Первородный грех

У него не получалось следовать собственному плану. Какому бы то ни было — любой из них разбивался на осколки об один и тот же образ. Столь яркий и столь отчётливый, едва ли не выжженный на обратной стороне его век. Всякий раз, когда он закрывал глаза, то видел его. И это была полностью вина Чжун Ли. Он не мог отказать самому себе, чересчур резко и безвозвратно отдавшись собственным прихотям. А ведь те полнились эмоциями, горячими, вязкими, как топленый воск, и липнущими к каждому его размышлению. Некогда безграничный мир обратился не более, чем узким горлышком, через которое видел он лишь одно. Вместе с этим, где-то за пределами всех его более-менее ясных размышлений скреблось противное, нервное, отражающееся едва ли заметной дрожью в пальцах, когда он сдерживался. Однако стоило ему уловить этот момент, как дрожь становилась уже проявлением того чувства, какое последнюю тысячу лет он видел лишь со стороны, но никак не испытывал сам. Оттого сейчас он силился справиться с самим с собой. Это превращалось в рутину — обыкновенное занятие, едва ли не ежечасная попытка угомонить самого себя и все те желания, нагревающие кровь и ускоряющие сердце. Будь он более бдительным, то не было бы той грани, какую он теперь столь чётко видел. Только он уже стал не более, чем плывущим в центр водоворота кораблём. Лишь вопрос времени, когда его хвалёную выдержку сомнёт в труху волнами. Вероятно, самое худшее из всего этого, так это отсутствие понимания, чего именно он желал. Когда душа Тартальи окажется в его руках, то что будет её ждать? Поглотит ли он её без остатка или же… — У Вас снова плохое настроение. Он перевёл взгляд на Ху Тао. Неизвестно когда та пришла и сколько здесь уже сидела, но отчего-то ему показалось, что достаточно долго, чтобы увидеть мимолётные проблески его самых мрачных мыслей. Однако взгляд её не чудился осуждающим или напряжённым. — Так и есть, — ответил, наконец, Чжун Ли, закрывая книжку, на страницы которой, бродя в мыслях, бездумно пялился. Даже как-то стыдно получалось. Взглянув на чашку с уже остывшим и потерявшим всё своё очарование чаем, отстранённо добавил. — В раздумьях. Дело в этом. — Не знала, что Вы умеете так сомневаться, — протянула Ху Тао, ставя локти на стол и подпирая руками голову. — Вы всегда столь непоколебимы были, а сейчас… рассеянны. — Я не лишён слабостей, — вздохнул Чжун Ли. Ничего особенного, хотя будь у него возможность, то он бы с корнем вырвал то чувство, что проросло у него в груди. На миг он подумал о том, получись у него это и стань Тарталья для него не более, чем любой другой человек. И холодные мурашки пробежались вдоль его спины. Но так было бы правильно. Не так ли? Было бы правильно хотеть отказаться от этого, отказаться покушаться на его душу, на сердце, на взгляд, на мысли. И то ведь ещё большая ловушка — не успокоится он, если всё то окажется обращено к нему и лишь к нему, нет. Такое только распалит его алчность, но никак не потушит, а затем, когда всё существо Тартальи, когда каждый его новый вдох, каждая капля крови будут запечатлены в янтаре и золоте, Чжун Ли не ощутит ничего, кроме очередной неудовлетворённости и грызущего разочарования. Ведь Тарталья растворится, оставив после себя лишь воспоминание, похожее на мираж. Будто с самого начала он был не более, чем недостижимой фантазией, к которой Чжун Ли так глупо и так жестоко стремился, словно лишёный разума зверь. Он знает. Он видел. Он сотворял подобное уже. И клялся, что не повторит этого, но где он теперь? Бесполезно обещает не переступать черту, проявить внимание, бережность, успокоить чужие страхи и предоставить убежище от кошмаров… Чтобы воспользоваться и привязать к себе крепче? На слепоту никогда не жаловался, и он видел этот взгляд. Видел, как мёртвая синева оживает и тускло светится от чувств к нему. От того, что по итогу было лишь пищей для его эго. Нечто прекрасное взросло в душе Тартальи, посвящённое ему, и он собирался погубить это в самом его цвету. Ему стоило исчезнуть. Испариться из этого города, наложив морок на воспоминания прихожан и всех знакомых, как если бы никогда и не было здесь ни проповедующего учение Властелина Камня, ни его ученицы. Однако единственным, чью голову он не сможет очистить, был он сам. И в конечном итоге он вновь прибудет сюда, но уже с явным желанием забрать то, что никогда не принадлежало ему. Потому что собственные фантазии и прихоти сильнее любого яда, да и дурманят также. — Расскажете, что происходит? — шепот Ху Тао почему-то показался громким. Когда Чжун Ли перевёл на неё взгляд, она добавила с лукавством. — Может, не помогу, но хоть выслушаю. Вижу же, что Вас что-то тревожит, а не могу понять, что. — Есть предположения? — спросил Чжун Ли, улыбаясь слабо и искусственно. Однако даже эта его попытка в добродушную эмоцию сгинула почти тут же, когда он услышал: — Кажется, что влюбились. Она сказала это так уверенно и без какого-либо смущения, что на секунду Чжун Ли ощутил себя странно из-за того, что она оказалась не права. Покачав головой, он ответил: — Нет, дело не в этом. — Да как же! — возмутилась Ху Тао, неожиданно походя на невероятно упёртого ребёнка, которого пытались убедить в очевидном. — Может быть, Вы так думаете, но у Вас плохо получается прятать собственный взгляд. А я, между прочим, знаю на практике, как выглядят влюблённые адепты! Вырвавшийся у него смешок был лишён даже самой маленькой крупицы веселья. — Не смею принижать твою уверенность, но это не любовь, — он чуть сгорбился, тоже утыкаясь локтями в стол и проводя руками по лицу. Как если бы это хоть как-то могло помочь ему успокоиться и прийти к чему-нибудь, что не включает в себя превращение Тартальи в бесполезную бездушную диковинку в его руках. На него взглянули так, словно он только что сморозил несусветную глупость. Отчасти он мог даже позавидовать столь простой, но в то же время непреклонной и твёрдой убеждённости Ху Тао в собственной правоте. Сейчас, как никогда, ему хотелось ощутить нечто похожее хоть немного. Чтобы не метаться, цепляясь за собственные мысли, пытаясь вывести «правильную», ту, где никто не страдает. Возможно, никто, кроме него, но то ведь необходимая жертва. — Мне кажется, Вы лукавите, — всё-таки озвучила свою очевидную мысль Ху Тао, и Чжун Ли попросту взглянул на неё, не понимая, желает ли он, чтобы она уже ушла наконец и дала ему закончить размышления, или же ему хочется побыть с ней откровенным. Нет, определённо, вслух говорить о всём том, что копошилось червями в его голове, было не очень хорошей идеей. Не сейчас и не перед ней — он этим только напугает её, а помочь она при всём желании не сумеет. Однако, может быть, не лишним окажется облечь собственные переживания хотя бы в какую-то обтекаемую и не совсем прозрачную, но формулировку. Всего лишь в попытке разложить всю эту мрачную мысленную мешанину. — Я был бы… очень рад, будь причиной моего беспокойства любовь, — медленно проговорил он, видя, как смесь удивления и удовлетворения мелькает в чужом взгляде, затем меняясь озадаченностью. Несколько секунд Ху Тао моргала, осознавая, а затем метнула: — Боитесь навредить, поэтому дали тот оберег. Чжун Ли криво усмехнулся: не боялся, а хотел. Попробовать сказать иначе — солгать в самом понятном ему. Поэтому он промолчал, выдерживая всё такой же внимательный взгляд Ху Тао. Та снова помолчала, побарабанила пальцами по столу и откинулась на спинку стула, пожимая плечами. — На месте Тартальи я бы хотела знать, что меня ждёт. — Что? — от неожиданности Чжун Ли пропустил обескураженный смешок. — Говорю, что если не со мной делиться мыслями хотите, то расскажите Тарталье. Они с ним же связаны. А то он будет продолжать сюда ходить и дразнить Вас, сам того не понимая. Это нечестно, — продолжила как ни в чём ни бывало Ху Тао. Лишь в конце её лицо омрачилось тенью, когда она заканчивала. — Да и узнавать всю суть лишь в самом конце… очень страшно. Она посмотрела на него, и он не смел отвернуться, вновь видя те отголоски не таких давних для него, но чрезмерно важных и определяющих для неё воспоминаний. Тяжёлые и удушливые, они походили на облака вулканического пепла, медленно оседающие толстым слоем на каждой новой секунде жизни Ху Тао. А вместе с этим весь тот гул и гомон собственных размышлений оборвался, и на их место пришла отчётливая, чистая тишина. — Тебе было страшно? — спросил Чжун Ли тихо. Конечно ей было страшно — он помнил её взгляд, — но тогда ему казалось, что причина тому страх смерти, а не страх от непонимания происходящего. Страх перед ним и Ян Фей, которой она уже тогда отдала своё сердце. — Да, — Ху Тао вздохнула и убрала руки под стол, пряча то, как невольно начала сдирать кожу около ногтей. — Догадываюсь, что ситуации разные и всё на самом деле может быть не так просто, как я себе воображаю, но если Вы уже приняли какое-то решение, то расскажите о нём ему. Хотя бы предупредите. Или вроде того. Она умолкла, а после, сглотнув, тише добавила: — Я не желаю Тарталье того же выбора, который предоставили тогда мне. — Сожалеешь о нём? — Чжун Ли невольно стиснул одну ладонь второй и отпустил, когда Ху