Первородный грех

Капля разлетелась десятком брызг. Столь малая и столь яркая, отливающая рыжим в тусклом, чудом пробившемся сквозь пелену облаков солнечном луче. Всего на секунду она обратилась пародией на драгоценные камни — так ярко сверкнула, прежде чем бесследно раствориться в воздухе, будто и не было её никогда. Аякс моргнул, следом понимая, что ресницы слиплись от ещё одной шальной капли. От её холода, упавшего ему прямо на нижнее веко, запоздало пробрало мурашками, да так, что его всего затрясло. Винтовку пришлось чуть опустить, справляясь с судорогой, но стоило скользнуть в сторону взглядом, прочь от прицела, как наваждение пропало. Ранее дневной переливающийся лес оказался объят сумерками. Не густыми, пока что лёгкими, медленно спускающимися с обледенелых верхушек, но уже нагоняющих ещё больше омерзительной промозглости в воздух. Аякс поёжился уже отчётливее, наконец слыша не только выстрелы, но и неприветливое громыхание над головой — небо ворчало, темнея, а ставшие гуще облака пожирали остатки слабого закатного сияния. — Пора по домам, — Скирк возникла будто бы из ниоткуда, и Аякс скорее машинально, нежели обдуманно прижал к груди винтовку. С таким же запозданием ощущая, что руки у него болят и дрожат далеко не от холода. Мимолётный порыв очень быстро перетёк в осознанное желание, и он выпалил: — Последний раз! Пожалуйста, последний, правда! — У тебя этих «последних» была уже пара десятков, — тяжело вздохнула Скирк, в попытке выражения недовольства чуть хмуря брови. Однако он видел — видел, как всё-таки ещё не проглоченные сумраком солнечные лучи подсвечивают слабую искру на дне её будто бы бездонных зрачков. Ей было весело. Аякс точно это знал, и это же позволяло ему наглость. Слишком редкое мгновение, чтобы так просто его отпустить. Тем более, что без боя сдаваться он точно не собирался. — Теперь точно последний! — выдохнул он, указывая в сторону одной единственной рукотворной мишени в виде банки. Теперь зелёной, медленно тонущей на фоне чернильной коры деревьев. Лес из зимнего постепенно превращался в хаотичный детский рисунок чёрной краской. — Я так и не смог сбить последнюю! — Потому что темнеет уже, — Скирк нахмурилась отчётливее, тоже взглянув в сторону мишени. И протянула руку к Аяксу. Тот надул губы, крепче сжимая винтовку, бросил взгляд на полупустую пачку патронов, поразмыслил, и было дёрнулся, как Скирк шикнула на него не хуже, чем на готовящегося к пакости кота. Каким-то чудом в итоге винтовка оказалась именно у неё. Аякс нахохлился — это не он слабый, просто устал после целого дня стрельбы. Не говоря уже о том, что перерыв на обед был коротким и скудным — пара хоть и набитых ветчиной и сыром, но бутербродов. Так что во всём виноват ещё и голод. — Привыкай проигрывать, — его щёлкнули по лбу. Аякс ощутил, как вспышка жара за секунду опаляет не только лицо, но и самые кончики ушей, но всё, что он мог сделать, так это потереть заболевший лоб и посмотреть в спину Скирк. Та, закинув винтовку на плечо, подошла к стоявшей на постаменте банке и взяла её. Ещё одна капля разбилась прямо о жестянку, когда Скирк вернулась. — Проигрывать пустой банке из-под газировки? — выгнул бровь Аякс, не впечатлившись. Во второй раз ему по лбу прилетело не пальцами, а обжигающе-ледяным дном банки. Несильно, но ощутимо, безмолвно донося всё то, что Скирк думала о его словах. — Все стрелки сначала проигрывают именно мишеням, а уже потом другим стрелкам, — сказала она, убирая банку в ящик к остальным похожим и накрывая его брезентом. — Запоминай. В следующий раз одолеешь. — А когда будет следующий раз? — мигом оживился Аякс, уже и позабыв о только что прилетевшем повторном ударе. Какая разница, если вскоре эта самая банка будет прострелена насквозь его пулей? — Когда у тебя перестанут болеть руки после сегодняшнего, — Скирк взглянула на него, и он спрятал их за спину и стиснул пальцы. Чтобы их не так заметно потряхивало. Собрались и под накрапывающий всё сильнее дождь двинулись обратно, к границе леса. Небольшой и кажущийся тусклым свет фонарика разрезал сгущающуюся тьму, осветив ставшую лишь грязнее тропинку. С каждой секундой и так холодные капли становились всё больше и всё тяжелее. И словно бы гуще — в темноте дождь чудился грязным. От сверкающих в закатных лучах брызг осталось лишь краткое воспоминание. — Замёрз, — она даже не спрашивала. Аякс тут же весь сжался, пытаясь удержать колотящую его дрожь глубоко внутри. Холод уже давно пробрался под одежду, и никакие свитера с термобельём уже не спасали, но не будет же он жаловаться на это. Скирк же не дрожала, значит и он не будет. Не важно, что его внутренне трясёт, как гранату, из которой пару секунд назад вырвали чеку. — Это из-за отдачи от винтовки, — буркнул Аякс совершенно неубедительно и отмахнулся, когда ему протянули полупустой термос. — Не холодно мне. — Прекращай храбриться и выпей, пока совсем не остыло, — отсекла Скирк с намёком на строгость. — Сляжешь с простудой или чем похуже, и я останусь без ученика. — Значит, я ученик? — опять заулыбался Аякс, послушно вцепляясь в термос и делая поспешный глоток. Уже не такой горячий чай немного да согрел внутри. Не до конца — из носа продолжало немного течь, да и дышать приходилось морозом. Но хоть вкусно получилось, с ежевикой. Скирк промолчала, качая головой. А ему показалось, что она немного улыбнулась. Самую малость, как обычно это делала, и это точно не было игрой теней. Хотя вскоре к ней вернулось её привычное, вечно-спокойное выражение, легко путаемое с безучастностью. Она замедлила шаг, повела фонарём из стороны в сторону и остановилась. Затем луч света ещё раз скользнул по тёмным, уже сырым деревьям. Сделав небольшой шаг, Аякс поёжился от влажного, чмокающего звука грязи — вода разъела лёд, и промёрзшая дорожка превратилась в месиво. Над головой снова раздалось ворчание неба, но приглушённое, тонущее в шелестящем звуке набирающего силу дождя. Аякс поправил трясущимися пальцами капюшон, чтобы не заливало за шиворот, и сказал: — Что такое? Молчание. Снова. Он переступил с ноги на ногу и сдвинул бровь вместе, вдруг видя это — свет фонарика бежал лёгкой рябью. Проследив его, Аякс позвал чуть громче: — Скирк? — Всё в порядке, — рябь света тут же прекратилась. Глубоко вдохнув, Скирк отвела вторую руку назад и нащупала винтовку на спине. Сжав её пальцами, проговорила. — Идём. — Мы точно не заблудились? — спросил Аякс неуверенно, не узнавая в тёмных деревьях те, что видел по пути сюда. А здесь он был частым гостем. И дорожку размыло… Те мурашки, что волной прошлись по его спине, трудно было списать на дуновение ветра. Если честно, ему казалось, что ветра нет вовсе. Лишь нарисованный чёрной краской лес и стена ледяного дождя. Вода капала с его куртки и начинала просачиваться под джинсы, прямо в ботинки, делая из них по маленькому болоту. Промозглому и хлюпающему. — Нет, идём, — повторила Скирк, сильнее сжимая руку на винтовке. Тяжело сглотнув, Аякс вытащил телефон и, прикрывая экран замёрзшими руками, тоже включил фонарик. На всякий случай. Глянул на процент зарядки — до дома должно хватить. Шелест дождя становился громче, душа в себе любые другие звуки. Включая звуки шагов. Чудилось, что вода при каждом движении выплёскивается из ботинок. Тряхнув ногой, Аякс взглянул перед собой, в спину Скирк. Под винтовкой, рюкзаком и курткой было не разглядеть, но отчего-то у Аякса сложилось впечатление, что Скирк напряжена настолько, что коснись — и не отличишь от камня. Он сделал ещё один глоток из термоса, в этот раз не ощущая на языке никакого