головой. — Нет, я бы использовал иное слово, — ответил он и чуть повернул голову, затем указывая. — Вот лавка. Проследив за направлением его руки, Тарталья увидел. Лавка оказалась небольшая, и за ней над плитами корпели двое — крупный мужчина и тонкая скорее девушка, чем девочка, с косичками, заплетёнными в бант на её затылке. А напротив них выстроилась очередь, в которой Ху Тао, подпрыгивая, что-то говорила стоявшему рядом Скарамушу, сложившему руки на груди. Тот выглядел уже не таким вдохновлённым, но сбегать не спешил. Из котелков в лавке поднимался пар, что-то шипело, шкворчало, жарилось… — Сян Лин и её отец часто приходят в церковь, — проговорил Чжун Ли, имея в виду хозяев, после добавляя как-то очень заискивающе. — Вам стоит хотя бы раз поесть в «Народном выборе», их ресторане. — Может, однажды, — ответил Тарталья, понимая, что вряд ли получится. Хотя бы потому, что денег у него не так много, а родители не считают походы в рестораны — особенно с иноземной кухней, если судить по лапше и совсем не привычным супам, которые отдавали из лавки, — разумной тратой денег и времени. Ведь домашняя еда всяко лучше. В теории, конечно, можно было бы заставить Скарамуша раскошелиться, выиграв у него какое-нибудь пари, например… Он отмёл эти мысли, ограничиваясь пустословным обещанием. Без разницы. По неведомому наитию он дольше нужного задержал взгляд на том, как девочка с бантиком из косичек протягивает коробочку с едой одному из покупателей, едва ли не сияя маленьким солнцем от радости. — Я видел Вас в соборе, — неожиданно обронил Чжун Ли, отвлекая его. В недоумении Тарталья повернулся к нему и чуть отступил на шаг в сторону, уходя с дороги. Краем глаза увидел, как к нему потянулась рука в перчатке, но замерла в нерешительности около его локтя. Мгновением позже она так и не коснулась его — Чжун Ли увёл руку себе за спину с таким видом, будто изначально именно так и планировал. Тарталья решил подыграть, отвечая на вопрос: — Я Вас тоже заметил. Повисло непродолжительное молчание. Тарталья понятия не имел, нужно ли что-то добавить, и была ли вообще в этом необходимость. Так что они просто стояли чуть на обочине дороги, недалеко от продолжающей течь толпы весёлых людей, среди которых носились дети с карамельными яблоками. Вероятно, где-то тут могли быть и Тевкр с Антоном. Тарталья поискал взглядом, но так и не приметил рыжих волос. — На самом деле… — Чжун Ли вновь начал первым, как продолжая какой-то разговор. Тарталья опять посмотрел на него, отвлекаясь от своих и так чересчур отстранённых мыслей. И невольно скопировал хмурое выражение лица Чжун Ли. Тот свёл брови вместе в выражении какой-то очень сильной озадаченности и будто бы непонимания. Поджав губы, поднял голову и в который раз рассмотрел в его глазах чересчур отчётливый янтарный блеск. — Я не был уверен, что увижу Вас там. — Почему же? — чуть склонил набок голову Тарталья. Чужие глаза опять блеснули — может, это всё же игра солнечного света? — и как-то странно скользнули по изгибу его шеи. Мимолётом, как бы случайно, но кожа всё равно слегка нагрелась, как под жаркими лучами солнца. Оставалось надеяться, что лицо не вспыхнуло вслед слишком уж заметно. Ему посмотрели прямо в глаза, слегка улыбаясь, но сохраняя тень хмурости: — Вы сказали, что не особо веруете. Поэтому я подумал, что нам не удастся пересечься утром, однако Вы пришли… вместе со своей семьёй, насколько я могу предположить. — А… это… — Тарталья замялся, моргая и борясь с желанием опять уставиться в толпу. Только это желание оказалось не таким уж и продолжительным — таяло с той же скоростью, с какой Тарталья стремительно увязал в чужих глазах. Будто бы действительно — жидкий янтарь, в который он угодил мухой. Ещё раз моргнув, он повёл плечами. — Мои родители верующие. Очень. Им важно высказывать уважение Владыке Ветров в такие дни. «И называть его последователей