Тао помотала головой. Слишком легко для той, кто мог бы пытаться скрыть тяжесть сомнений. — Скучаю по прошлому, но о выборе не сожалею, — она поджала губы, после уже с горькой ноткой хмыкая. — И боюсь. Я знаю Ян Фей лишь как девушку, с которой гуляла в каменном лесу, с которой собирала стеклянные колокольчики и с которой ела в доме дедушки. Но не как адепта и дочь Божественного Зверя. Она устремила потухший взгляд в стол, говоря тише: — Что если все мои воспоминания о ней — ложь? — Не думаю, что она тебе лгала, — попробовал Чжун Ли, про себя вздыхая, когда Ху Тао вновь посмотрела на него и слабо улыбнулась: — Да, я тоже так не думаю. Всё могло выйти не так идеально, как, вероятно, виделось в глазах Ху Тао. Она вряд ли представляла весь тот ужасающий мрак его желания — в конце концов, её любили чисто и невинно, и не было в отношении Ян Фей ничего пугающего. То, чем всё по итогу закончилось, было не более, чем жестом отчаяния, попыткой утопающего схватиться за чью-нибудь руку. Ху Тао повезло оказаться возлюбленной дочери Божественного Зверя. А вот назвать удачливым Тарталью язык не поворачивался. Души удачливых людей не находятся в опасности, и не отдают они их в руки алчным и пытающимся пародировать человека божествам. Однако… Порой просыпающееся время от времени такое ценное здравомыслие Ху Тао ничем не отличалось от самого опасного яда. Ведь её слова зародили в нём идею того, что именно Тарталья может согласиться. Что тот не будет против, если его такой привычный, человеческий мир разрушат, а душу — вырвут без шанса на иное, подвластное ему будущее. Что каждая его мысль в действительности может начать принадлежать Чжун Ли в искреннем и чрезмерно безумном желании. И теперь уже не так просто получалось определить — была ли эта мысль настоящей, или же на деле являлась не более, чем очередным навязчивым проявлением его греха? Он в мучении прикрыл глаза и бессильно сжал переносицу пальцами, как если бы это хоть как-то могло отрезвить его и помочь разобраться в собственных ожиданиях. Всё равно избавиться от ненужного в голове не получалось, да и уже крепла его фантазия о том, как он спрашивает Тарталью. Оставалось подобрать слова так, чтобы это не прозвучало пугающе. Не прозвучало так, как на самом деле и должно было звучать. В самом деле собирался соблазнить при помощи истины с хорошо спрятанным в ней ужасом? — Что у Вас в голове? — подала голос Ху Тао. Видимо, его молчание стало столь тяжёлым, что вновь напрягло её. Помедлив, Чжун Ли убрал руку от лица и, в бесполезной попытке выкинуть хотя бы крупицу размышлений, ответил: — Что-то, от чего стоит избавиться, — он вздохнул, поднимаясь из-за стола. — Мне надо привести мысли в порядок. — Возвращайтесь, — донеслось ему уже в спину, когда он выходил из кухни. Замедлив шаг на секунду, он просто кивнул. Думала ли она всерьёз о том, что он мог «исчезнуть»? Или правильнее будет сказать «сбежать»? Нечто, похожее на малодушие, и правда вилось где-то в сердце, но ничтожно слабо и под тонной совсем иных, противоположных и противоречивых чувств. Его надежда с самого начала не была сильна, но он всё же ощутил лёгкое разочарование, когда ночной воздух никак не остудил голову. Рассеянным взглядом он посмотрел на город — горящий редкими окнами и фонарями, не разгоняющими реки тьмы, затопившие улицы. На удивление город и вправду походил на «спящий». Столь странное явление, особенно во времена обильного источника всевозможного искусственного света. В сравнении Гавань Ли Юэ чудилась вечно кричащим местом, сияющим так ярко, что начинала болеть голова. Чжун Ли не мог назвать то чувство, какое испытывал при взгляде на изменения, коснувшиеся его земель, отвращением. Оно не было очевидным и имени не имело, но всякий раз вызывало в его сердце небольшую, но омрачающую все его мысли тяжесть. Возможно, поэтому он выбрал столь отдалённое место в Мондштадте — совершенно отличное от привычного ему и, в то же время, спокойное, начинающее бурлить лишь в моменты праздников. Каких, впрочем, было предостаточно. Оттого сюрреалистичнее становился факт, что именно здесь он повстречал погибель своего здравомыслия, совести и так бережно взращиваемых им ростков человечности. Всё не кончено, а лишь близится к концу. За секунду до того, как Чжун Ли закрыл глаза, он успел подумать о неправильности своего выбора — не стоило покидать церковь. Там присутствовала иллюзия его сдержанности. Слабая, но тем не менее. Ведь когда он вновь открыл глаза, то увидел порог чужого дома. Лелеял ли он мысль о том, что однажды его пригласят сюда? Не обязательно напрямую, хоть намёком, хоть простым пожеланием. Может быть, и правда лелеял. Может быть, ему нравилось мечтать о той реальности, где он не собирается воплощать мрак своих навязчивых мыслей. Когда входная дверь легко и бесшумно поддавалась под его рукой, являя тёмное чрево дома, он допустил неприятное, режущее откровение — если никто не узнает, что он сотворил, то и перед самим собой будет проще простого сделать невинный вид. Тьма внутри оказалась гуще, чем почудилось на первый взгляд. Из-за неё стоявшая тишина превращалась из мирной в глухую и вязкую. Под стать промозглому холоду, тянущемуся из глубокой, бездонной черноты, осевшей в углах. Он видел, как нечёткий след тянется по ступеням, и в следах же узнавался смутный отпечаток, далёкий от ботинка или человеческой ноги. Лестница не скрипела под его шагами, как и не было слышно его самого. Никто бы не узнал о том, что он был здесь, никто бы не заметил вторжения и никто бы не услышал ни шороха его одежд, ни его поступи, ни его запаха. Его извращённая попытка убедить себя в том, что происходящее никак не влияет на будущее и является не более, чем удивительно-подробной фантазией. Он нашёл нужную дверь с первого же мгновения. Ощутил всем своим нутром, и только лишь в последний момент осознал — глухая тишина нарушалась неясным, раздражающим и постоянным сочетанием грубых, рычащих звуков из-за двери. И все они исчезли, стоило его пальцам коснуться ручки и надавить. Представшая перед ним чернота на секунду представилась ему бездонным желудком самой Бездны. Лишь спустя пару долгих, ледяных мгновений, даже у него вызвавших короткую волну мурашек вдоль спины, тени расступились, перестав быть столь непроницаемыми. Но будто бы лишь сделали вид, что уступили слабым лунным лучам. Лучам, под которыми лежал он. Оплетая руками и ногами одеяло, с мерно поднимающимся боком, умиротворением на лице и тихим звуком дыхания, слышимым отчётливо и ясно в переставшем быть вязким и тяжёлым воздухе. Тьма всё ещё копилась, словно пыль, в углах и сжималась, силясь втиснуться прямо в стены, когда Чжун Ли сделал шаг внутрь. На краткий миг он сумел отвлечься от созерцания, отворачиваясь и силясь различить в тенях то, что вызывало в нём лёгкое чувство раздражения, но вместо этого его взгляд устремился на совсем иные вещи. На плотный закрытый шкаф, на пустые, отчего-то кажущиеся голыми стены, на пустой, скорее даже вычищенный стол, на поверхности которого, вероятно, не было даже пыли. И вместе с этим слышал тихий треск собственного наваждения. Моргнул, как сгоняя слепоту, чересчур ясно осознавая самого себя прямо здесь, в этом месте, там, где он не должен был быть. В то же время его внимание лихорадочно пыталось зацепиться за хоть какую-то мелочь, однако всякий раз не находило хоть что-нибудь, что не было бы столь чистым и лишённым какого-либо присутствия. С каждой секундой комната чудилась ему всё более холодной и безжизненной, такой, где крупицы чего-то личного были спрятаны глубоко в её недрах. Звон осознания в ушах наконец стих, и Чжун Ли смог с едва слышным вздохом расслабиться. Вновь слыша ночную тишину. Без звука глубокого, сонного дыхания. Он обернулся, слишком поздно ощущая жжение в затылке. И, конечно же, встретил пристальный взгляд тёмной синевы, видный даже в царившем мраке. Хоть помутнение рассудка и отступило, а его растерянность не должна была развеять созданную им иллюзию. Никто не должен был видеть его, слышать, ощущать, но Тарталья… Тарталья смотрел прямо на него, со своей кровати, продолжая обнимать одеяло. Без единого проблеска хотя бы лёгкого удивления, как если бы с самого начала предвидел и ждал этого момента. В тот же момент на Чжун Ли нахлынуло давнее, позабытое отчего-то напрочь ощущение, какое он испытал в тот первый их вечер, стоило запаху крови нарушить гармонию в его церкви. Чувство поражения и уязвимости, когда его господство подавлено, когда уже он находится в чужих руках под всевидящим взглядом кого-то другого. Где все его иллюзии не более, чем забавный фокус перед тем, кто знает главный секрет представления и понимает, куда нужно смотреть. — Я ещё не готов дать Вам ответ, — его шёпот был чуть хриплым и тихим, однако Чжун Ли расслышал в нём каждый оттенок. Всё также никакого удивления, зато явный намёк на веселье. Немного нервное. Такое, какое и его заставило чуть улыбнуться в ответ. — Думаете, во мне столь мало терпения? — спросил он тоже шёпотом, делая несколько шагов. То, что легко можно было принять за игру его пылающего во грехе сознания, не осыпалось стеклянной