вкуса. Сглотнув, огляделся, посветив меж деревьями в кромешную тьму. Небо почернело окончательно, проглотив и солнце, и луну со звёздами. Оттого темнота казалась густой, беспроглядной и невыносимо шумной из-за дождя. А в животе поднималось ледяное чувство от мысли, что, кажется, они уже должны были выйти из леса. Только сколько бы он ни вглядывался вперёд, а деревья реже не становились. И, возможно, они пропустили пару небольших поворотов? Так невовремя в голову прокрались мысли о тёплом свете из прикрытых занавесками окон. Ещё и мама утром блинов наготовила. Если Тоня всё не слопала в одиночку, то на вечер должно было остаться немного… — Скирк, мы заблудились, да? — выдавил Аякс, стараясь не допустить дрожи и в голос. Его план уже успел провалиться несколько раз — его безостановочно колотило от холода так, что чудо, как его ноги не разъехались на грязи. Чуть не врезался в резко остановившуюся Скирк. Так обернулась, что он зажмурился от света в глаза. Когда она отвела фонарик в сторону, он в ответ взглянул на неё, сжимая губы в линию и ощущая, как капли холодят щёки. — Испугался? — спросила Скирк спокойно, как если бы её совсем не смущало происходящее. Аякс затряс головой. — Нет, просто… — Тогда не реви и продолжай идти, — оборвала она, отворачиваясь и возобновляя шаг. Уже как несколько минут Аякс с трудом ощущал собственное лицо — чудилось, что оно и вовсе может случайно треснуть, — однако же после таких слов он сумел даже покраснеть от злости. — Да не реву я! Не реву, видишь? — в несколько резких и громких от влажной грязи шагов он оказался перед Скирк и нарочно подсветил себе лицо, повторяя с угрозой. — Видишь? — Продолжай в том же духе, — отозвалась она, мельком посмотрев на него и, обойдя, продолжила идти. — Ты же у нас взрослый уже, верно? — Да! — бросил Аякс, следуя за ней и злобно пыхтя. — Это дождь всё, а плачут только дети! — Конечно, — едва слышно усмехнулась Скирк. Не найдя, что ещё бы такого добавить и продолжить потухший спор, Аякс просто-напросто отвернулся в раздражении, вновь глядя в сторону того, что когда-то было тропинкой. Вместе с этим к нему вернулись и тяжёлые, как идущий дождь, мысли. Телефоном посветил между деревьев и сощурился, когда в тенях появилось что-то, не похожее на дерево. Будто бы… небольшой холм? В школе было несколько уроков по технике безопасности, и Аякс помнил, что если потеряться, то надо стоять на месте. Но раз они уже успели уйти куда-то в сторону границы леса и никуда не сворачивали — по крайней мере, так ему казалось, — то есть же ещё и вариант забраться повыше, не так ли? Осмотреться, посветить фонариком, да и ведь родители уже должны были заметить, что он не вернулся! Значит, они ищут его, правда же? А в темноте можно разглядеть свет фонариков. — Скирк! — позвал он радостно. — Там холм! Можем забраться на него и… — Нет, — отрезала Скирк, даже не обернувшись. — Идём, мы скоро выберемся отсюда. Аякс замер, и внутри него так резко и внезапно разгорелся гнев — то ли он замёрз настолько, что устал, то ли всё дело было в недавнем споре, то ли в ботинках хлюпало слишком сильно, но в итоге он стиснул кулаки и выпалил: — Да просто признай, что ты не знаешь, куда мы идём! — Это не так, — со всё тем же раздражающим спокойствием ответила Скирк. Но он ей не поверил. — Врёшь! — почти крикнул он, и даже этот звук едва не поглотил дождь. — Просто не можешь признаться и всё! — Аякс, идём дальше, — к нему всё же обернулись, на несколько коротких секунд, по сути даже и вовсе не взглянув — она смотрела в сторону леса. Аякс сощурился, глянул в сторону холма, и выпалил: — Я быстро! Кажется, ему что-то крикнули в спину. Кажется, он действительно прыгнул во тьму, разрезая её неустойчивым и слабым светом телефонного фонарика. Кажется, он поступил глупо, но осознать у него это получилось бы не сразу, не в момент, когда он был зол. Взрослые всегда пытались казаться умными. Даже если на деле это не правда, а всё равно задирали нос. Скирк не такая, она действительно была очень умной и крутой, Аякс знал. Однако в таких ситуациях нет ведь ничего страшного в признании собственной ошибки. Он не расплачется, если Скирк ему скажет, что они потерялись — они бы придумали что-то вместе и выбрались бы! Но нет, она предпочла лгать ему и делать вид, что всё держит под контролем! Потому он скакал по вязкой земле, чавкая ботинками и приближаясь к тому, что должно было быть холмом. Только тяжесть промокшей воды настойчиво тянула его вниз, да и с трясущимся от бега фонариком не разглядишь, что же притаилось совсем близко, прямо под ногами. За шумом дождя, из шелеста медленно переходящего в настоящий вой, сложно было расслышать даже собственное надрывистое и дерущее горло дыхание. А затем он упал. Точнее, ощутил как падает, как земля резко уходит вниз, утягивая его за собой, как сердце рвётся из груди, и как там, где-то внизу, в кромешной темноте, раздаётся громкий плеск — бурлящая от дождя и не успевшая сковаться льдом река. Аякс не сумел даже вдохнуть, как его дёрнуло обратно, вверх. Боль прошила руку насквозь, он засучил ногами по земле, и… — Никогда больше! — он не мог дышать, за грохочущим громом и дождём слыша крик. Тени плясали по знакомому лицу, сейчас исказившемуся до неузнаваемости. Впервые Скирк глядела на него с таким выражением искреннего ужаса и впервые её голос оказался лишён твёрдости, меланхолии и равновесия — он дребезжал, как дребезжат готовые разбиться вдребезги стёкла окон при тайфуне. — Не смей больше так делать! Никогда! Аякс! Никогда, ты меня слышишь?! — Я… — ноги дрожали, когда он попытался на них встать, в итоге повисая в руках Скирк и через толстую куртку ощущая истеричную пульсацию её сердца. Внизу всё также бурлила невидимая вода, будто бы разочарованная тем, что в неё он так и не угодил. Сглотнув колючки в горле, он выдавил. — Я просто… помочь хотел… — Я же сказала, что всё в порядке! — искренний страх всё также отчётливо скользил в словах Скирк. С судорожным вздохом, она обняла его крепче, как если бы он вновь готовился ускользнуть. Вместо очередного побега он прижался щёкой к мокрой, холодной куртке, дрожа всем телом. Медленно скосил взгляд на собственную руку — та тряслась и болела от того, как сильно он стиснул свой телефон, сейчас напоминающий бесполезный ледяной кирпич. Фонарик больше не горел, экран тоже. Выдохнув, Аякс прошептал: — Прости… На пару мгновений, как в наказание, Скирк стиснула его волосы на затылке, после мягко приглаживая. Он пошевелился, кладя голову ей на плечо и глядя в темноту, туда, откуда прибежал. И почувствовал, как и так едва тёплое сердце в груди покрывается корочкой льда. Из тьмы на него смотрело бесчисленное множество белых, неморгающих глаз.