пьяницами» — закончил он про себя. Запах вина становился отчётливее, но, вероятно, это от того, что они были не так уж далеко от статуи. Тень от протянутых рук Барбатоса падала справа от них в шагах так десяти, вытянувшись из-за начавшегося постепенно катиться к горизонту солнца. Можно было считать минуты до того, как в кармане завибрирует телефон, и Тоня передаст слова отца о том, что настало время уходить с праздника. — Вы ходите вместе с ними на мессы? — спросил Чжун Ли с искренним интересом. Или искренность была всего лишь выдумкой. Тарталья просто кивнул и решил быстро свернуть с темы, пока она не зашла куда-нибудь не туда. Говорить про воскресенья на проповедях Панталоне? Нет уж, спасибо. — А Вы хотели со мной встретиться? — сказал он прежде, чем успел подумать тщательнее. И тут же прикусил язык, секундой позже понимая, что… кажется, именно это и имел в виду Чжун Ли. Тот замер от неожиданности с таким видом, будто его поймали с поличным. Никуда не девшаяся хмурость отчётливее проступила на его лице, окрасившись чем-то, похожим на… смущение. В изумлении Тарталья вгляделся в его лицо, замечая странный отблеск солнечных лучей на его чуть порозовевших щеках. Маска чистого спокойствия неожиданно резко и громко треснула всего от нескольких неосторожных слов. И отчего-то сердце во второй раз гулко и тяжело ударилось о рёбра. — Что ж… — Чжун Ли не отвёл взгляда, часто заморгав. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и опять спрятаться за тем, что действительно было лишь маской. Нутро за которой оказалось не таким уж и страшным. Насколько мог судить Тарталья по тому маленькому, мимолётному мгновению, что успел разглядеть. Чжун Ли тем временем глубоко вдохнул и неожиданно понизил голос, как собираясь о чём-то посекретничать. — Возможно, мои следующие слова могут прозвучать грубо. — После того, что я вам успел наговорить, грубость в мою сторону будет справедлива, — усмехнулся Тарталья, отмахиваясь от зачастившего сердцебиения. И от лёгкой волны облегчения, объявшей его голову. Если то, что он увидел, не было очередным его наваждением, то он совершенно не разбирается в людях. Потому что священника из церкви Властелина Камня вполне легко смутить. Как оказалось. — Я не желаю грубить Вам из возмездия, — чуть качнул головой Чжун Ли, не уводя взгляда. Тарталья попытался незаметно сглотнуть, резко осознавая, что они смотрят друг на друга слишком уж долго. Но отворачиваться не было никакого смысла. Верно же? Определиться он не успел, поскольку Чжун Ли почти тут же продолжил. — Скорее я о том, как можно расценить то, что я скажу Вам дальше. — Ну, — во рту пересохло, и Тарталья облизал губы. Янтарь чужих глаз дрогнул, на мгновение разрывая зрительный контакт и опускаясь чуть ниже. На долю секунды, не специально, не задерживаясь. Просто как обозначив, что увидел и приметил его движение. От чего ощущение собственной уязвимости щекоткой расползлось под рёбрами. — Обещаю не обижаться. Тарталья постарался улыбнуться и сам резко посмотрел на губы Чжун Ли. Тоже на долю секунды. Вновь заглянув ему в глаза, понял, что это не осталось незамеченным. В голове запоздало возник вопрос о том, что в принципе происходит, но ответ на него он пока что решил не искать. — Мне кажется, что Вы… в чём-то запутались, — проговорил Чжун Ли медленно, будто бы взвешивая каждое слово на собственном языке. Чтобы оно не оказалось тяжелее нужного и не разбило нечто, образовавшееся между ними. — Да? — чуть выгнул бровь Тарталья, краем глаза замечая, как бровь Чжун Ли дёргается в ответ. Как в попытке скрыть неуместную вспышку веселья. Впрочем, его губы дрогнули также, а проскочившая искра смеха затмила вежливость улыбки. — Да, у меня такое ощущение. И суть в том, что я тоже запутался. Сильно, как я думаю. — И в чём же, по-Вашему, мы запутались? — отчётливее выгнул бровь Тарталья, усмехаясь и щуря