крошкой. Одно неразрушимое мгновение перетекало в другое, и всё оставалось на своих местах. — Тогда зачем Вы тут? — Тарталья шевельнулся, чуть приподнимаясь и не сводя взгляда. Луна на краткое мгновение оживила воды его глаз, но затем он склонил голову, и всё вновь погрузилось во мрак. — Снова пришли уложить меня спать? — Мне кажется… — Чжун Ли умолк на полуслове. От дрожи в пальцах и во всём теле, когда садился на самый край кровати, с которого должен был бы и соскользнуть, не прилагай он усилий. Сглотнув, продолжая утопать в личной бездне, продолжил. — …Вы и сами с этим справились. А я Вас разбудил. — В последнее время я то чутко сплю, то нет, — напротив него сели, подпирая кулаком голову и ненадолго прикрывая глаза в усталости. Тарталья усмехнулся. — А чай вкусным был. Спасибо. В бесполезной попытке побега Чжун Ли смог отвести взгляд, утыкаясь им в чернильный угол. На миг ему показалось, что он видит там движение, но всё его внимание мгновенно вернулось к Тарталье. А конкретнее к лёгкому касанию к его щеке, в немой просьбе вновь взглянуть на него. Было что-то в этом касании не совсем привычное. В конце концов, это только Чжун Ли позволял себе лишнего — за что должен был бы испытывать стыд, но его не наскребалось в нём даже на чайную ложку, — в то время как Тарталья ограничивался лишь сжатием пальцев на рукаве да на ладони. Оттого сейчас Чжун Ли не сумел сдержаться, прижимая чужую ладонь к своей щеке и ощущая, как её прохлада мягкими волнами пробирается под кожу. — Не могу понять, — пробормотал Тарталья, не пытаясь отстраниться, а, наоборот, поглаживая большим пальцем вдоль скулы. — Вы снитесь мне, или же правда находитесь здесь. — Боюсь, что на этот вопрос я не смогу Вам ответить, — Чжун Ли вдохнул с трудом, крепче сжимая пальцы на его ладони и перемещая её к губам. Оставив на ней поцелуй — ещё одно признание своей слабости, — взглянул на Тарталью. Ощущая, как на руках начинают гореть золотые узоры, а кровь в жилах — кипеть. — Почему? — слегка сощурил глаза Тарталья, то ли пародируя осуждение, то ли и правда глядя с ним. — Чтобы не солгать, — признался Чжун Ли, в действительности не уверенный в том, что сейчас готов быть предельно откровенным. Не возникло в его голове ещё таких слов, какими бы он сумел без лжи соблазнить Тарталью на жестокое предложение. Впервые красноречие так сильно его подводило. В ответ Тарталья лишь задумчиво хмыкнул и попытался отстранить руку. В потребности Чжун Ли поймал кончики его пальцев и облегчённо выдохнул, когда Тарталья, помедлив, вернул ладонь в его хватку. — Если Вы и правда здесь, то у меня будет много неудобных вопросов, — прошептал он медленно, двигаясь вперёд и невольно заставляя Чжун Ли застыть. Но отчего-то в голосе Тартальи не звучало ни грамма смущения. — Но Вы можете остаться моим сном. — О чём Вы? — Чжун Ли с трудом сдержал дрожь в собственных словах, шумно втягивая носом воздух, когда его лицо обняли прохладными ладонями и огладили. И теперь каждая новая, даже мимолётная, мысль вспыхивала пламенем. В бессилии он опустил руку и вцепился в одеяло, после чувствуя под ним ещё одну ловушку — колено Тартальи. — Когда я завтра приду в церковь, — прошептал тот, мучительно-медленно проводя пальцем по уголку губ Чжун Ли, — сделайте вид, что ничего этого не было. Иначе как же это может быть сном, верно? — Вы же… — его пальцы против воли сжались, вцепляясь сначала в чужое колено, а затем перебираясь выше, на бедро. Сквозь плотную ткань, но он всё равно ощущал скопившееся там манящее тепло. Воздух застрял в горле, когда Тарталья обдал дыханием его щёку, обращая крохи его сопротивления в пепел. — Вы же сказали, что не готовы дать мне ответ. — Ну, да, — кратко фыркнул Тарталья, глядя ему прямо в глаза, находясь всего в секунде от падения. А Чжун Ли уже ведь собирался ловить его. — Но это ведь мой сон, верно? Его глаза закрылись, а после, спустя растянувшееся в бесконечность мгновение, его кожи коснулись. С протяжным выдохом Чжун Ли взглянул из-под век, ощущая неровность обкусанных губ, прижавшихся к его щеке, и прохладу пальцев, неожиданно юрко проникших под ворот сутаны и нагло трогающих его шею. Сердце в груди пылало и трескалось льдом одновременно, когда ему не удалось сдержать себя. Когда его руки поползли выше, сжимая плоть сквозь тонкую ткань, какая вряд ли способна защитить от него. Крупная дрожь сотрясла его от тихого, низкого и пронизанного чем-то слишком личным и чувственным звука, прервавшего поцелуй. Ненадолго — касание возобновилось, но уже выше, на нижнем веке. Чужое дыхание щекотало ресницы, и Чжун Ли стиснул зубы, чувствуя, как вибрирует в груди и горле. Жаркий яд алчности омывал его сознание ласковыми волнами, позволяя ему податься, залезть на кровать глубже, утащить Тарталью ближе к себе, так, чтобы ощущать его вес на своих коленях и злиться на одежду и скомкавшееся одеяло, разделяющих их тела. Внутренне клокотать от гнева и с нежностью, лишь чудившейся искренней, вести ладонями выше и впиваться пальцами в спину. Принимая новый, лёгкий и такой невинный поцелуй в переносицу. Тарталья отстранился, и в его глазах вновь танцевала луна. И было нечто ещё, неожиданное, приятное, чудесное, отзывающееся глубоко в груди Чжун Ли восхитительным теплом и удивлением. То, что скрывалось в ранее мёртвых водах, напоминало умершее во время затяжной суровой зимы дерево, на чьих черных ветвях вдруг проклюнулись зелёные и готовые к грядущему расцвету почки. Видение столь очаровательное, что Чжун Ли едва не пропустил новый проблеск чужой храбрости. Лишь в последнюю секунду он успел остановить губы Тартальи, дотронувшись до них пальцами в перчатках и не давая свершиться более значимому поцелую. Поскольку слишком уж очевидно серебрящийся под луной океан желал настоящего касания. — Нельзя? — прошептал Тарталья, после сильнее надавливая губами на пальцы. Заставляя злиться, что ткань перчаток не давала ощутить эту его ласку. Дрожа уже всем телом, Чжун Ли ответил: — Не так. Тарталья усмехнулся и перехватил его ладонь, затем потираясь о неё щекой и говоря: — Хорошо, подожду этого в реальности. Он должен был быть сдержанным. Образцом для подражания, вселять уверенность и быть непоколебимым в собственных убеждениях, не отдавать разум воле прихотей, но в итоге теперь уже он целовал тонкую кожу, собирая губами едва заметные в тусклом ночном свете веснушки. И как цветы срывал откровенные вздохи. Вёл губами под линией челюсти, по горлу, следовал за нервными движениями кадыка. Пальцы, всё ещё лежащие у него на шее и чуть спустившие ворот сутаны, переставали просто гладить — постепенно они начинали впиваться в плоть ногтями, царапая. Словно именно так Тарталья просил не заканчивать приятный сон. Но его стоило остановить. Просто потому что с каждой проходящей секундой Чжун Ли ощущал всё большую потерю контроля и всё сильнее растущее желание забрать Тарталью с собой. Так, чтобы никто не вспомнил о нём и не пытался даже искать. Оттого он наклонил его голову к себе и запечатлел ещё один поцелуй у него на лбу. Насылая мягкую, но непобедимую сонливость. Отстранившись, увидел, как пелена покрывает только было светящиеся глаза. И поймал обмякшего Тарталью в объятия, позволяя ему устроиться на кровати и прижимая его к себе, почти что баюкая. Конечно же, под разочарованное ворчание алчности в собственной голове. — У Вас сердце так бьётся, — невнятно прошептал Тарталья, прижимаясь ухом к его груди и шумно вдыхая. Чжун Ли безмолвно кивнул — и правда, его сердце стучало чересчур уж взволнованно и горячо. Он практически забыл, что оно способно на такое. — Спите, — ответил он вслух, зарываясь пальцами в рыжие пряди и гладя. — Сегодня Вас вновь не побеспокоят кошмары. — Да, я вспомнил, как с ними справляться, — Тарталья потёрся щекой о его сутану и чуть приподнял голову, глядя прямо в лицо. — Они тоже, оказывается, могут бояться, знаете? А я могу их пугать. Мне ещё Скирк об этом рассказывала, а я, как дурак, забыл. — Не злитесь на себя за это, людская память — слишком сложная вещь, — Чжун Ли продолжал мерно гладить его, невольно считая его вздохи и запоминая ощущение его тепла. — Этот сон я запомню, — пообещал Тарталья, закрывая глаза и опуская голову, вновь кладя её ему на грудь и слушая его сердцебиение. — Надеюсь, — искренне прошептал Чжун Ли. Он тоже запомнит. В конце концов, он не собирался избавляться от жжения из-за оставленных ногтями под линией его волос царапин. Ещё одна маленькая прихоть в огромном котле его желания. Вскоре дыхание Тартальи стало мерным и глубоким. На этот раз до самого утра, без неожиданных пробуждений. Помедлив, Чжун Ли всё же склонился и оставил на его макушке ещё один поцелуй, борясь с желанием остаться и держать в руках ослабшее тело всю последующую вечность. Бросив взгляд на тёмную, холодную комнату, подумал: когда настанет время, Тарталья не сможет предпочесть это мрачное и пустое место ему, не так ли?