***

Пахло незнакомо — будто бы цветами, но далёкими, непривычными, не растущими на зелёных холмах Мондштадта. Запах обволакивал его со всех сторон, глуша любые мысли и мешая только вернувшемуся сознанию окрепнуть. Тарталья с трудом моргнул, разлепив глаза. По непривычным стенам бежала полоска мягкого, переменчивого дневного света. Немного мрачноватого, как темнеющего в предверии вечера. Запах, что мешал просыпаться, тянулся от жестковатой, застиранной наволочки, и Тарталья заставил себя перевернуться на спину. Чтобы мгновенно ощутить, как тело обмякает и едва ли не расползается по кровати. Мама иногда покупала кефир в пакетах, их было забавно мять, а Тевкр пару таких и вовсе порвал, заигравшись. Именно таким пакетом кефира, лежащим на столе, Тарталья вдруг себя ощутил. И всё же сон постепенно отступал неспешным отливом, давая его мыслям обрести голос. Но в голове отчего-то было пусто и спокойно, как в залитой ярким солнечным светом комнате, где в лучах танцуют пылинки. Ещё раз моргнув, Тарталья тихо выдохнул, теперь слыша, как звук его дыхания смешивается с ленивым стуком капель по стеклу — дождь истощился, пройдя для него бесследно. Даже грозы утихли, и небо не гневалось, а просто плакало. Чем больше времени проходило, тем быстрее сонная усталость покидала его, и вскоре Тарталья в лёгком замешательстве коснулся своего горячего лба. Отчего-то ему чудилось, что чувствовать он себя должен был откровенно паршиво. Дневной сон никогда не представлялся хорошей идеей с того момента, как ему исполнилось семь лет и он прекратил считаться особо несмышлёным ребёнком. Однако же сейчас ему не было так плохо. Он бы даже сказал, что чувствует себя… хорошо. Хотя в голове ещё сохранялись мутные картины прошедшего сна — тёмные, размытые, полные холода и мерзкой влажности ноябрьского леса, — но при этом они не казались страшными. Просто знакомыми, как старое, очень старое воспоминание, уже не имеющее смысла. Лишённый каких бы то ни было красок и чувств кошмар, почти выцветшая фотография. Тарталья потёр лоб, как если бы это могло дать ему ответ, почему он ощущает себя столь отдохнувшим, и осмотрелся. Из-за полумрака и рассеянного тусклого света от зашторенного окна, комната казалась холодной. А внутри самого себя Тарталья ощущал лишь тепло, мерцающее и дрожащее, как огонёк на фитиле свечи. Но этого хватало, чтобы согреться. Мысли чудились тончайшими нитями паутины, сплетающимися между собой от лёгкого порыва ветра. Сон сгинул без следа, оставляя после себя лишь непонятное облегчение, чьи истоки в глазах Тартальи представлялись не более, чем обманом. Ведь он чувствовал себя отдохнувшим. Никакой пульсирующей боли в висках, ни обременительной тяжести, ни утомительного, давящего чувства, так и принуждающего закрыть глаза. У него не было конкретных ожиданий от своего пробуждения, просто именно к чему-то такому он подсознательно готовился. В конце концов, невозможно же испытывать столь хорошие ощущения после бессонной ночи, проведённой в метаниях под трескучее рычание из четырёх глоток. А тем более подобного не могло случится после того, как он пришёл сюда, ещё более измотанный. Он слегка повернул голову, повторно втягивая носом запах от наволочки — могло ли быть дело в порошке или кондиционере для белья? Некий усыпляющий эффект, обеспечивший ему крепкий сон и не пугающие сновидения. Однако чем дольше он вдыхал, тем устойчивее становилось понимание, что его несколько глупая и импульсивная теория имеет право на жизнь. Поскольку похожий запах он вдыхал в ещё в главном церковном зале, у статуи — смесь тёплого воска, незнакомых ему цветов и чего-то тягучего, тяжёлого, чего-то, что ему удалось пробовать с плотной ткани перчаток, когда те касались его лица… Вспышка стыда обожгла шею, и Тарталья резко сел. Смахнув неуместное смущение и такие же неуместные мысли, всего лишь проведя ладонью по лицу, он уже более осознанно огляделся. Останавливаясь взглядом на потухшей, всё ещё покрытой абажуром лампе. И тяжело сглотнул, сжимая пальцы в погоне за фантомным ощущением жара чужой руки, держащей его столь крепко и столь бережно, что страх исчезал без единого следа. А темнота уступала горячему злату глаз. Хотя Тарталья ни разу в своей жизни не пробовал алкоголя, но ему казалось, что именно так ощущается опьянение — греховность мыслей заставляла его слабеть и думать совершенно не о том. Она же допускала жар ниже сердца, сбегая пылающей волной лавы, на своём пути сжигающей все его нелепые потуги выбросить лишнее из головы. Из мыслей. Из памяти. Его мелкая борьба выразилась лишь в застилании кровати. Отчасти, он сделал это ещё и потому, что совесть не позволяла. В процессе обнаружил собственный телефон — тёплый, но бесполезный, лишённый последнего заряда. Взглянув на своё тёмное отражение, Тарталья спрятал телефон в карман и подошёл к двери. Ручка скрипнула оглушительно. Или ему лишь так показалось. В остальном же выглянуть в коридор ему удалось бесшумно. По дощатому полу бежали знакомые неровные лучи уходящего дождливого дня, а среди них — две полоски искусственного теплого света. Те выглядывали из-под двух разных дверей. В бесшумном передвижении даже по самым скрипучим половицам Тарталья был почти чемпионом — его обходила разве что Тоня за счёт меньшего веса. Потому подкрасться к первой двери он смог легко и быстро, а коридор никаких внезапных ловушек ему не предоставил. Тарталья замер и прислушался, однако, как и ранее, не услышал практически ничего. Как если бы вся церковь уснула вместе с ним за компанию и пока ещё не успела пробудиться. На секунду он в мыслях проскользнула идея побега. Истинная трусость во всей красе, какую он не мог допустить, но какую совершить очень хотелось. Стыд и смущение продолжали жечь в груди и выступать небольшими розовыми пятнами на шее. Если он им поддастся, то вряд ли сможет вернуться сюда завтра же. Так что он толкнул дверь. Совсем немного, только приоткрыв и заглядывая на кухню через небольшую щель. Его носа коснулся аромат одного из, вероятно, бескрайнего множества чаёв, а взгляд оказался до удивительного легко прикован к сидящей за столом фигуре в сутане. Атмосфера богослужений и молитв всегда нагоняла таинственности и так идущей Чжун Ли загадочности — что и говорить, раз его стоящий за кафедрой образ до сих пор порой пробирал Тарталью на неуместные и мимолётные размышления. Только вот без всего этого — без кафедры, без учения под рукой, без сильного голоса и пронзительного, всезнающего взгляда, — лишь в тишине и тесноте кухни, под потоком ненастоящего цвета, Чжун Ли умудрялся сохранять того себя, каким он был во время проповедей. Вечная маска или же истинная суть, какую не видели смысла скрывать? Или же Тарталья только сейчас разглядел эту грань более отчётливо, когда в голове прояснилось впервые за несколько лет? В замешательстве от самого себя он прислонился плечом к косяку двери, не отрывая взгляда от погружённого в чтение Чжун Ли. В руках у того по какой-то неведомой причине раскрылось нечто с аляпистой и слишком уж яркой обложкой, и единственное, что хоть как-то возвращало баланс картине, так это чашка всё ещё дымящегося чая. Не то чтобы Тарталья пытался скрываться. Неловкость прямо-таки подгоняла его тихо прикрыть дверь, вернуться обратно на кровать и сделать вид, что он до сих пор беспробудно спит. И притворяться примерно всю следующую вечность, поскольку он не представлял, как избавиться от чувств, завязывающих в узел его желудок. А может, то была и не неловкость вовсе, а просто голод. С бесшумным вздохом на самого себя, он чуть сильнее толкнул дверь, привлекая внимание. Чжун Ли повернул голову к нему легко, без напряжения, как если бы и так уже знал, что он там стоит и ждал разрешения обратить на него внимание. И улыбнулся столь же просто: — Добрый вечер. Как Вы себя чувствуете? Рассеянно Тарталья провёл пальцами по двери, делая шаг на кухню и неуверенно пожимая плечами. Ему потребовалось несколько мгновений на то, чтобы подобрать подходящее слово, и когда он его сказал, то прозвучал тихо и сипло: — Яснее. Откашлявшись, сел за стол, разом чувствуя, как отчего-то успевшее вновь одеревенеть тело расслабляется. Чего же он вновь успел испугаться? Даже за собственными мыслями не проследил — всё черное и мрачное копилось где-то далеко, за горизонтом его внимания, внезапно став таким неважным. Но всё ещё обладающим влиянием над ним. Или же он заочно привык