глаза. Чжун Ли прищурился в ответ, и некая хищность проступила в разрезе его глаз слишком явно. — В вещах чрезмерно эфемерных, — проговорил он туманно и тут же поправился, когда Тарталья порушил весь момент ярой озадаченностью. — В чувствах. Надо сказать, что я сам испытываю множество неоднозначных чувств, и у меня ощущение, что Вы тоже. Пытаюсь разобраться в них, понять, осознать цель, которую преследую… — он вздохнул и слегка опустил веки, продолжая сиять глазами из-под ресниц. И его взгляд никуда не девался, продолжая оседать на сердце Тартальи невесомой вуалью. — Но это даётся мне с большим трудом. Вероятно, помочь мне с этим может только честность. — Честность? — лишь сильнее впал в замешательство Тарталья, теряя нить разговора. О чём они вообще тут болтают? Причём тут честность? Нет, конечно, Чжун Ли угадал его смятение, но, может быть, со стороны это было слишком очевидно. Особенно для того, чья работа — помогать с подобным смятением справляться. — Верно, честность перед собой, — слабо кивнул Чжун Ли, поднимая веки. Янтарный отблеск продолжал переливаться в его радужке, словно бы в танце кружа вокруг тёмного зрачка. — Она помогает мне разбираться с тем, что я чувствую. Однако в последние несколько дней ничего не получается. Поэтому я хотел встретиться с Вами ещё раз. Тарталья обескураженно уставился на него, ощущая, как атмосфера ускользает, подобно дыму по ветру. Как гул голосов возвращает свою силу, как запах вина становится слишком отвлекающим, как всё вокруг заново приобретает краски, которые непонятно когда успело растерять. Тяжело сглотнув в искреннем непонимании, Тарталья отвернулся. — Это ещё зачем? — спросил он, неуверенный, что желает услышать какой-то определённый ответ. Гадать всё же было легче, чем чётко знать какую-то там причину и догадываться о чужих мотивах. Всё происходящее начинало походить на сюрреалистичный сон. — Полагаю, если озвучу причину, то могу напугать Вас, — неожиданно ответил Чжун Ли. Спокойно. Так, словно бы честно. Тарталья фыркнул и глянул на него, отсекая: — Я не трус. — Я запомню, — очередные слова заставили его резко пожалеть о том, что он только что сказал. Не успел он ничего добавить, как замер, пригвождённый к земле чужой откровенностью. — Вы мне интересны. Мысли в голове смешались, и Тарталья невольно отступил на шаг. Часто-часто заморгав, попытался соорудить из той вакханалии, что образовалась в его разуме, нечто внятное и адекватное, но всё, на что его хватило, так это на тупое: — А? — Кажется, мы подумали о разных вещах, — заметил Чжун Ли и чуть улыбнулся. — Я имел в виду, что мне интересно общение с Вами. Ваше первое появление на пороге церкви не могло оставить меня равнодушным. — Вы такими словами говорите, конечно… — пробормотал Тарталья, выдыхая и жалея о том, что не может пролезть пальцами себе под рёбра и сдавить трепыхающееся слишком сильно и порывисто сердце. Чжун Ли неловко улыбнулся — действительно неловко, а не притворяясь. По крайней мере, так почудилось. — Прошу прощения. Это бывает порой очень сложно. — Значит, поговорить со мной хотите, — уточнил Тарталья. Чжун Ли ещё раз кивнул. И стоило замешательству отойти на второй план, как на его место пришло подозрение. В соборе после мессы вокруг Чжун Ли было много народу. Само собой, он же священник, и в общине Властелина Камня фигура едва ли не самая первая, положение обязывает. Может он… слышал что-то? Не про сумасшествие Тартальи, это вряд ли — вроде как, про это даже соседи не знали, но утверждать точно нельзя было. Впрочем, невозможно было утверждать и то, что Тарталья настолько интересная персона, чтобы быть целью чужих бесед за чашкой чая или ещё чем-то подобным. В теории про него могла распустить слухи Яэ, чисто из своей натуры сплетницы — Скарамуш грубо называл это «социоблядством» — но в это по какой-то причине верилось с трудом. — Зачем Вы всё это