***

Это не было чем-то неожиданным. Вполне закономерный исход, если судить предельно честно и попытаться отключить смущение и стыд. Те слишком ярко красили его щёки, стоило лишь подумать о произошедшем… «сне». И, возможно, он мог бы справиться с собственным откровением легче и лучше, однако присутствовала одна деталь, не дающая ему покоя и крепче убеждающая его в том, что он окончательно свихнулся. От его постели пахло Чжун Ли. От его одежды для сна пахло Чжун Ли, и этот же запах исходил от его рук. Слишком откровенно и заметно, чтобы он мог малодушно подумать, что просто как-то принёс это после вчерашнего сна в церкви. Тарталья мог бы смириться со столь яркой картинкой от собственного воображения, но если вдруг окажется, что на деле он и не спал в тот момент, когда нагло касался губами чужой кожи, а пальцами щупал лихорадочный пульс на шее, то… То что? Опять же, он умел разделять условную реальность и свои галлюцинации. Всё поддавалось какой-никакой логике, и в предельно логичном мире вежливые священники из церквей Властелина Камня не умеют взламывать замки и под покровом ночи проникать в дома к кому-то, с кем хотели быть «бережным». Очень простой мир с очень понятными правилами. Тем более, что никаких следов взлома не было, иначе бы Тарталья узнал об этом ещё до того, как продрал бы со сна глаза. Потому что мать заметила бы, выйдя проверить свою небольшую цветочную клумбу за домом. Но поскольку крика не было, как и подозрительных перешёптываний и переворачивания всего дома в поисках хоть какой-нибудь пропажи, Тарталья делал вывод, что замок был в полном порядке. Конечно, очень интриговала идея, будто Чжун Ли мог быть раскаявшимся во всех прегрешениях вором-домушником, но… звучало ещё более нереалистично, чем то, что он попросту возник в комнате Тартальи из воздуха. Ведь существуют же в тенях твари, а из пламени свечей рождаются огненные бабочки. Отчего же и святой отец Чжун Ли не способен на некоторые не совсем очевидные и поддающиеся «логике мира» действия? На самом деле, это мир сходил с ума, а не Тарталья? — Аякс. Он сморгнул размышления и оглянулся. Тоня, уже одетая в школьную форму, выглядывала из коридора. Выключив воду и поставив тарелку сушиться, спросил: — Что такое? — Просто… — она бросила взгляд в сторону входной двери, откуда доносилась возбуждённая возня младших и, всё-таки, юркнула на кухню, не забыв прикрыть дверь. — Мы так и не поговорили… — А, — выдал Тарталья, ощутив лёгкий укол вины от того, что и правда забыл о брошенном тогда обещании. Проблема теперь была в том, что ему не нужна была помощь Тони — все воспоминания ему не из милосердия вернул Дотторе. Невольно пришлось встряхнуться от мерзких мурашек, пробежавшихся по спине. — Всё уже в порядке, не переживай. — Но вчера ты пропал, — до шёпота понизила голос Тоня, быстро подбираясь к нему ещё ближе и хватая за руку. Как если бы всерьёз думала, что он решит сбежать после этих её слов. — И ты не был у своего друга, иначе бы он тоже тебя не искал! — Я гулял на другом конце города, — дёрнул плечом Тарталья, возвращаясь к мытью тарелок. Всё равно чувствуя, как висок ему прожигает недоверчивый взгляд сестры. Ровно на секунду он задумался над тем, а не рассказать ли правду? Тоня и так знает, что он знаком со священником из другой церкви, так что никакого особо разрушительного эффекта не последует. По крайней мере, мгновенного. Это скорее будет проверкой — взорвётся ли в колбе смесь от ещё одной капли вещества? Если и да, то через какой промежуток времени? — Мне нужно было побыть одному и я побыл, — добавил он немного жестче, чем намеревался. Вероятно, всему виной раздражение, успевшее на удивление стремительно скопиться, пока он молчал. Тоня всё ещё не выглядела убеждённой, и её подозрительный взгляд оказался брошенной в бензиновую лужу спичкой. Тарталья резко выключил воду, перевернул ладони вверх, сжал кулаки и показал запястья Тоне. Та замерла на мгновение, не понимая, и он, треща голосом от злости, объяснил: — Не резался, не вешался, не травился. Просто гулял. Хватит. — Я… — Тоня отшатнулась с непонятным, но почему-то неприятным и отдавшимся тяжестью в сердце выражением лица. Поджав губы, она выдавила. — Я просто беспокоилась… — Да, все обо мне беспокоятся, — бросил Тарталья, возвращаясь к мытью тарелок и ловя себя на желании бросить одну из тарелок в стену. Сдержался и, плохо смыв мыло, грубо сунул её в сушку. — Но я не собираюсь умирать или типа того. Молчание затянулось, а тишина нарушалась вновь побежавшей из крана водой. Тоня сделала дрожащий вдох и неожиданно кратко ответила: — Ладно. И в этом «ладно» Тарталья впервые услышал что-то горькое, похожее на воду из самого солёного моря. Он посмотрел в ответ, и увидел это — блеск обиды и ответного раздражения в голубых глазах. Сглотнув, Тоня развернулась и поспешно покинула кухню. Или попросту сбежала. Раскаяние настигло его, когда она уже шмыгнула в коридор, а входная дверь захлопнулась, приглушив и голоса отца с младшими. Тарталья взъерошил собственные волосы, жмуря глаза в мгновении стыда и разочарования. Вода продолжала шуметь и он молча уставился на неё. Испытывая странное желание повернуть кран в сторону кипятка. Отбросив идею так, словно та была склизким комком грязи, он закончил с посудой. Ещё раз ополоснув немного мыльную тарелку. — Я гулять, — громко сказал он, закончив и обуваясь в прихожей. Из глубины дома донеслось от матери: — Не до поздна! Поджав губы, Тарталья закрыл дверь, отчего-то лишь в последнюю секунду не хлопнув ею. Краткое, но написанное в искреннем раздражении, сообщение улетело в переписку Скарамушу. Только Тарталья уже не был так уверен, что будет хорошей идеей заявляться на порог церкви с внутренним состоянием, напоминающим готовящийся к извержению вулкан. Некая злоба раскалённым ядром жглась внутри, и он понятия не имел, как её вытащить. Всё было в порядке, а затем всё как по щелчку испортилось. Дело в том, что ему просто хотелось остаться в том сновидении, где в тишине и полумраке нет ничего, кроме тепла и ласки? Как после этого ему в принципе можно смотреть в глаза Чжун Ли? Он не был особо сведущ в необходимых ритуалах несущих учения Властелина Камня, однако даже Её Величество порицала то, где не было ничего, кроме похоти. Любовь не должна была состоять только из «жажды телесного», а Тарталья по итогу зашёл дальше. Пусть и в собственном воображении, а соблазнил служителя Бога, причем даже не того, учению которого пытался следовать. Всё ещё был высок шанс, что всё дело в его воображении. Да, Чжун Ли признался в чём-то сокровенном, выделил Тарталью как кого-то особенного для себя, только вот его слова не значат нечто, вроде «любви» и тем более такой близости, верно же? Это Тарталья себе мог выдумать, растерянный и, в то же время, окрылённый двусмысленным признанием. А теперь пришло осознание. Он мог ошибаться, вновь заблуждаться, вновь нафантазировать несуществующих вещей. Не обязательно же всем его галлюцинациям быть визуальными, ради разнообразия можно и какие-нибудь такие, чтобы мозг от стыда и страха ошибиться горел. Он потёр глаза, чувствуя, как голову начинает в самом деле припекать. Не из-за мыслей, виновато было недавно взошедшее солнце. В итоге он замедлял шаг до тех пор, пока не остановился вовсе. За заборами, в частных дворах, уже раздавался шум утренней рутины, людские голоса, собачий лай откуда-то издалека… У него же есть возможность просто спросить у Чжун Ли? Он же может уточнить. Немного неловко станет, но это не он же выбирал весьма двусмысленные выражения, так что это Тарталью ввели в заблуждение, а не он сам виноват. Почему-то мысль показалась неподъёмной и будто бы слегка чужеродной, непривычной, однако всё равно различить её у него удалось. С чуть большим воодушевлением он продолжил идти. Правда к раскалённому шару злобы в груди прибавилась порхающая бабочками в животе тревога. Когда до холма оставалось чуть меньше половины пути, по левое плечо возник Скарамуш. Молча, слегка даже осуждающе и так, словно они заранее сговорились тут встретиться. Тарталья сделал ещё шагов десять, прежде чем спросил: — Ты теперь поэтому просил предупреждать? Чтобы следить за мной? — Да, — кратко отозвался Скарамуш, оглядывая улицу с напускной уверенностью. Тарталья злобно сощурил глаза и зашипел: — Нянька моя что ли? — Ты не платишь мне, поэтому считай, что я благородный сталкер, — огрызнулся Скарамуш, резко обернувшись и вперившись в него не менее злобным взглядом. Тарталья уже открыл было рот для чего-то грубого и, скорее даже, оскорбительного, но вдруг вспомнил дрожащий голос Тони, и проглотил колкость. Вместо неё ограничиваясь более безобидным, однако не лишённым открытого недовольства: — Мне не нужен надзор. — Считай, что мне очень любопытна твоя личная жизнь, — а вот у Скарамуша лишней сдержанности не находилось, и по взгляду было видно — в гробу он видел «личную жизнь» Тартальи. Так что тот, хоть и хмуро, но кивнул. Он не будет возникать, если Скарамуш не начнёт играть в сыщика на ровном месте. Разговоры с Чжун Ли — определённо не для чужих ушей. Вновь вспышкой пробежало воспоминание о ночи, и Тарталья поспешно потёр загоревшиеся щёки, ускоряя шаг. За что получил раздражённое шипение из-за спины поспевающего за ним Скарамуша. Остановился лишь на середине холма в попытке отдышаться после столь неожиданной