опасаться любых проблем, в том числе и тех, какие ещё даже не успели случиться. — Яснее? — переспросил Чжун Ли с толикой удивления в голосе, закрывая книгу. Без закладки и даже не согнув уголочек страницы, чтобы точно знать, где остановился. С другой стороны, он скорее выглядел как тот, кто сгибание уголков страниц расценивает как кощунство. Ему бы не понравился вид книг в кабинете отца. — То есть… — Тарталья нахмурился, поняв, что могло прозвучать странно. — Голова гудеть перестала. И мне будто бы лучше. — Я очень надеялся, что Вам станет лучше, — Чжун Ли удовлетворенно кивнул, приподнимаясь из-за стола. — Вы голодны? — Да, — просто согласился Тарталья, всё же спихивая неприятное ощущение в животе на типичный голод. В конце концов, он и правда не ел весь день, а утренняя каша в счёт не шла — она едва ли пробыла в его желудке дольше десяти минут, прежде, чем его вывернуло. Оставалось надеяться, что сейчас не произойдёт что-то похожее. Глубоко вдохнув, вновь слыша этот тягучий запах, Тарталья посмотрел в спину Чжун Ли, следя взглядом за ручьём собранных в хвост волос, и сжал губы в линию. Желание, похожее на потребность, зажглось в нём внезапно — эгоистичное и яркое, так и убеждающее его в том, что ему необходимо спросить, чтобы… Чтобы получить немного бесполезной надежды. — Почему… — Тарталья начал и тут же прикусил собственный язык. Чжун Ли, достав покрытую пищевой плёнкой тарелку с едой, обернулся к нему в ожидании. И, встретив его внимательный взгляд, Тарталья сумел закончить. — Почему не спрашиваете, что со мной случилось? Звучало жалко, не так ли? Настолько, что Тарталья пожалел о собственных словах едва ли миг спустя. Но извиняться за них было бы ещё унизительнее, потому он сдержался, в наказание сжимая кулаки под столом так, что от впившихся в ладони ногтей стало больно. Глупо выходило. — Вы хотите мне рассказать? — Чжун Ли не дал тишине развиться. Вернулся к столу с тарелкой чего-то, что Тарталья никак не мог понять. Тот уставился на зелень и маленькие помидоры, на которых лежало нечто, нарезанное квадратиками и похожее на… возможно, рыбу? Сглотнув, он отвёл взгляд в сторону, пожимая плечами. Хотел ли он говорить о чём-то столь пугающем и отталкивающем, как его богатый на кошмары внутренний мир? Где-то там вился знакомый страх того, что после такого Чжун Ли начнёт относиться к нему иначе. Понятный исход, и можно было бы умолчать, да только сколько ещё времени пройдёт, прежде чем всё станет очевиднее некуда? Прежде, чем не останется никаких сомнений в прокажённости Тартальи? — Тарталья, — его позвали тихо и с тем чувством, какого он не ожидал услышать. — Посмотрите на меня. В недоверии Тарталья вернул взгляд, смотря вверх, на стоявшего рядом Чжун Ли. Глядящего на него в ответ — от былой лёгкости не осталось и следа, и теперь чересчур отчётливо вокруг зрачка виднелась тёмная, густая янтарная каемка. Тарталья не сумел даже дрогнуть, не то что двинуться, когда к нему потянулись рукой. Облачённые в перчатку пальцы замерли в каком-то ничтожном сантиметре от его щеки, а после спрятались в кулак. С тяжёлым вздохом, Чжун Ли обессиленно опустил руку и сказал: — Я желаю быть… бережным с Вами, Тарталья. Потому страшусь спрашивать что-то, о чём Вы можете не быть готовы говорить. Слишком откровенно. Чересчур честно. Тарталья замер, не в силах ни вздохнуть, ни моргнуть. Если бы он мог закрыть глаза прямо сейчас и подарить Чжун Ли момент призрачной, но вседозволенности… Как поступил бы служитель одного из Семерых, думая, что никто не узнает о случившемся? Тарталья вновь видел пляшущие тени на дне тёмных зрачков, и отчего-то они более не казались ему навеянным безумием видением. Сердце тяжело ударилось о рёбра, разгораясь от греха, с которым он слишком уж вяло боролся. Давал ему разрастаться и порождать всё больше неподходящих и опасных мыслей, вряд ли ведущих его к чему-то хорошему. Скорее уж то была дорога в сторону его полноценного падения. В его случае, с помешательством в голове и ужасами на каждом углу, ведь так беспечно, глупо и попросту эгоистично — влюбляться. А он сделал это. И упустил момент, когда мог бы отказаться, не терзая себя ещё больше. Потому он мог лишь сказать: — Вы можете спросить. На него взглянули так, что приятная волна мурашек пробежалась от плеч до самого затылка. Трудно было прочесть, что именно испытывали к нему в моменте, но точно не отвращение. Чжун Ли смотрел так, будто Тарталья только что стиснул его сердце, одновременно и причиняя боль, и избавляя от неё. С едва слышным выдохом Чжун Ли опустился обратно на свой стул и с намёком чуть подтолкнул тарелку с едой. Поколебавшись едва ли с секунду, Тарталья завернул в лист салата рыбу-не рыбу с помидором и отправил в рот. На вкус оказалось ничего, правда он так до конца и не понял, что именно он ест. Разве что текстура напоминала что-то очень смутно знакомое, давнее. Тоже из тех счастливых снежных времён. — Что произошло? — вопрос раздался тихо, и по виду Чжун Ли до сих пор не совладал с самим собой после откровения. А было ли то откровением на самом деле? Тарталья чуть нахмурился от собственных мыслей — ведь у Чжун Ли определённо есть привычка говорить красиво, упрощения не про него. В таком случае, какой именно смысл скрывается в его словах о «бережности»? — Я болею, — ответил Тарталья, прожевав и поднимая взгляд. Увидев едва заметный кивок и отсутствие удивления, сжал губы, перебарывая желание съёжиться. — Так заметно? — Вы говорили, что болеете, ещё в нашу первую встречу, — проговорил Чжун Ли и улыбнулся, когда Тарталья сощурился, вспоминая. — Видимо, Вы тогда проговорились, потому что думали, что больше не увидите меня. — Да, я определённо не планировал… — «искать в Вас спасение», он прикусил язык и сдержался, — …всего этого. — И, отвечая на Ваш вопрос: нет, — Чжун Ли посмотрел на него внимательнее, как что-то ища. Тарталья невольно задержал дыхание, ощущая тепло на собственных щеках, по которым скользил золотой взгляд. — Вы выглядите подавленно и печально, но не болезненно. — А, да, класс, — каким-то чудом немного, но весёлый смешок вырвался наружу. Потерев щёку, как пытаясь смахнуть с неё след от чужого внимания, Тарталья принялся собирать второй рулетик из салата и чего-то так и не опознанного. — Так себе видок в любом случае. На это Чжун Ли только улыбнулся, даже не предпринимая попытки в вежливое отрицание. Видимо, посчитал или совершенно глупым или попросту бесполезным — ему бы и так не поверили. Разве что теперь Тарталья не понимал, стоит ли ему обижаться на то, что Чжун Ли действительно согласен с его словами. — Итак, значит, дело в болезни, — Чжун Ли не дал ему сконцентрироваться на этом. С тяжёлым вздохом Тарталья кивнул, а тёмный образ Дотторе проявился неприятной и размытой вспышкой в его мозгу. Из-за маски он даже не мог вспомнить лица, из-за чего воспоминание и вовсе обратилось жуткой тенью, у которой лишь глаза кровавым светом и горели. — Приходил врач и просто вскрыл мне голову, — буркнул Тарталья и тихо усмехнулся, заметив миг, когда взгляд Чжун Ли в неосознанном любопытстве скользнул выше его лба, как ища намёк на шрам при снятии скальпа. — В переносном смысле. Поэтому я всё и вспомнил. А потом мне стало плохо, и я не мог уснуть. Вся история. — Не вся, но Вы либо проверяете меня, гадая, буду ли я уточнять, либо же не хотите вдаваться в подробности, — сказал Чжун Ли. Тарталья взглянул на него и молча сунул еду в рот, начиная жевать. Чжун Ли лишь улыбнулся, спрашивая. — Вкусно? — Да, но что это? — всё-таки решил уточнить Тарталья, собирая третью