мне рассказали, святой отец? — вздохнул Тарталья, качая головой и не улавливая нити, что могла бы привести его к разгадке. Чжун Ли на это сощурил глаза в каком-то довольстве. — Мне хочется заинтересовать Вас в ответ, — признался он, и это была кристальная честность, прозвучавшая в его голосе. Тарталья застыл, и его беспощадно добили. — Вы говорили, что не трус. — Разве Вам можно делать… так? — он даже не понимал, как можно охарактеризовать то, что услышал. Провокацией? Вероятно, да, но язык присох к нёбу от шока. — Как я уже говорил, я надеюсь увидеть Вас на моей проповеди хотя бы раз. Если не имеете ничего против, — последнее Чжун Ли добавил спустя секунду молчания, и по его лицу пробежала некая таинственная тень. Сощурившись в ответ, Тарталья выдохнул: — А если имею? — Тогда я не увижу Вас снова? — больше спросил Чжун Ли, чуть наклоняя голову вбок, но не избавляясь от чего-то пристального и внимательного в собственном взгляде. Тарталья напрягся, и это не осталось незамеченным — Чжун Ли расслабился, опуская плечи и улыбаясь спокойно и без толики игривости. — Если Вам нужна помощь, я всегда буду рад видеть Вас. — Почему Вы так уверены, что она мне нужна? — фыркнул Тарталья, пытаясь не показать то, насколько этот вопрос звучит по-идиотски для него же самого. Улыбка Чжун Ли стала чуточку грустной. — Как я уже и говорил, потому что мне кажется, что Вы запутались. — А если Вы ошибаетесь? — Тарталья стиснул руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и не понимая, зачем продолжает отвечать. Зачем продолжает задавать глупые вопросы. — Тогда, полагаю, я буду рад, что ошибся, — медленно ответил Чжун Ли. Только показалось, что слукавил. Самую малость. Тарталья поджал губы, уводя взгляд себе под ноги и начав рассматривать сбитые носки своих кроссовок. Молчание не затянулось. — Мне уже пора, сестра Ху Тао и Ваш друг идут к нам. Счастливого праздника Пробуждения, Тарталья. — И Вам того же, — буркнул Тарталья, ёжась и топчась на месте. Коротко глянул по сторонам, затем на подол сутаны Чжун Ли, и проводил взглядом то, как она начинает от него удаляться. Протяжно выдохнув, выпрямил спину и взъерошил волосы. Тряхнул плечами, силясь сбросить какую-то выдуманную тяжесть, но её там не оказалось. А вот на сердце — вполне себе. И чего к нему так прицепились? Стыд неприятно обжёг уши, когда за этой мыслью потянулись воспоминания о его недавних размышлениях. И о том, как он удерживал себя от поиска информации. Не собирается он заглядывать в церковь Властелина Камня, это же всё бесполезно. Ему не станет легче, если он повторит Чжун Ли всё то, что он говорил Панталоне каждый раз, в этом не было никакого смысла. Ему отпустят грехи в тесной, удушающей темноте, бессмысленно скажут, что надо следовать учению — может ли несущий слово Властелина Камня советовать следовать учению Её Величества Царицы вопрос, безусловно, интересный, но точно не стоит затраченного на него времени, — и пошлют восвояси. Потому что да какая уже разница. Молитвы не исцеляют, исповеди — тем более. Может быть, это могло бы даровать хоть какое-то ощущение грядущего «чуда», не чувствуй он себя выжатым и едва ли не мёртвым, стоило лишь покинуть церковь после мессы. Всё это бесполезная шелуха. Которую он даже игнорировать не может. Он провёл руками по лицу, затем сквозь пальцы глядя на то, как Чжун Ли ловит в толпе Ху Тао с бумажной коробочкой, покрытой жирными пятнами на сгибах. Как потом кивает Скарамушу. И как затем удаляется вместе со своей ученицей, ещё долго из-за черноты одеяния мелькая среди людей. — Не знала, что ты знаком с кем-то из церкви Властелина Камня. Тарталья чуть не подпрыгнул на месте от ужаса. Взяв себя в руки в последнюю секунду, обернулся. И сердце камнем ухнуло в живот, когда он увидел якобы задумчивую Яэ, стоявшую рядом с ним. В её глазах горел неприкрытый интерес, когда он смотрел в ту