пробежки. — Ты это так пытался от меня свинтить? — хрипло спросил Скарамуш, пихая Тарталью в плечо. Удар был несильным, однако достаточным, чтобы Тарталья завалился на бок и едва не плюхнулся на траву. — Нет, просто спешил, — ответил он, с трудом выпрямляясь и запрокидывая голову к на удивление чистому сегодня небу. Вот бы и в его голове было столь ясно. До дверей церкви оставалось совсем чуть-чуть, а ему так и не удалось разобрать тот мысленный бардак, с каким он проснулся. В каком-то смысле он надеялся, что всё получится само по себе и ему не придётся взвешивать каждое слово. И всё равно тревога искажала его представления о предстоящем разговоре, превращая его если не в дуэль, то в настоящий экзамен. Будто Чжун Ли собирался проверять его знания по чему-то, вроде всех семи учений вместе взятых. Не удивительно, что от подобных размышлений его рука чуть дрожала, зависнув над ручкой двери. У него было меньше секунды, прежде чем зевающий позади него Скарамуш заметил бы заминку, так что выбор был невелик. И он распахнул двери. Конечно же, ничего ужасающего в то же мгновение не произошло — лишь его сердце совершило истеричный кульбит. После чего он увидел фигуру у алтаря. Слишком уж маленькую и тонкую, особенно на фоне вечно внушительной статуи дракона. Ху Тао обернулась к ним, резко замерев рукой над свечкой. И в утреннем мягком свете отчётливо было видно, как её плечи дрогнули, затем опускаясь. Тем не менее, она с улыбкой сказала: — Доброе утро. Теперь вместе с другом на службы ходить будешь? — Вот ещё, — мигом огрызнулся Скарамуш так, словно его лично оскорбило её шутливое предположение. Тарталья же, делая шаг вперёд, мельком огляделся, ожидая увидеть хотя бы намёк на присутствие ещё одного человека. Однако зал оказался пуст и тих. Только ровное пламя свечей около алтаря создавало впечатление какого-то присутствия. На каком-то странном и непонятном, подсознательном уровне Тарталья понял — Чжун Ли нет в церкви. Это же одновременно и скинуло с него оковы приближающегося «серьёзного» разговора, и тревожной волной омыло его с головы до ног от одного шального предположения — на самом деле, всё это время в церкви была лишь одна священнослужительница, и никакого наставника за ней не стояло. — А где другой священник? Тарталья не смог сдержать вздоха облегчения. Мысленно поблагодарив Скарамуша за своевременный вопрос, он взглянул на уже шедшую к ним Ху Тао. Та очень выразительно скривила лицо в показательном возмущении. — Хоть бы сделали вид, что пришли ради моей чудесной компании, — закатила она глаза, но что-то было не так. Тарталья невольно задержался взглядом на её руках, чересчур крепко сцепленных на животе. Примечая слегка содранную на больших пальцах, прямо у ногтей, кожу. — Прости, — сказал он, пытаясь улыбнуться с как можно более убедительным дружелюбием. — Сегодня все дела на тебе, получается? — Вроде того, — повела плечом Ху Тао, на миг уводя взгляд в сторону и утыкаясь им в стеллаж с молитвенниками. Нервно постучав пальцем по тыльной стороне руки, осторожно спросила. — Когда Вы шли сюда, то не видели святого отца? Значит, он не ошибся. Тревога, впрочем, никуда не делась, лишь усилилась — с чего он в принципе взял, что Чжун Ли здесь нет? Пока что он затолкнул подобные мысли как можно глубже, после разберётся с подозрениями. — Нет, — Скарамуш ответил за него, сохраняя недовольство от всей это ситуации — зачем только увязался следом, если его так раздражает сам факт нахождения в стенах церкви? Ху Тао заметно померкла от его категоричного ответа, теперь хмурясь в сомнениях. — Он… пропал? — выдавил Тарталья, сам не веря собственному предположению. Скорее небо ещё раз упадёт, чем Чжун Ли «исчезнет». Видимо, Ху Тао была с ним согласна, поскольку просто помотала головой, без заминки на раздумья. — Нет, я просто не знаю, где он, — её взгляд забегал по стене, а затем вернулся к ним. Ещё мгновение растерянность блестела в её взгляде, а после пропала за привычным весельем. Только, в этот раз, очевидно-фальшивым. И совершенно внезапно и неожиданно выдала, так, будто это было лучшим вариантом продолжения их разговора: — Вы завтракали? — Нет, — Скарамуш опять отреагировал первее. Возможно потому, что он решил плыть по течению. Тарталья таким, к сожалению, пока похвастаться не мог и запоздало пожал плечами. Он-то ел, просто уже отказываться стало как-то странно и неловко. Тем более, что Ху Тао смотрела на него этим взглядом с искусственным воодушевлением. — Я тоже ещё пока нет, так что давайте поедим вместе, — подхватила она и, получив от них по кивку, бодро развернулась и зашагала к двери из зала. Когда и они поплелись за ней, она вновь неожиданно сказала. — Давайте только на улице, сегодня грозы, наконец, не должно быть. Тарталья не был бы в этом так уверен, однако промолчал, кивая ещё раз. В небольшом сумбуре, так, будто они куда-то спешили, Ху Тао вытащила из комнаты, где он вчера спал, пару пледов и всучила им, затем отправив расстилать на улицу. При этом продолжая поддерживать весёлый вид. Оказывается, тревога может быть столь… яркой. На небе всё также не было ни единого облачка. Утреннее солнце, ослепительное и мягкое, не успело высушить траву, так что пледы постелили друг на друга, прямо за углом церкви. Верхушку холма будто бы намеренно кто-то раскатал в ровную, без единого намёка на наклон, поляну. — Ничего не хочу сказать, но… — плюхнувшийся на пледы Скарамуш достал телефон и выразительно взглянул на время. — Всего полдевятого, а священник уже в загуле. — Не неси херню, — огрызнулся Тарталья, усаживаясь рядом с ним и старательно игнорируя новый вихрь тревоги, закружившийся в животе. — Вряд ли бы она так нервничала из-за того, что тот ушёл какие-то пару часов назад. Мне кажется, она не видела его со вчера, — продолжил Скарамуш и, как желая добить, фыркнул. — А рядом с церковью можно ругаться или если вне стен, то можно ещё и грешить? — Я же попросил тебя! — уже откровенно злее рявкнул Тарталья. В ответ встретил скептичный взгляд совершенно невпечатлённого Скарамуша и добавил тише, хоть и с едкостью. — У тебя талант из себя выводить. — Ага, — закатил глаза Скарамуш, теперь пялясь в свой телефон. Спустя мгновение, прошептал. — Наследственное, видимо. — Ссоритесь? — Ху Тао выпорхнула из-за угла с тарелкой, на которой еда лежала смешанной горкой. Среди маленьких рисовых шариков и хлеба легко виднелись вчерашние грибы с зеленью и помидорами. — Нет, — буркнул Тарталья и отсел чуть в сторону, освобождая место на пледах. Взгляд Скарамуша стал крайней скептичным, как только тарелка с едой оказалась в центре их импровизированного треугольника. — Всегда мечтал украсть у священника вегетарианский завтрак, — таки не сдержался он. Без единой толики жалости Тарталья пнул его по попавшемуся под ногу бедру, и Скарамуш вновь зашипел рассерженной кошкой. — Что?! Нет, правда, вам мясо есть нельзя? — Можно, — легко пожала плечами Ху Тао, первой забирая с тарелки одну из пампушек. — Но знаю, что в некоторых монастырях в горах Ли Юэ, отказ от животной пищи — часть духовного совершенствования. — Это обязательная штука? — Скарамуш спросил это с таким чувством, будто сам собирался податься в горный монастырь. Тарталья непонимающе покосился на него и тоже сунул в рот рисовую пампушку, спустя секунду жалея об этом — она оказалась вязкой и, как ириска, неприятно липла к зубам. А у него было не настолько плохое настроение, чтобы начать ковыряться в зубах при Ху Тао, так что рис отплеплять пришлось при помощи языка. Что нельзя было назвать очень эффективным способом. — Я не проходила, — Ху Тао вздохнула, как в насмешку беря ещё один такой рисовый шарик. Скарамуш тоже не сдержался, заворачивая в лист салата грибы. — Меня заставили учить мондштадские обычаи, святой отец слишком уж спешил сюда. — Пофему? — невнятно выдавил Тарталья, с трудом справляясь с пампушкой и зарекаясь пытаться есть её ещё раз. С искрами смеха во взгляде Ху Тао глянула на него и, по виду, вслух сказала совсем другое, нежели то, что действительно хотела. И нечто подсказывало Тарталье — молчание её было к лучшему. По крайней мере, для него уж точно. — Не уверена, — как будто бы и не солгала даже. — Он что-то говорил о спокойствии или вроде того, но, мне кажется, ему просто надоело в Ли Юэ. — Да ну? — недоверчиво выгнул бровь Тарталья, кое-как справившись с остатками риса на зубах и спешно прибирая к рукам сразу несколько грибных рулетиков из салата. — Мне казалось, что он его обожает… Ему определённо не чудился же тот тёплый, ласковый свет в золоте глаз, стоило Чжун Ли вновь заговорить о высоких скалах, оживлённой Гавани и далёких и совершенно незнакомых традициях. Ху Тао фыркнула, просто кивая: — Ещё бы, он влюблён в Ли Юэ, — она в задумчивости принялась переминать пальцами рисовый шарик, делая его и так не самую круглую поверхность полностью неровной. — Он говорить о нём готов часами, и даже то, что я буквально оттуда же родом, не спасло меня от лекций, но… Мне кажется, что он и правда мог утомиться. Хотя, не знаю, пытаться лезть ему в голову бесполезно. Она замолчала и выразительно взглянула на Тарталью. — Это