небольшую порцию. — Ху Тао называет их вегетарианскими мидиями, — Чжун Ли взглянул на тарелку с чем-то странным и нечитаемым во взгляде. — Овощи да грибы, но по текстуре, она уверяет, на мидии очень похоже. — Да, что-то есть, — согласился Тарталья, наконец вспоминая, что именно ему это напоминало. Скирк разделяла его любовь к морскому, оттого пару раз ему удавалось с её помощью попробовать мидий. Вновь жуя и раскусывая плотное тело гриба, он отогнал ощущение стекающей в ботинки ледяной воды, спрашивая. — Кстати, а где Ху Тао? — У себя, — Чжун Ли чуть качнул головой в сторону стены, за которой была её личная комната, и чуть сощурился. — Позвать её? Пару мгновений Тарталья вглядывался в его лицо, неожиданно чётко видя нежелание. Будто бы появление Ху Тао могло стать брошенным в стеклянный замок камнем и уничтожит весь смысл того, в чём Чжун Ли успел признаться вслух и в чём Тарталья признался себе лишь мысленно. — Нет, потом загляну к ней, — ответил он медленно, тут же наблюдая за тенью облегчения на чужом лице. — Кажется, у вас обоих сегодня выходной? — В Мондштадте большая часть дел лежит на церкви Владыки Ветра, — ответил Чжун Ли с коротким вздохом. — Остальные церкви часто лишь помогают при больших праздниках и лишь иногда устраивают свои. Да и наша община в этом городе не так велика. В сравнении с нами здесь, вероятно, живёт раза в три больше фонтейнцев. — И не бывает скучно? — голод заглушился грибами, и Тарталья не очень культурно поставил локти на стол. Чжун Ли лишь посмотрел, но на этот счёт ничего не сказал. — Порой да, — в его глазах мелькнула искра. — Поэтому читаете лёгкие инадзумские романы? — со шкодливой улыбкой уточнил Тарталья. Однако, к его лёгком недовольству, на чужом лице не отразилось ни грамма смущения. Чжун Ли лишь взглянул на книжку с аляпистой обложкой, неприкрыто всё это время лежавшую на столе, и объяснил: — В последнее время Ху Тао увлеклась подобным и мне стало любопытно, — он провёл пальцами по рисунку какого-то воина в окружении фиолетовых языков пламени и карикатурно-милых существ. Тарталья не сомневался, что на форзаце обязательно найдёт печать знакомого издательства. — Вы не выглядите как тот, кто читает такое, — чуть спокойнее заметил Тарталья, от внезапной неловкости собирая ещё один овощной рулет. — Что же, по-Вашему, я читаю? — это могло прозвучать издёвкой, но для неё слишком уж много любопытства звучало в голосе. С дуру Тарталья чуть не ляпнул про учение Властелина Камня. — Может, какие-нибудь научные труды? — пробормотал он неуверенно и, увидев открытое веселье в чужой улыбке, смутился. — Совсем мимо, да? — Не особо, — помотал головой Чжун Ли, расслабляясь, и тени в его взгляде чуть рассеялись. Но не пропали окончательно. — Я читаю всё, что может быть мне любопытно. — А что любимое? — на ум Тарталье вновь пришли уже озвученные им научные труды и что-то вроде исторических романов, возможно. В памяти сохранилось несколько уроков литературы из младшей школы — сказки из Ли Юэ тогда казались всем слишком путанными и мудрёнными. Вероятно, прочитай он их сейчас, они вряд ли окажутся такими, какими он их запомнил. Просто отчего-то зрела в нём убеждённость — народ Ли Юэ тяготел к заумным вещам и тяжёлой словесности. В таком случае Чжун Ли становился едва ли не целым представителем нации… С другой же стороны, Тарталья занимался праздными и поверхностными размышлениями в ожидании честного ответа. — Любимое… — медленно повторил Чжун Ли, не отводя от него взгляда. После моргнул и вновь взглянул на книжку, уже рассеяннее. — Должен признать, не задумывался об этом. — У Вас нет любимого жанра? — переспросил удивлённо Тарталья, на что Чжун Ли слегка пожал плечами, беспечно и спокойно. — Нет, полагаю, что нет, — он вернул взгляд к Тарталье с любопытством. — А у Вас? — Я… — Тарталья тут же осёкся, неожиданно не в силах вспомнить, что он читал в последний раз из книг или хотя бы комиксов. В неловкости он умолк, лихорадочно роясь в памяти, ища хоть что-нибудь, но находя лишь пустоту. Ничего, совершенно. Он не просто не читал из собственного удовольствия, он будто бы в принципе… ничем не занимался. Только сбегал из дома, гулял со Скарамушем или сам по себе, иногда от совсем лютой скуки играл в игры, и… Боялся. Много, много боялся. — Тарталья? — У меня тоже нет, — выпалил он, встряхиваясь и прогоняя прочь тёмную тучу из мыслей. Закусив губу, он опустил взгляд, так внезапно ощущая себя пустым кувшином, покрывшемся пылью даже изнутри. Посмотрев на уже почти пустую тарелку, тихо сглотнул, теперь ощущая в желудке ещё и странную вязкость. То была не тошнота, нечто иное. Всё тело словно обвязало липкими верёвками, сдавливая без конца и пощады, по итогу мешая дышать. Тарталья задержал дыхание, а затем медленно вдохнул, чувствуя, как неприятная пульсация нарастает в затылке и перетекает на всю голову. Мелкая дрожь пробрала его, когда пальцев коснулись слишком знакомые ткань и тепло. Не дав себе секунды на раздумья, он тут же стиснул чужую ладонь в своей. И выдохнул, когда Чжун Ли сжал в ответ, не яростно и жёстко, а будто бы нежно. — Всё хорошо, — в мягком рокоте его голоса утонула вся тьма, и Тарталья без страха прикрыл глаза, давая себе секунду на отдых и возвращения контроля. Та ясность, ощущаемая им с пробуждения, оказалась миражом, рассеявшись от какого-то пустяка. — Простите, — пробормотал Тарталья, открывая глаза. Чжун Ли всё ещё держал его за руку. Почти как вчера вечером. Тарталья сжал губы, не испытывая ни малейшего желания закончить становящееся долгим касание. А ведь пытался держать дистанцию из страха неправильно понять. Как же ничтожно, в самом деле. — Последние пару суток были тяжелы для Вас. Нечего стыдиться и не за что извиняться, — Чжун Ли провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и Тарталья шумно выдохнул, на удивление свободно и легко. — Я не буду осуждать Вас. — Не тяжело быть таким хорошим со всеми? — выдавил слабую улыбку Тарталья, ослабляя хватку, но не пытаясь убрать руку. И тем более не пытаясь остановить хрупкую ласку. Повисло странное молчание, в конце которого Чжун Ли вздохнул — с такой явной тяжестью, что Тарталья на миг подумал, что это какая-то шутка или что ему показалось. Но когда он взглянул в лицо Чжун Ли, то увидел на нём хмурое и не очень довольное выражение. — Не понимаю, почему Вы так решили, — проговорил тот с ноткой раздражения. — Я не хотел сказать, что быть добрым — трудно… — попытался объясниться Тарталья, но его оборвали без слов, лишь чуть сжав его ладонь. Чжун Ли взглянул на него пристально, а та янтарная каемка вокруг зрачка будто бы стала лишь гуще и темнее. — Нет, Тарталья. К Вам я проявляю особое внимание, — сказал он твёрдо, отсекая любую возможность расслышать его неправильно. — Только к Вам. Дрожь и жар захлестнули Тарталью так резко и так стремительно, что единственное, что он мог сделать, так это замереть на месте и думать о том, что держащая его ладонь крепкая и тёплая. Сердце билось в груди быстро, почти больно, но, в то же время, ему было удивительно хорошо. — Почему? — единственное, что он сумел из себя выжать. — Потому что таково моё желание, — просто ответил Чжун Ли со всё той же твёрдостью и непоколебимостью. А спустя мгновение — смягчился, зажмурившись и опустив голову. — Не пугайтесь этого. Я не переступлю границ, просто не хочу, чтобы Вы заблуждались. Тарталья открыл было рот, но не смог задать нового вопроса. Слишком уж отчётливо он осознавал собственную растерянность. И сейчас вряд ли бы смог выяснить и тем более понять Чжун Ли. Что и говорить — недавно тяжёлые мысли попросту обратились пеплом и рассеялись в громком биении его сердца. Потому всё, что он сумел, так это сказать: — Спасибо… Чжун Ли печально — будто бы совершил сейчас нечто, достойное не благодарности, а порицания, — улыбнулся и, ещё раз слегка сжав руку Тартальи, отпустил её. После чего поднялся из-за стола. — Вы не против, если я дам Вам немного чая для успокоения нервов? — спросил он, отходя к кухонным шкафчикам. Провожая его взглядом, Тарталья схватил пальцами воздух в знакомом желании уловить ушедшее тепло, и ответил: — Было бы хорошо. Чжун Ли кивнул и отвернулся. За дверцей одного из шкафчиков скрывался целый ряд из баночек, в которых, определённо, находился только чай. Вспышка тепла пробежала огоньком от сердца к щекам, а затем к голове, где и обосновалась потребностью. Бесшумно встав, Тарталья не заметил, как уже держал в пальцах рукав сутаны. На секунду Чжун Ли замер, глядя на это, а после поставил контейнер с чаем и поднял взгляд. Тарталья вцепился в ткань крепче, силясь унять в пальцах тряску, в итоге начиная дрожать всем телом. И чуть не задохнулся, когда чужая ладонь коснулась его шеи, медленно переползла на затылок и чуть наклонила его голову. Глаза закрылись сами по себе, когда сухие, мягкие губы коснулись его лба. Секунда обратилась часом — долгим, тягучим, нереалистично приятным и попросту невозможным. Но это произошло, и когда Тарталья сумел взглянуть перед собой, питая лёгкие полюбившимся запахом, Чжун Ли не рассеялся иллюзией. А глаза его горели ярче солнца. — Я не лгу Вам, — прошептал Чжун Ли, гладя пальцами под линией волос и случайно вырывая у Тартальи порывистый вздох. — Не знаю, что сказать, — сумел признаться Тарталья, слишком очарованный случившимся чудом. — Вы не обязаны отвечать, но если хотите — просто не спешите, — Чжун Ли вернулся к чаю. Моргнув, Тарталья чуть отстранился, неожиданно резко переживая разочарование. Видимо, заметив, Чжун Ли усмехнулся. — Я весьма терпелив, могу подождать. И никуда не исчезну. Сил нашлось лишь на немой кивок. Тарталья успел хоть немного угомонить расшалившееся сердце, пока Чжун Ли отсыпал ему в небольшой мешочек чайные листья. После приняв его, вновь посмотрел во всё такие же лучистые глаза. — Надеюсь, кошмары Вас больше не потревожат, — пожелал Чжун Ли. Только почему-то почудилось некоторое лукавство в его голосе. Тарталья медленно кивнул, пряча мешочек в карман и не зная, что делать дальше, и его растерянность была столь очевидной, что ему великодушно помогли. — К слову, совсем забыл сказать Вам кое-что. — Что? — Тарталья тут же зацепился за предложенную тему. Чжун Ли улыбнулся с явным и искренним весельем, а затем сказал самую неожиданную вещь: — Ваш друг приходил несколько часов назад, искал Вас. — Скарамуш? — глупо моргнул Тарталья в попытках осознать. Нащупал рукой бесполезный и давно разрядившийся телефон, словно тот мог внезапно ожить и выдать ему историю звонков и сообщений. — Да кажется, его зовут так, — кивнул Чжун Ли, продолжая улыбаться и беря в руки заварочный чайник. — А ещё, думается мне, он до сих пор здесь. Если не ушел, конечно… — Здесь?! — немного громче, чем следовало, воскликнул Тарталья, тут же прикусывая язык. Чжун Ли глянул на него хитро, внезапно обнажая игривую сторону своего обычно сдержанного характера. — Скорее всего, мне кажется, они с Ху Тао подружились… В порыве Тарталья метнулся к двери, однако в последнюю секунду вспомнил, развернулся и выпалил со всей честностью, подогреваемой лёгкой паникой: — Спасибо за чай, точнее, за всё, вообще всё, и… — он сглотнул, сбиваясь в дыхании, после заканчивая чуточку спокойнее. Совсем малость. — Я приду завтра. — Буду ждать, — склонил голову Чжун Ли. Сочтя это за разрешение уйти, Тарталья выскочил из кухни. Разве что бежать никуда не нужно было — дверь в комнату Ху Тао оказалась буквально в двух шагах. Остановившись напротив неё, прислушался. Ничего. Тишина стояла всё та же, как и при его пробуждении. Закралось сомнение, что над ним попросту подшутили, и не было здесь никакого Скарамуша, а Ху Тао и вовсе опять куда-то убежала, но… В итоге, на всякий случай и успев прилично потоптаться на месте, он постучал. — Заходите, — Тарталья едва сдержал облегчённый вздох, услышав голос Ху Тао. Приоткрыв дверь, он заглянул внутрь и слегка опешил от представленной ему картины. Ничего предосудительно, только последнее, что он ожидал увидеть, так это Ху Тао и Скарамуша, сидящих на кровати. Между ними протянулся провод наушников, а на экране успела застыть какая-то сцена то ли со взрывом, то ли ещё с чем. Нажавший на паузу Скарамуш поднял взгляд и без единой нотки удивления в голосе произнёс: — Надо же, проснулся. — А ты что тут делаешь? — выпалил Тарталья, убеждаясь, что это не очередная галлюцинация. Для морока слишком обычно, а для реальности — крайне странно. Скарамуш только отмахнулся, поднимаясь с кровати, но Ху Тао дёрнула его за руку. — Дай досмотреть, ладно? — попросила она. По виду — Скарамуш был на грани грубости, но внезапно промолчал и просто кивнул. Когда телефон и второй наушник оказались в руках просиявшей Ху Тао, он дёрнул Тарталью за плечо, шипя: — Пойдём-ка. Напоследок Тарталья с беглым любопытством оглядел комнату, по размерам походящую на большую каморку. Благо, что хоть окно было. Пахло здесь иначе, чем во всей остальной церкви — так, словно под потолком должны были сушить множество цветочных пучков. Его взгляд скользнул по неряшливо заваленному столу с книгами, записями и листами, на которых угадывались рисунки чёрным грифелем. Прежде, чем дверь закрылась, взгляд Тартальи остановился на двух чёрно-белых портретах, перед которыми в небольшой чаше лежали две тлеющих палочки благовония. Повели его наружу. В красноречивом молчании — Скарамушу даже говорить ничего не надо было, от него и так уже разило густым раздражением. Для того, кто рос под воспитанием Яэ, он мог быть слишком строгим. На удивление. В углу у двери Тарталья приметил раскрытый, полностью сухой зонт. Скарамуш тем временем распахнул дверь, и оба вздрогнули от прохладного воздуха, принесшего с собой ещё и капли всё непрекращающегося дождя. Со злобным выдохом Скарамуш захлопнул дверь и обернулся к Тарталье. На миг тот ощутил себя в чём-то провинившимся ребёнком. Но всего на миг. — И какой Бездны ты здесь забыл? — спросил Скарамуш, понизив голос практически до шёпота. Помогло мало, и его слова всё равно неразборчивым шумом отскочили от стен. — Тот же вопрос к тебе, — огрызнулся Тарталья, невольно заводясь от чужого тона. — Тебя искал, вот что, — Скарамуш поморщился и заранее, увидев немой вопрос в глазах Тартальи, ответил. — Ты же пропал. На сообщения не отвечал, на звонки тоже, с самого утра, ко мне не пришёл, дома тебя тоже не было… — Ты ходил ко мне домой? — Тарталья даже осознать не успел, как схватил Скарамуша за футболку. Тот зашипел разъярённым котом, в отместку хватая его за запястье и едва не режа кожу ногтями, но Тарталья слишком уж резко оказался охвачен паникой, уже громче повторяя. — Ты ходил ко мне домой?! — Да не ори ты, — шикнул Скарамуш, отводя взгляд ему за спину и тут же вновь смотря в лицо. — Не совсем домой. Сестру твою искал. — Зачем? — чуть дрогнул голосом Тарталья и отдёрнул руку, отпуская, когда по ней ударили. Освободившийся Скарамуш недовольно расправил помявшуюся футболку и глянул исподлобья, всё-так же злобно и яростно. — Повторяю: ты пропал, — едва ли не плюнул он и встряхнулся, пряча руки в карманы. Запоздалый стыд за свою реакцию Тарталью всё же настиг, и тот неловко почесал щёку, начиная