сторону, где недавно скрылся Чжун Ли. А затем она перевела хитрый лисий взгляд на побледневшего Тарталью. Тот уставился в ответ. Стараясь не дышать, потому что иначе это будет так громко, что сразу же выдаст, насколько он сейчас напряжен. Потому что Яэ ведь ничего не стоит между делом упомянуть эту ситуацию при его родителях, верно? Не из желания даже навредить или как-то поддеть, а просто потому что. Ведь он видел в её глазах эту жажду посмотреть на зрелище, которое случится от всего лишь пары её неосторожных слов. Эффект будет как у разорвавшейся бомбы. Лучше, чем при самой талантливой постановке в театре, не так ли? Ей будет весело, а для Тартальи это обернётся неделей походов к Панталоне в тёмную исповедальню, многочасовым стоянием на коленях перед образом Царицы и всеми прочими прелестями веры. Потому он просто смотрел на Яэ, силясь совладать с самим собой и не показать, насколько пугался собственных подозрений. — Да, вроде того, — чудом сумел произнести как можно беспечнее. Будто это не из ряда вон. Будто родители и вовсе знают о его знакомстве с Чжун Ли. Будто бы всё в порядке и под контролем. Яэ ему не поверила. Он увидел это в разрезе её хитрой улыбки. Такой же лисьей. Такой же, с какой она будет говорить об увиденном через несколько минут при его родителях. От безысходности и разочарования Тарталья вновь впился ногтями в собственные ладони, лихорадочно пытаясь подыскать хоть какую-нибудь причину, по которой Яэ стоит промолчать. — Что происходит? Рядом возник Скарамуш с такой же коробочкой, что было у Ху Тао. Разве что жирные пятна отличались расположением. Он смерил свою мать подозрительным взглядом, а потом глянул на Тарталью. Тот улыбнулся настолько естественно, насколько вообще мог: — Ничего. Меня ищут? — он заставил себя обратиться к Яэ со всё той же естественностью. — Да, они были вон там, — она указала куда-то в сторону статуи. И вздохнула с очевидно притворной обидой. — Ты не представляешь, насколько они не рады моей компании. Даже поговорить с ними не о чем — не интересно. После искоса глянув на Тарталью. Ещё пару секунд тот ощущал себя натянутой до предела тетивой, которая вот-вот лопнет, а затем его резко отпустило. Сглотнув, он кивнул, бормоча что-то вроде «Да, они бывают такими». Его слова не так уж много значили. Даже если Яэ их и не расслышала, то всё равно кивнула. — Я пойду, — вздохнул Тарталья, обернувшись к Скарамушу. Тот скривился, выражая лицом все свои мысли касательно того, что он останется со своей матерью один на один. — Ага, бывай, — но принял без пререканий. Кивнув, Тарталья развернулся и направился туда, куда указала Яэ. А сердце в груди грохотало так сильно, что почти больно.

***

Праздничные дни всегда утомительны. Дело даже не в физической выносливости, с которой никогда у Чжун Ли проблем не было, а в огромном количестве людей, каждый из которых так и трещит от энергии. И поэтому неудивительно, что сначала Ху Тао, а затем и он сам приметили среди всей светлой волны веселья мрачное пятно. Хотя именно «пятном» назвать это было неправильно. Даже оскорбительно. Потому что Тарталья, на взгляд Чжун Ли, заслуживал описания лучше. Очаровательнее. Эту мысль пришлось поспешно прогнать из головы. В последнее время он действительно чувствовал себя весьма запутавшимся в собственных ощущениях. Стоило подозревать, что дело в том желании, что он испытал, впервые заглянув в мёртвую и неподвижную синеву чужих глаз. Если бы… она не была такой неподвижной, если бы в ней было больше красок, цвета, то его чувства были бы такими же? Его продолжало бы тянуть к рыжему золоту и звёздной россыпи веснушек на бледной коже, как якорь — к морскому дну? Он глубоко вдохнул вечерний прохладный воздух, поддаваясь идее, что это поможет ему хоть как-то привести мысли в порядок. Возможно, следовало провести в голове что-то вроде «генеральной уборки». Выбросить всё