совет. Серьёзно, не пытайся его понять, это плохая идея, скорее напугаешься, чем поймёшь. Неловкость прокралась мурашками вверх по шее. Тарталья отчего-то ощутил себя так, словно его поймали за каким-то непристойным делом, хотя он в этот момент только начал жевать. Отогнав странное чувство, медленно кивнул. — Все священники такие таинственные, или ваш особенный? — напомнил о себе Скарамуш, дохрустывая салатным листом. Зачем только ворчал про «вегетарианство»? — Особенный, — незамедлительно и с удивительно твёрдой уверенностью ответила Ху Тао, после чуть хмурясь. — А ты что, в церковь не ходишь? — Не ходит. Он что-то вроде атеиста, — Тарталья сказал это прежде, чем Скарамуш успел закатить глаза. Зато то непонятное чувство отступило полностью, возвращая ему ощущение хоть какого-то спокойствия. Пару мгновений Ху Тао глядела на него, хлопая глазами, а затем перевела взгляд на Скарамуша и… попыталась проглотить смешок. Неудачно, поскольку его услышали примерно все, и Скарамуш всё же закатил глаза, в этот раз с ещё большим возмущением, чем до этого. — Лучше заткнитесь, — огрызнулся он, однако, конечно же, такое вряд ли могло остановить ту, у которой глаза уже загорелись любопытством. — Нет-нет, погоди-и-и, — протянула Ху Тао, подсаживаясь ближе и заискивающе всматриваясь в его лицо. Скарамуш только скривился и попробовал убраться на самый край пледа. — Совсем-совсем не веришь? А почему? — А ты почему веришь, что аж в церковники пошла? — ощерился Скарамуш, теперь ещё больше напоминая вечнозлобную бродячую кошку, на чью территорию неосторожно заступили. — Что, Архонтов видела вживую, чтобы так верить в них? Ху Тао ещё секунду пялилась на него, распахнув глаза. С её губ слетел уже открытый смешок, затем ещё один, и ещё, и ещё, пока их череда не переросла в настоящий, громкий хохот. Настолько внезапный и полный искреннего, безудержного веселья, что даже Скарамуш замер в непонимании, растеряв весь свой боевой и готовый к идеологическому столкновению вид. Её смех длился долго. Постепенно затихая и иногда вновь нарастая, когда она вновь смотрела на Скарамуша. Тот успел отпустить удивление и сидел, недовольно нахохлившись. — Забавно, — выдохнула, наконец, Ху Тао, хоть и со всё теми же смешинками в голосе. Отдышавшись, она продолжила. — А если и видела? Тарталья замер от того, насколько этот вопрос звучал утверждением. На миг он воспринял его всерьёз, подумав о спускающемся из кружащихся вокруг высоких гор облаков драконе с янтарём вместо глаз… А затем Скарамуш вернул его в реальность. Или пародию на неё. — Потому и пошла? — он даже не попытался сделать вид, что удивился её словам. Как будто бы только их на деле и ждал. — Нет, — качнула головой Ху Тао. Вспомнила о рисовом шарике, который и вовсе превратился в месиво во время её смеха, и неловко закинула его по частям в рот. Удивительно-быстро прожевав его, сказала. — Не планировала. Просто выбора особо не было. Мне нужен был опекун, и отец Чжун Ли проявил… великодушие. Почему-то последнее она сказала с ноткой отчётливого сомнения. В неуверенности Тарталья прокатил рвущийся наружу вопрос по языку и решил промолчать. Отчасти надеясь, что за него спросит Скарамуш, но тот либо не услышал, либо решил проигнорировать момент. — Чему вообще монахинь обучают? — вместо этого он решил сменить тему, и Тарталья недовольно увёл взгляд в сторону. Наконец замечая, что с холма открывался неплохой вид на просыпающийся город. Не как на ладони — для этого нужен был бы холм повыше, — но достаточно, чтобы взгляд замер на рядах из домов и улиц, по которым постепенно текли что машины, что люди. — Мне кажется, или я уже поправляла тебя? Не «монахинь», а «священнослужительниц», — слегка возмутилась Ху Тао, на что Скарамуш лишь отмахнулся. Очевидно, спросил он больше для виду. Хотя не отличался любовью к праздным и «бесполезным», на его взгляд, разговорам. Кинув на него ещё один подозрительный взгляд, Тарталья сделал мысленную пометку после как-нибудь да выпытать, а что, собственно, происходит. К его недовольству, он вряд ли мог догадаться без прямой подсказки со стороны Скарамуша. Да, они знают друг друга достаточно давно, и могло показаться, что всё как обычно, если бы не подобные непонятные и выбивающиеся из стандартного поведения мелочи. Почему-то такое начинало раздражать. С другой же стороны, Скарамуш действовал на нервы не сильнее, чем во всё прочее время. Просто что-то было не так. И это подпитывало тот клубок тревоги, который в Тарталье рос едва ли не постоянно из-за вороха иных и совершенно не связанных конкретно со Скарамушем вещей. Правда со вчерашнего дня казалось, что этот самый клубок стал немного меньше и чуть менее ярким. Что в свою очередь тоже могло послужить причиной для натяжения нервов. Это превращалось в порочный круг без начала, конца и понятия, как же его разорвать. Опять мысли начинали напоминать тяжёлые, несущие в себе целую бурю тучи. Он уже практически не вслушивался в чужой разговор, где на целый поток щебетания Ху Тао приходилось одно короткое и, чаще всего, почти грубое слово Скарамуша. То ли его утомили разговоры, то ли разморило солнце, но, судя по всему, в попытках избавиться от грузных размышлений он провалился в дрёму, незаметно для самого себя развалившись на пледах. Очнулся внезапно, как резко вспомнив о чём-то. Осознание тут же ускользнуло от него, словно появилось лишь для того, чтобы он открыл глаза. Солнце взобралось по небу гораздо выше, чем он помнил. Уже практически наступил полдень, и, в отличие от его головы, бескрайняя синева над ним оставалась всё такой же чистой, как и ранним утром. — Доброе утро, — раздался сбоку шёпот Ху Тао. Тарталья заморгал, приходя в себя окончательно, и повернул голову. Видя, что сморило не только его — Скарамуш лежал, закрыв предплечьем глаза и мерно дыша. — Его утомил твой рассказ про церковь? — чуть сипло спросил Тарталья, садясь и потягиваясь. И чувствуя, что джинсы на икрах всё же промокли от росы. — Нет, это, видимо, ты утомился от этого, а он просто устал, — Ху Тао ответила совершенно беспечно, без единого намёка на обиду или раздражение за пренебрежение. Тарталья чуть виновато взглянул на неё, однако почти сразу забыл об извинениях. На коленях у Ху Тао откуда-то взялось несколько сложенных из бумаги фигурок. Птицы, лягушки, даже одна маленькая и кривоватая, но легко узнаваемая лошадка. — Развлекаешься? — спросил он спустя пару мгновений, наблюдая, как из бумаги под аккуратными пальцами Ху Тао появляется цветок. Та усмехнулась и пожала плечами. — Тренируюсь. В начале июня будет же праздник, помнишь? — она взглянула на нахмурившегося Тарталью и подсказала. — Фестиваль Ветряных цветов. — А, это, — он знал, но отчего-то забыл. Или не придавал значения. Большая часть праздников означала очередную суматоху под началом Панталоне, так что его шансы нормально погулять на самом фестивале могли стремиться к нулю. А это не вдохновляло. — И что будете делать? — Местные дети хотят участвовать, предложили поставить пару прилавков и продавать украшения и игрушки из ротанга, — Ху Тао протянула ему только что сделанный бумажный цветок. Недолго думая, он взял его и, повертев в руках, сказал: — Я подумал о венках из бумажных цветов. — Почему бы и нет, — пожала плечами Ху Тао, забирая цветок и присматриваясь к нему в поисках каких-нибудь изъянов. Тарталья помолчал, бросил взгляд на дремлющего Скарамуша, поджал губы и тихо спросил то, что, вдобавок, потихоньку грызло его интересом: — Ты не считаешь святого отца великодушным? — Наоборот, — сразу же ответила Ху Тао, ни разу не смутившись. Зато смутился Тарталья — неужели его желание спросить об этом было настолько очевидным? Насколько же тогда его интерес к Чжун Ли заметен в принципе, если даже такого он скрыть не в состоянии? Жаркий стыд принялся красться по шее вверх, и Тарталья слишком поспешно, в попытке отвлечься, продолжил разговор. Хотя, вероятно, после столь краткого ответа стоило бы заткнуться. — Мне показалось, что сомневаешься. И прикусил язык, когда Ху Тао тихо вздохнула. Не раздражённо — он знает, как звучит раздражение в чужом дыхании, — и не устало. Будто бы немного… обречённо. Она повертела в пальцах начало новой бумажной фигурки, пока ещё чудной и непонятной, и сказала: — Я не говорю, что он лишён великодушия. Я хотела сказать, что он помог мне точно не из-за него, — на миг она бросила на Тарталью сквозящий лёгким осуждением взгляд. Как если бы и правда злилась, что он заметил её неискренность. Она вернулась к собиранию бумажной фигурки. — Ты ещё говорила, что он не добрый. — Было дело, — пробормотала она без энтузиазма, начиная хмуриться. Поджимая губы и заканчивая складывать бумажного, как оказалось, журавлика, она отложила его в сторону и посмотрела на Тарталью открыто. — Между вами что-то происходит, и не моё дело, что именно, но я ведь имею право переживать, правда же? Тревога, злость и растерянность всколыхнулись в нём волной и погребли под собой всю былую расслабленность. Напряжение будто бы натянуло струнами все мышцы в его теле, и он проговорил, слыша отзвук ледяного ветра в собственном голосе: — Ты меня пытаешься прогнать? — Ни за что, — и всего лишь одна её лёгкая усмешка стёрла в пыль весь его враждебный настрой. Наконец, чувства обрели хоть какую-то осмысленность — он в самом деле разозлился от идеи того, что Ху Тао может его не одобрять. И ведь речь о его весьма странных и становящихся слишком близкими отношениях со священником. Она должна не одобрять. По всем законам логики. Вновь сомнение — точно ли он не спит. — Тогда что? — он чуть встряхнул головой, обещая себе подумать обо всём чуть позже. — Просто… как думаешь, почему он с тобой такой? — Ху Тао вновь посмотрела на только что созданного ею бумажного журавлика. Тарталья не успел как следует осознать её вопрос, как она продолжила. — То есть, я имею в виду… Сначала я думала, что он меня просто пожалел. Потом я решила, что он всего лишь сочувствовал Ян Фей, ведь это она просила его помочь мне и всё в этом роде, но затем… Она протяжно и едва слышно выдохнула, чуть сминая в пальцах несчастного журавлика. Тарталья мог лишь наблюдать, со своей стороны боясь впустить в собственную голову любую мысль. Иначе ему не избавиться от страха и тревоги. — Вероятно, он хотел что-то взамен. И я даже не уверена, что именно, но, видимо, я это отдала? — она проговорила это неуверенно, словно подобное ей пришло в голову совсем недавно и она не успела как следует обдумать такое откровение. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая шелестом ветра по траве да всё таким же мерным дыханием беспробудно спящего Скарамуша, а затем Тарталья сказал: — Ему могло быть просто любопытно? — Чего? — он ещё никогда не видел, чтобы задумчивость столь резко обращалась искренним удивлением. Причём громким. Приложив палец к губам и напомнив про чуть заворчавшего Скарамуша, Тарталья объяснил: — Я как-то спрашивал у него, почему он стал священником, — он сделал выразительный взгляд. — Из любопытства. Прижавшая пальцы ко рту Ху Тао молча вскинула брови, потом нахмурилась, сощурилась и покачала головой. Впрочем, шепча: — Будто бы даже имеет смысл… Она усмехнулась и оставила в покое бумажного журавлика, устраивая его в короткий ряд к остальным бумажным фигуркам. Наконец и в голове вновь воцарился вряд ли продолжительный, но мир, и Тарталья глубоко вдохнул свежего воздуха. Запоздало думая о том, что под разгулявшимся солнцем можно и обгореть, что грозило беспечно спящему Скарамушу. Ему не удалось воплотить намерение в жизнь и нарушить чужой сон. Всё его внимание внезапно сконцентрировалось на сжавшуюся в кулак руку Ху Тао. Та сжала его с силой, а после, медленно и аккуратно, раскрыла, являя… бабочку. Трепетные, полные яркого, тёплого пламени крылья дрогнули под лёгким ветром. Огонь сплетался нечёткими и непостоянными узорами в мембране, обращаясь то кругами, то кружевом, то цветами. Перебирая тонкими лапками, бабочка перебралась на палец Ху Тао, даже не пытаясь взлететь. А та просто наблюдала за бабочкой, после взглянув на Тарталью. — Что? — спросила она с явным лукавством в голосе. Несколько мгновений Тарталья всерьёз думал спросить об увиденном, однако в итоге лишь качнул головой. — Ничего. Бабочка и правда была огненной.Чудилось, что ещё немного, и она попросту сгорит, не оставив после себя даже пепла. Будет лишь воспоминание о небольшой, яркой вспышке, с какой она и сгинет. Но она продолжала полыхать крыльями и сидеть на пальце Ху Тао. Вероятно потому, что на самом деле пылала она лишь в глазах самого Тартальи. Его предположение как бы подтвердилось — он не ощутил боли, когда Ху Тао протянула ему руку и он, особо даже не задумываясь, ответил. Бабочка легко перебралась уже на его палец, невесомая и источающая безопасный жар. Словно была маленькой каплей солнца. А затем она вспорхнула и рассыпалась искрами на фоне безоблачного неба. — Я буду рада, если ты останешься, — тихо прошептала Ху Тао. Спустя секунду добавила уже менее уверенно. — Но если ты решишь сбежать, то не говори отцу Чжун Ли об этом нашем разговоре, ладно? — Почему ты не против? — всё же спросил Тарталья, отрывая взгляд от того места, где ещё секунду назад рассыпалась огненная бабочка. Будто всё было нормально и именно так и должно было быть с самого начала. Увидев озадаченность в чужом взгляде, он объяснил. — Я не воспринимаю отца Чжун Ли как наставника или вроде того… Голос предательски дрогнул от неловкости, но ему удалось закончить мысль. Ху Тао моргнула, и на её лице расплылась опасная в своей игривости улыбка. Какое-то мгновение Тарталья всерьёз рассматривал вариант встать и скрыться с её глаз. После уже было поздно — с видом профессионального заговорщика Ху Тао прошептала ему на ухо так тихо, что сам Тарталья с трудом услышал: — Ни я, ни тем более отец Чжун Ли не давали обета безбрачия, — она отстранилась и похлопала Тарталью по плечу, довольно щуря глаза. — Не переживай. Ты не склоняешь слугу Архонта к нарушению религиозных законов. Тарталья весь сжался, силясь подавить ту волну обжигающего и заставляющего кипяток бежать по венам стыда. Получалось паршиво, поскольку слишком уж быстро он ощутил подступающий жар к собственному лицу. Ху Тао же, судя по хитрому и невероятно самодовольному лицу, была полностью удовлетворена его молчаливой реакцией. — Что-то пить захотелось… — хрипяще прошелестел Тарталья, отводя взгляд в сторону и делая вид, что ищет хоть какой-то намёк на бутылку. Той, конечно же, не было. От их импровизированного пикника осталась лишь пустая тарелка. — Даже если чая украдёшь, то на тебя не обидятся, — фыркнула Ху Тао весело и резко замолчала — слишком уж громко получилось. Отчего-то Тарталья вдруг подумал, что Скарамуш уже давно проснулся и просто притворяется, чтобы не участвовать в их глупом, по исключительно его мнению, разговоре. Или же подслушивал. Не только же умение раздражать у него должно было передаться от мисс Яэ. Примерно такими мыслями Тарталья старался потушить бушующее в нём смущение. Эффект примерно такой же, как тушить лесной пожар при помощи всего одной бутылки воды. Вспомнив о своей отговорке, он поспешил убраться с пледов. Ху Тао даже не пыталась его остановить, опять вернувшись к созданию бумажных фигурок. В её руках появился ещё один журавлик, когда Тарталья уже заворачивал за угол. Внутри церкви, на удивление, оказалось прохладнее. Или же он попросту успел слишком сильно нагреться под солнцем. Стоявшая внутри тишина чудилась всеобъемлющей, но не давящей, словно в каждом углу и вдоль стен лежал толстый слой пуха, впитывающий любые звуки что снаружи, что изнутри. Собственные торопливые шаги создавали звук, какой легко было бы перебить даже самым тихим шёпотом. Ничего необычного — церковь до сих пор оставалась пуста, в этом и вся причина. По крайней мере, Тарталья пытался убедить себя в этом. Искать постоянный подвох или очередной морок чересчур уж утомляло. С другой же стороны, если подвох и правда существует, а в углу лежит не поглощающий шум пух, а затаившаяся тварь, то ему стоило бы перестать убеждать себя в обратном, не так ли? Он уже не совсем понимал. Ещё и в голове вилось настойчивое и потому раздражающее ощущение словно бы осознанной полудрёмы. Застыл безвольным телом на невидимой границе между поверхностью и бесконечной глубиной, и ни вынырнуть, ни занырнуть глубже. Лишь дрейфовать дальше, видя полусны в реальности. Насколько правдиво всё то, что случилось за прошедшие несколько недель? Насколько реальны слова Ху Тао, которые она сказала ему буквально пару минут назад? Если это отголосок грядущего глубокого сна, то нет причин для беспокойства — в это мгновение море по колено и страха не существует. Если же, наоборот, ближе к реальности, к мерцающей над головой поверхности, то… Ему стоило бы перестать сюда приходить. Поскольку если воспринять признание святого отца за существующее, а не за плод его воображения, то разве это не жестоко — соглашаться, а после исчезнуть? Ведь рано или поздно его увезут. В Сумеру, к психотерапевту с алыми глазами и медицинской маской на лице. Хороший бы сюжет получился для ужастика. Наверное. Тарталья не помнил, когда в последний раз смотрел фильмы ужасов. В семье их не особо жаловали. Ему же, очевидно, ужасов хватало и без чужой художественной мысли. Хаотичные размышления опять столь сильно увлекли его, что он не заметил ни своего замедляющегося шага, ни остановки перед алтарём. Не искал чего-то конкретного — ослеплённый раздумьями взгляд бессмысленно скользил по потушенным свечам, по черному камню статуи, по пляшущим на чешуе цветным бликам… Отчего же ему никогда не удавалось видеть, как статуя оживает? Столько всяких странных вещей, а ни одной живой статуи во время помешательства. Хотя сейчас, как нарочно, начало вновь казаться — ещё чуть-чуть, и неподвижный, пустой янтарь глаз на миг скроется под каменными веками. Однако вместо этого они сверкнули. Свет волной пробежался по каменной морде и пропал, вновь погружая зал в естественный дневной полумрак. Позади раздался хлопок дверей, чья звучность, как и шаги Тартальи, утонула в мирной тишине. Он ощутил это — чужое внимание, жаркой волной взбирающейся по его спине и ласкающее шею. Слишком ярко и слишком откровенно для того, кто