пялиться в сторону шкафа с молитвенниками. — Никуда не пропадал я, — ответил он тише, спокойнее. Прогоняя то ледяное ощущение, какое всего за одно единственное мгновение сковало ему желудок. В голове теперь плясали пробирающие до мурашек картинки того, что сделали ли бы родители, заподозрив, что он в действительности «пропал». И тут же споткнулся о ещё менее приятную мысль — а они правда что-нибудь сделали ли бы? — Конечно не пропадал, просто решил поспать в какой-то церкви, — едко фыркнул Скарамуш и ткнул пальцем Тарталью в грудь. Возможно, он хотел, чтобы тот пошатнулся, но сил не хватило. — В следующий раз хотя бы одно слово напиши! — Да с какого тебя это волнует, — буркнул Тарталья, за что поплатился буквально спустя секунду. Теперь уже его схватили за футболку, а у Скарамуша в раз прибавилось сил, достаточных, чтобы согнуть его до своего роста. — Потому что у тебя крыша едет, вот почему! — его попытались встряхнуть. Вышло не очень внушительно, но он не отстранился, а лишь вздохнул, опуская плечи. В голове вновь зарождалось пока ещё тихое гудение — предвестник головной боли и грядущих галлюцинаций. Вновь твари в спальню просочатся, не так ли? Попрожигав его взглядом, Скарамуш ослабил хватку. Тарталья выпрямился и тускло взглянул на и так помятую после сна ткань футболки. Он так всё время перед Чжун Ли сидел, в самом деле. Бесполезно разгладив её, пошатнулся на месте и упёрся спиной в дверь. Снаружи дождь шуршал слабо и тихо, да и небо молчало. — Мне надо было побыть одному, — выдавил он и зажмурился, поняв, что случайно соврал. — Точнее… Не одному, а просто… не знаю, тихое место, где меня бы никто не дёргал. — Чтобы выспаться? — выгнул бровь Скарамуш, прислоняясь плечом к двери и глядя на него. Без злости, уже с типичной усталостью от сегодняшнего дня. Вряд ли ему нравилось носиться по городу, играя в ищейку. — В том числе, — повёл плечами Тарталья. — Сейчас мне лучше. Немного. Как же быстро его не такое уж и плохое, почти даже стабильно-нормальное состояние вновь оказалось перекручено в фарш всего лишь из-за пары каких-то неосторожных мыслей. Не сравнить с тем, как он чувствовал себя ещё утром или ночью — тогда он готов был задохнуться на ровном месте и отсчитывал секунды до момента, когда его сердце наконец лопнет, как воздушный шарик. — Что случилось? Прозвучало непривычно. Хоть Скарамуш и продолжал говорить со своим неискоренимым тихим раздражением, словно его вечно бесила какая-то неисправимая мелочь, а всё равно какое-то лёгкое участие да проскользнуло. Тарталья скосил на него недоверчивый взгляд, вздохнул и… Ощутил себя уставшим. Не так, как при медленно накапливающейся сонливости. Скорее опустошенным и выжатым. За дверью слышалось тихое замолкание дождя, заставляющее его думать о пути по мокрым дорогам в сторону дома. Вероятно, деля один зонт со Скарамушем, если его пожалеют достаточно и не заставят плестись под неприятной майской моросью. В дом, на кухню, к матери и отцу, к шумным братьям и сопереживающей сестре… Он запрокинул голову к потолку церкви, делая шумный вдох и растворяя в хлынувшем в его лёгкие аромате тяжёлые, как грозовые облака, мысли. Если бы он мог остаться здесь, под тёплым вниманием золотых глаз… — Родители думают сослать меня в психушку, — сказал он тихо, моргая и поворачивая голову набок. Лицо Скарамуша не дрогнуло ни на йоту, и Тарталья добавил бесполезное. — А конкретно в сумерскую психушку. На него продолжали глядеть, и в момент, когда тишина начала затягиваться, становясь откровенно неуютной, Скарамуш выдохнул: — Хреново, — и тут же зажмурился от злости. Видимо, на самого себя за столь невнятный и очевидный ответ. — Да, — кивнул Тарталья. А впрочем, что ещё можно было сказать. Помедлив, спросил. — Думаешь, что мне там будет лучше, чем здесь? И снова тянущаяся тишина. Скарамуш взъерошил себе волосы и сжал их в кулаке, словно это помогало ему лучше думать. С тяжёлым вздохом он их отпустил и буркнул: — Не исключено, что тебя там вылечат. — Или окончательно выедят мозг, — озвучил Тарталья то, что давно вертелось в мыслях. Где-то там, вдалеке, на задворках сознания мигнула совесть — «так будет лучше для семьи», — но то был столь тусклый и совершенно не впечатляющий свет, что он не ощутил ничего, кроме как нового желания вздохнуть. Его взгляд устремился на внушительную каменную статую дракона за алтарём. Пламя на паре свечей трепетало, и свет танцевал по чёрной чешуе. Отчего-то Тарталья вспомнил мимолётный морок, накрывавший его пару раз — о бабочках, зарождающихся на горящем фитиле. Чудное и безобидное, лишь мелькающее перед глазами и даже завораживающее. Странно ли, что каждая иллюзия, что он видел здесь, была красивой и не причиняющей боли? Да, морочила голову своей реальностью, однако же никто не стремился впиться в него зубами и пугать до истерики. Если не суждено ему вновь видеть обычный мир, лишённый ненормальных, доказывающих его безумие, мелочей, то почему же он не может предпочесть здешние грёзы домашним кошмарам? — Слышал, монастыри Властелина Камня находятся в горах, — вдруг сказал Скарамуш. Всё ещё погружённый в собственные мысли Тарталья перевёл на него непонимающий взгляд, и Скарамуш охотно пояснил. — Свежий воздух, природа и много бесполезных духовных тренировок типа просиживания в неудобной позе в пещере на протяжении дня и больше. Или вроде того, не знаю. В общем, если не в психушку, то в монастырь. — Свежий воздух не лечит сумасшествие, — пробормотал Тарталья, но как-то неуверенно. С неожиданностью чувствуя, как губы невольно растягиваются в подобие улыбки. Веселья не было, лишь маленькая искра, но этого оказалось достаточно. — Вероятно, — согласился Скарамуш, при этом пожимая плечами с таким видом, будто бы на самом деле всё наоборот. Фыркнув, Тарталья отвернулся и посмотрел на сгущающиеся сумерки за окнами. — Сколько времени? — Полвосьмого, наверное, — Скарамуш похлопал себя по карманам и закатил глаза, видимо поняв, что оставил телефон Ху Тао. — Ты бы позвонил сестре, что ли. Я ей написал, когда нашёл тебя, но вряд ли она успокоилась. Какая-то нервная она у тебя. — Просто переживает много, — Тарталья поджал губы и добавил. — И у меня телефон сел. — Ну ещё бы, — ещё раз закатил глаза Скарамуш, толкаясь от двери и шагая через весь зал к коридору с комнатами. Тарталья помедлил, но в итоге пошёл за ним, ощущая нарастающий трепет с каждым новым шагом. Однако в коридоре оказалось пусто, а Скарамуш бесцеремонно завалился обратно в комнату Ху Тао со словами: — Фильм закончился! — Ну эй! — возмутилась Ху Тао, успевшая развалиться на кровати и теперь цепляющаяся за чужой телефон. — Там немного осталось! Правда! — В другой раз досмотришь, — бросил Скарамуш, ловко отнимая у неё ещё и наушники, затем стремительно запихивая их комком в карман. Ху Тао замерла, а затем довольно заулыбалась, тут же забывая о фильме и своём желании его досмотреть. — В другой ра-а-аз, значит? — протянула она, щуря глаза знакомой Тарталье манере. — Знаешь же, что врать в стенах церкви нельзя? — Думаю, меня великодушно простят, — съехидничал Скарамуш. Ху Тао хихикнула так, словно это и правда было хорошей шуткой, а затем перевела взгляд на Тарталью. — Не спросила: выспался? — она подпёрла руками голову, даже не пытаясь встать. — Да, спасибо, — ответил Тарталья, и она подозрительно склонила голову набок, разглядывая его, затем глянув на Скарамуша. — Ну, на ещё один ужин останешься или как? — Помолчи лучше, — нахмурился Скарамуш, разворачиваясь и покидая комнату с плохо скрываемым желанием сделать это как можно быстрее. Едва