ненужное, избавиться от хлама, и тогда… Нет, вряд ли что-то изменится. Свои размышления о Тарталье не получалось причислить к чему-то такому неуважительному, как «хлам». Его образ хотелось даже не вертеть в руках, осматривая со всех сторон, а разглядывать, не касаясь, не оставляя на нём своих отпечатков. Чтобы случайно не сломать, в желании сжав пальцы чересчур сильно. Это заставляло его теряться. Никогда он не чувствовал себя уязвимее, чем в момент, когда боролся сам с собой, испытывая жажду прикосновения. Взять Тарталью аккуратно за руку или локоть, не навредив, а направив за собой. Помочь. Только за этим следовала непонятная ему вспышка озарения — одно касание способно разверзнуть под ним путь в Бездну. Распалит в нём уже давно забытый, побеждённый грех. — Слава Вам, мы дома, — тихо простонала Ху Тао, переступая порог церкви и вскидывая руки над головой. Чжун Ли тихо усмехнулся, закрывая двери и наблюдая, как Ху Тао валится на первую попавшуюся лавку. — Тебе ещё до кровати дойти, — напомнил он, и на него недовольно глянули. Ху Тао перевернулась, забираясь коленями на лавку и ставя на её спинку локти, подпирая голову. — А Вы спать не пойдёте? — спросила она, улыбаясь. Проходя мимо, Чжун Ли задумчиво посмотрел на неё. В алом отблеске глаз плясали смешинки. — Спрашивай, что хотела узнать, — сдался он, решая, что это бессмысленно. Всё равно рано или поздно Ху Тао разузнает обо всём, что её интересует. Если не через него, то через того же Тарталью, и бросать его на растерзание её любопытству он не собирался. Это было чересчур жестоко, ведь если Ху Тао пожелает, то вытащит душу у кого угодно и какими угодно способами. Та сразу оживилась, выпрямляясь и слезая с лавки, чтобы быстро последовать за Чжун Ли. — Вы назвали его по имени! — выдала она сразу, без прелюдий. Чжун Ли остановил шаг на короткое мгновение, прогоняя в голове воспоминания. И в удивлении вскинул брови, потому что да — он был настолько неосторожен, что имя Тартальи при всех вырвалось прямо у него изо рта. Вероятно, будет справедливо предположить, что это заметила не только она, но и друг Тартальи. — Мы с ним случайно познакомились чуть больше недели назад, — признался он, подходя к престолу и глядя на каменную статую Моракса. Ху Тао встала рядом, но её взгляд был направлен не на каменное обличие. Испытывающий настолько, что Чжун Ли со вздохом продолжил. — Пришел поздно вечером, с разбитым носом. Перепутал нашу церковь с церковью Её Величества. — А что он делал поздно вечером с разбитым носом на улице? И где была я? — уточнила Ху Тао, подозрительно и несколько игриво. Чжун Ли ещё раз вздохнул, качая головой. — Ты тогда уже уснула у себя, — ответил он, касаясь плеча Ху Тао и направляя её в сторону неприметной дверцы, ведущей в глубь церкви, к небольшим комнатам. — А что привело его к церкви в таком состоянии, я не знаю. — Он очень странный, — вздохнула Ху Тао, следуя за его касанием. Дверь открылась с тихим неприятным скрипом, обнажая проход в утягивающую густую тьму коридора. Которая рассеялась мгновенно с лёгким щелчком выключателя. Ху Тао поморщилась от зажёгшегося под потолком ряда слабых лампочек. — Неужели? — несерьёзно спросил Чжун Ли — он и сам заметил. Ху Тао громко зевнула и потянулась, затем кивая, шатаясь зашагав по коридору. — Я сначала не поняла, — она заговорила медленнее, с отчётливой усталостью. Впрочем, отголоски подобной усталости Чжун Ли ощущал и у себя, от чего мысли о некоторой бумажной работе — всё та же воскресная школа — начинали казаться мучительными. Не то чтобы сон был так необходим. Скорее попросту выработавшаяся за прошедшие годы привычка. Приятная, стоило признать. Тем временем Ху Тао добрела до своей двери, и её следующие слова утонули в очередном протяжном зевке. — Что? — переспросил Чжун Ли, не поняв. Ху Тао пожала плечами, открыв дверь в свою комнату и обернувшись. — Говорю, он как Цици. У него тоже… — у неё кончились слова, и она махнула рукой около своего виска и закончила совершенно бесцеремонно. — Ну ты понял. — Как кто? — Чжун Ли выпалил это прежде, чем успел понять. Ху Тао опасно качнулась и непонимающе посмотрела на своё плечо. Спустя мгновение Чжун Ли разжал пальцы, отпуская её. Ощущая, как предательская дрожь бежит по пальцам, а озноб крадётся по спине. — Цици, — вздохнула Ху Тао и зажмурилась, пряча лицо в ладонях. — Кажется, я выпила немножко больше… — Да, — выдавил Чжун Ли, слыша, как голос дрожит в такт пальцам. Сглотнув, совладал с собой, разворачивая Ху Тао к её комнате и подталкивая внутрь, извиняясь. — Иди спать, извини, что задержал. — Мне кажется, у Вас очень, очень странный интерес к последователю другого учения, святой отец, — промямлила Ху Тао, качая головой и перешагивая порог. Схватившись за дверь, посмотрела на поджавшего губы Чжун Ли. — Всё хорошо ведь? — Не знаю, — покачал головой Чжун Ли, опуская плечи. Слыша нарастающий стук сердца в собственных ушах. Глубоко вдохнув, теперь различая отчётливее запах вина, идущий от Ху Тао, он пожелал. — Доброй ночи. — Доброй, — слабо кивнула она, посылая ещё один подозрительный взгляд. Но, видимо, желания продолжать у неё не было, поэтому она просто закрыла дверь, даже не включая свет. А Чжун Ли замер на месте, всё ещё чувствуя в собственной груди грохот, но не слыша в голове ни единой связной мысли. Всё, на что его хватило, так это развернуться, пройтись обратно до выключателя, погасить свет в коридоре и наощупь пробраться до двери в свою комнату. Не шибко просторную, но в ней хватало места для стола, узкого шкафа и кровати. Замерев в сумраке, глядя на мрак за небольшим окном, Чжун Ли прислонился спиной к закрытой двери. И попытался взять себя в руки. Скомпоновать то, что уже знал, в нечто логичное и абсолютно адекватное. Как Цици… это… объясняло не так много, как ему показалось на первый взгляд. Мёртвые воды глаз — да. Остальное? Нет-нет-нет. Когда он впервые увидел Цици, то она не вызвала в нём настолько странного, трепещущего интереса. И в её душе не было того склизкого мрака, который он наблюдал каждый раз, когда Тарталья отвечал на его взгляд своим, когда добровольно глядел в его глаза, не пытаясь прятаться. Слова Ху Тао вносили некоторую ясность. Только они же распаляли этот интерес лишь сильнее. И Чжун Ли ощущал, как кровь в венах бурлит от проникнувшего в неё яда, от того желания, что вспышкой озарило его сознание — знакомого, уже им пережитого. Потому что хотелось, чтобы Тарталья произносил имя иного Архонта в своих молитвах. Чжун Ли шумно выдохнул, отталкиваясь от двери. Тьма расступилась перед его взором, переставая быть густой и непроглядной. По наитию Чжун Ли выдвинул один из ящиков, вытаскивая из него сложенную в квадратик ткань. Разочарование разлилось задушенным рокотом в груди, когда он развернул платок и вспомнил, что постирал его. Что у него нет ничего, что связывало бы его с Тартальей чуть сильнее, чем несколько разговоров, сейчас казавшихся ничтожными. Пустыми. Пародия на связь, не более. Стиснув платок, Чжун Ли прижал его к лицу, прикрывая глаза. Опять ощущая это отравляющее чувство собственной уязвимости. Насколько же он оказался слаб перед одним человеком. И сердце в этот раз стучало так быстро, гулко, больно. Свободно, вместе с воздухом, проникающим в лёгкие. А вместе с этим образ Тартальи всё отчётливее проступал в его мыслях. Изменяясь, переставая быть лишь всполохами света, простыми деталями, обретая ясную, понятную форму. Чувство, охватившее его скачущее сердце, полыхало подобно огромному сухому лесу, охваченному пожаром. Оно казалось таким мощным, что страх пробежался морозом по ладоням, и Чжун Ли заставил себя разжать их. Тяжело сглотнув, посмотрел на смятый чистый платок. Видя, как сквозь плотную ткань чёрных перчаток просвечивает золото.