сдержав смех, Тарталья помахал Ху Тао — та игриво улыбнулась, — и нагнал друга. — На ещё один ужин? — переспросил он. Скарамуш сделал опасный выпад и почти попал локтем куда-то в район почки. Охнув, Тарталья прислонился к стене, впрочем, почти не замедляя шага. — Заткнись, — огрызнулся через плечо Скарамуш, юрко добираясь до зонта и угрожающе им встряхивая. — Иначе поплетёшься до дома мокрым. Не такая уж и большая цена за возможность посмеяться над смущённым Скарамушем, однако он остановился. И просто кивнул, думая над тем, что упустил некоторую деталь, на которую должен был обратить внимание с самого начала. Снаружи тучи выжимали из себя последние крохи воды. Конец мая становился всё холоднее и неприятнее, а под ногами угрожающе хлюпал склон. Один неудачно попавшийся под ногу камень — и можно было бы съехать вниз, попутно измазавшись в грязи. Это не говоря уже о том, что приходилось ютиться под небольшим зонтом с человеком, чьим духовным животным можно было бы обозвать морского ежа. — А у тебя что случилось? — всё-таки спросил Тарталья, когда они добрались до твёрдой дорожки. Скарамуш взглянул на него, до сих пор не прекратив хмуриться, и спросил: — Чего? — Ты искал ведь меня не только из-за беспокойства, — ответил Тарталья и повторил. — Что случилось? Ему казалось, что на него сейчас высыпят ещё несколько грубостей — а может, даже особо злостных, — однако Скарамуш молчал. Только наступив в лужу по собственной невнимательности зашипел ругательство себе под нос, а затем тряхнул головой: — Не важно уже. Перехотел говорить. И что-то в его голосе было таким неправильным и непривычным, что не знай Тарталья Скарамуша слишком хорошо, то принял бы это за проявление уязвимости. Но Скарамуш скорее дал бы себе отрубить руку, чем показал бы хоть проблеск подобного. Тем не менее, это вряд ли можно было считать чем-то нормальным. Нутром Тарталья чуял — произошло нечто, напрочь выбившее из колеи привыкшего твёрдо стоять на двух ногах Скарамуша. Потому он сказал: — Не сегодня тогда. Помолчав, Скарамуш кивнул: — Не сегодня. Дальше молчание чудилось не таким гнетущим — каждый разошёлся по собственным мыслям, возвращаясь в реальность только для того, чтобы обойти лужу. Плечо всё равно намокло от дождя, потому что зонт в руках Скарамуша то и дело ходуном ходил. Но Тарталья почему-то молчал, не находя в себе сил на новую волну раздражения. Так и дошли до его дома — безмолвно и очень тихо. Даже могло показаться, что они слышали, как о землю разбивалась каждая, даже самая маленькая капля. Под конец, однако же, Скарамуш растерял весь свой ставшим меланхоличным вид и попросту грубо вытолкнул Тарталью из-под зонта, прямо к двери. — В следующий раз напиши, — бросил он через плечо и пошлёпал по лужам прочь. — Я должен перед тобой отчитываться, что ли?! — крикнул ему вслед Тарталья, с лёгкостью перебивая шорох дождя. Скарамуш, даже не оборачиваясь, рявкнул: — Да! И зашагал лишь быстрее. Тарталья набрал было воздуха в лёгкие, но и так мелкий Скарамуш становился всё мельче и мельче, так что он махнул рукой и, стряхнув воду с кроссовок, зашёл домой. С первого же шага его обдало теплом и тихим шумом. А окружил его полумрак прихожей. Вдали коридора, из-за открытой в гостиную двери, мелькал переменчивый свет телевизора. Стряхнув обувь и вздрогнув от холода, Тарталья стянул промокшие носки и как можно бесшумнее шагнул вперёд. Приоткрыв дверь, прислушиваясь к непрерывному бубнежу телевизора — судя по отсутствию смешных звуков, точно не мелочь мультики смотрела, — шмыгнул на кухню. Под потолком слабо мигнула лампочка, загоревшись спустя пару мгновений. Стараясь не греметь, Тарталья налил в чайник воды и поставил закипать. Мешочек чуть смялся, но вряд ли это хоть как-то навредило чайным листьям. Раскрыв его, Тарталья глубоко вдохнул незнакомый запах, не в силах различить ни единой отдельной нотки, однако не сомневаясь — станет лучше, когда выпьет. И всё равно вдоль спины прокрались ледяные мурашки. Чайник сотрясало от бурлящей воды. Пар вился под потолок, и Тарталья стянул его с плиты. Приоткрыв крышку, Тарталья закинул листья внутрь. А затем оглянулся. Оно сидело в углу. Скрючившись, пряча лапы в полумраке и скребя невидимыми когтями по полу. Негромко, но раздражающе, будто была не пугающей тварью, а лишь притаившейся в стене мышью. Разве что эта вредила конкретно ему, а не всей семье, по-тихому пожирая какие-нибудь крупы. Эта же пожирала его разум. Моргнув, Тарталья чуть склонил голову. В этот раз оно снова было мелким. Изощренная пародия на детёныша продолжала сидеть, постукивая хвостом по полу и всё скребясь, скребясь, скребясь… Будто пыталась пробраться только этим звуком ему в голову. Только отчего-то всё было по-другому. Тарталья понятия не имел, виноват ли в этом хороший сон, или же всё дело в том, что весь день он провёл в месте, где его ждали. Или же всё дело во вчерашнем сеансе с Дотторе, который без жалости вскрыл ему голову, как консервную банку. Всё стало таким маловажным на фоне маленького воспоминания. Вероятно, в тот день, в объятым ледяным дождём лесу он окончательно сошёл с ума и всё выдумал. Действительно ли всё то, что он помнил, случилось с ним, или же от начала и до самого конца всё было лишь мороком? Могла ли Скирк быть иллюзией, как и Дотторе, как и всё, что окружает его с того момента? Что если он так и не выбрался из того леса? Безумие слишком крепко срослось с реальностью, отличимое лишь при помощи «логики». Ведь не бывает таких страшных тварей, живущих в тенях и под его кроватью. Не бывает бабочек, рождающихся из пламени, как не бывает и лучащихся теплом золотых, нечеловеческих глаз. Он знает. Но если он признает, что то прекрасное, какое порой показывало ему больное воображение, часть его реальности, то и ужасы придётся признать. А если тварь реальна, то все его видения — тоже. И слова Скирк в том числе. Потому он двинулся. Чтобы в мгновение узреть то, как до этого скребущаяся в нетерпении тварь замирает. Как пялится на него безжизненными слепыми навыкат глазами. Не умеющая моргать, не умеющая проявлять ничего, кроме этой кровожадности. Вечно прячущийся в тенях хищник, упоённый знанием о страхе преследуемой им жертвы. Только Тарталья вспомнил. Так что приблизившись, поднял руку. Уже чувствуя, как в неё впиваются искривлённые зубы, как будут раздирать его плоть, как, может быть, откусят ему пару пальцев в наказание за наглость. Как он будет кричать и злиться. Однако этого не произошло. Тварь, словно став ещё меньше, оставалась неподвижна, когда он коснулся её лба двумя пальцами. Холодная, липкая на ощупь, твёрдая, как камень. Мёртвая. Тарталья вдруг подумал о дуле винтовки, складывая пальцы. Думая о том, как пуля дробит даже такой твёрдый череп вдребезги, будто хрустальную вазу, и как наружу вытекает чернильное подобие мозгов, заливая кухонные полы. В слепых глазах была лишь пустота. Вечная пустота, какую он всегда путал то ли с хищной уверенностью, то ли с азартом погони. А на самом деле там не было ничего. — Бах, — выдохнул Тарталья, поднимая руку в пародии на выстрел. Внезапно для самого себя усмехаясь, когда увидел это. То, как тварь вздрогнула. Качнув головой, Тарталья отвернулся и, спустя промедление, вернулся к плите. Шкафчик тихо скрипнул в тишине кухни, когда он доставал кружку. Мягкий, скорее всего, почти цветочный аромат стёр собой любой иной запах. Заполонив кружку, Тарталья сделал слабый глоток и тут же поджал губы — язык обожгло. Когда же он развернулся, то лампочка горела ярко, как и всегда. А в углу никого более не сидело.