служит в церкви. Тарталья обернулся, и всего за мгновение в мыслях наступил абсолютный штиль. — Добрый день, — улыбнулся Чжун Ли как ни в чём ни бывало. Он прошёлся между рядами скамеек с удивительной быстротой и лёгкостью, оказываясь рядом за какую-то ничтожную секунду. Или же это Тарталья был слишком очарован встречей. Тем не менее, ему удалось сказать: — Куда уходили? — прозвучало несколько обвинительно. Так, что позабавило — улыбка Чжун Ли стала чуть веселее и ярче. Именно из-за неё Тарталья совершенно упустил момент, когда кончики его пальцев оказались в мягкой и тёплой хватке. Как же глупо он даже не пытается бороться с собственным эгоизмом. Сглотнув, сумел добавить чуть тверже: — Сестра Ху Тао выглядела обеспокоенной. — Вероятно, я и правда непреднамеренно мог напугать её, — признал Чжун Ли, впрочем, не отпуская его, а забираясь по его пальцам выше, обхватывая крепче. Словно думал, что Тарталья хочет уйти. — А Вы? — Что? — не понял Тарталья, чуть дрогнув рукой. — А Вы не были обеспокоены? — хитро прищурил золотящиеся глаза Чжун Ли. Без стыда, вины, без каких-либо угрызений совести смотря таким взглядом, от которого внутри Тартальи всё сжималось и пылало. Так и маня наконец уже утонуть. — Нет, — предельно честно ответил он и не смог сдержать усмешки от тени недовольства, проскочившей на чужом лице. — Мне почему-то казалось, что Вы точно вернётесь. Но где Вы были? — Небольшая прогулка, — Чжун Ли чуть качнул головой. Если Скарамуш был прав в своём предположении, то «небольшая прогулка» длилась со вчерашнего вечера. Потому ли скрывал место? — Мне необходимо было привести некоторые мысли в порядок. — Получилось? — он спросил из чистого любопытства. И ещё, отчасти, потому что пытался отвлечь самого себя от становящегося всё более явным касания. Не было сомнений, что уведи он руку в сторону ещё в самом начале, то Чжун Ли бы не пытался зайти дальше. Удалось бы сделать вид, что нет ничего особенного и они безмолвно договорились забыть о вчерашнем разговоре. — Почти, — ответил Чжун Ли мягко. А золото в радужке разгоралось ярче. — Кажется, Вам стало лучше. — Не уверен, — пробормотал Тарталья, улыбаясь немного кисло и опуская взгляд на их руки. На то, как крепко его уже открыто держали за ладонь, видимо, не собираясь отпускать. Нос щекотал более насыщенный запах, с которым он сегодня проснулся на своей кровати. Опять сходил с ума — не мог Чжун Ли пробраться к нему в комнату, не мог же. Но слишком уж хорошо он помнил прикосновения его губ к своей коже — лёгкие, невесомые и практически трепетные поцелуи, совершенно не сочетающиеся с той силой, с какой он держал его, едва ли не впиваясь пальцами в кожу. В самом деле, как же Тарталье хотелось каждую ночь засыпать, слушая стук его сердца. «Эгоист» Он очнулся. — Простите, — вырвалось прежде, чем он успел подумать, и оно же дало ему решимости. Он попытался высвободить свою руку, но хватка пальцев на ней неожиданно стала железной. Пока что безболезненной, попросту не дающей ему отступить. — За что? Интонация заставила его замереть. В ней не было угрозы, не было стали. Однако она походила на то тихое, глухое мгновение перед чем-то ужасным. Когда ничего не происходит и, в тот же момент, предчувствие вопит об опасности. Это странное чувство в его голосе хорошо скрывалось за толстым слоем спокойствия. Однако Тарталья всё равно услышал. — Вчера я… я был рад из-за Ваших слов, — он собрался с силами. Он должен быть честен. Эта глупая ситуация из всех просмотренных Тоней мелодрам — «причина не в тебе, а во мне». И от стыда не получалось поднять взгляда, потому он продолжал рассматривать то, как уверенно и жестко его продолжают держать. — Но я не могу ответить Вам. Простите. Мне правда жаль. На пару секунд молчание Чжун Ли сдавило ему горло стальным обручем, а затем… его ладонь вновь начали держать мягко и бережно. Расслабленно и будто бы нежно. — Потому, что Вы хотите мне отказать, или же что-то или кто-то мешает дать Вам согласие? — более в его словах не звучало то пробирающее мгновение. Чжун Ли говорил осторожно и самую малость напряжённо. Тарталья поджал губы и ответно чуть сжал пальцы. Чжун Ли протяжно выдохнул, говоря за него. — Всё же, второе. — Только это Вас волнует? — спросил Тарталья, не понимая и начиная ощущать медленно разгорающееся раздражение. Чжун Ли даже обрадовался всему этому или что? — Мне кажется, я слишком надавил на Вас, неумышленно, — пальцы в перчатках нежно пробежались по его запястью, в немом извинении и попытке успокоить. Тарталья поддался, сделав короткий вдох. — И потому не смею требовать объяснений. Однако спрошу иное. Дыхание замерло в груди, как и сам Тарталья, когда жар чужого вздоха коснулся его щеки, затем перебираясь на ухо. Внутри огненным вихрем поднялась смесь паники и нужды в ещё большей близости. — Хотите ли Вы, чтобы я дал Вам уйти? Он закрыл глаза, не в силах дышать. Это было так плохо, так невозможно, так похоже на очередной сон. Реальность продолжала оставаться недосягаемой поверхностью, пока он всё глубже погружался в это губительное чувство, от какого сердце билось едва ли не в истерике. Ему не нужно было даже отвечать — сухие губы дотронулись до его уха в знакомом со вчерашней ночи ощущением и опалили шёпотом: — Этого достаточно. — Это неправильно, — с трудом выдавил Тарталья, опуская плечи и с разрушительным опозданием понимая, что уже позволил притянуть себя слишком близко, теперь чувствуя тепло его руки на своём боку. — Вы хотите поступать правильно? — переспросил Чжун Ли, отстраняясь, но, конечно же, не забыв мазнуть губами и по щеке. Вздохнув, Тарталья открыл глаза и посмотрел на него. Теперь ощущая его дыхание на своих губах. — Нет, просто это плохо с моей стороны, — и, пока говорил, ответно заполз ладонью на плечо Чжун Ли, сжимая. — Эгоистично и всё в таком роде. Я, как бы, пытаюсь взять ответственность за свои решения, а Вы не даёте мне этого. — Поверьте, Вам не хватает эгоизма, — тот слегка наклонил голову вбок, приглашая, и Тарталья не противился, теперь обнимая его щёку. Чжун Ли довольно прикрыл глаза, продолжая тише. — И не просите прощения. Извиняться нужно мне за содеянное и за то, что собираюсь совершить в будущем. — А что собираетесь сделать? — спросил Тарталья, завороженно проводя пальцем по скуле и ловя наваждение — небольшие тёмные чешуйки, проступившие прямо под глазами. Тут же бесследно пропавшие, когда Чжун Ли посмотрел из-под ресниц. — Не дать Вам исчезнуть, полагаю, — проговорил он медленно, а взгляд из расслабленного стал непроницаемым. Вероятно, ожидающим. Тарталья понятия не имел, какую именно реакцию от него ожидали. Скорее всего он даже не до конца понял истинный смысл озвученного. Но ощутил он лишь странное удовлетворение от мысли, что его действительно не собираются никуда отпускать. Что он действительно зачем-то нужен ему. — Вам придётся пообещать мне это, — сказал Тарталья, на что Чжун Ли издал лишённый веселья смешок. — Кажется, я выразился не совсем так, как того мне бы хотелось, — он вздохнул с отчётливым недовольством на самого себя. — Никак не получается подобрать слова и объяснить. — Я тоже никак не могу объяснить Вам самую важную вещь обо мне, — неожиданно признался Тарталья и тут же умолк. Его рука сползла с щеки Чжун Ли, которую он всё это время незаметно для самого себя поглаживал, ниже, к воротнику сутаны. Помолчав, попробовал выкрутиться. — Не всегда же обязательно быть слишком честным, да? — Боюсь, что чрезмерность везде опасна, — Чжун Ли опять вздохнул, слегка скосив взгляд на ладонь Тартальи. Тот неловко замер, но убирать её не собирался. — И всё же я бы хотел знать о Вас больше. — Раз уж так… — Тарталья сглотнул неприятный ком, вдруг образовавшийся в горле. Ничего же страшного не произойдёт, верно? Чжун Ли не тот, кто решит резко отстраниться. Да, вероятно, все его слова звучали не слишком взвешенно — Тарталья уже представлял то, как будет плохо в будущем, когда его просто возьмут и утащат в неизвестном направлении, и ему не останется ничего, кроме как покинуть Чжун Ли. Тот всегда казался ему слишком ответственным и собранным. Оказывается, даже такие, как он, способны на действия, полностью продиктованные эмоциями. Или же он был на самом деле абсолютно несерьёзен. Во что, конечно же, верить не хотелось совершенно. — Когда решусь, то расскажу, — наконец закончил Тарталья, отмахиваясь от противных мыслей. Неужели ему нельзя помечтать о чём-то хорошем, где ничто не закончится трагедией? У него же должно быть на это право. — Но тогда и Вы расскажете о себе всё, ладно? — Договор, — кивнул Чжун Ли, и радужка его глаз на секунду будто бы вспыхнула. Вот так просто. Тарталья чуть покачал головой, скользя пальцами под челюстью Чжун Ли и в моменте задумчивости соскальзывая пальцами за ворот сутаны. Совсем чуть-чуть. Сразу же вспоминая о том, как во сне, опьянённый вседозволенностью, цеплялся за неё ногтями. Сейчас же, в реальности, почему-то нащупывая там короткие, слегка бугристые линии. Не сдержавшись, чуть отклонил ворот, благо, что и так стоял к Чжун Ли ближе некуда. Сердце застыло на середине удара — золотистую кожу рассекали неровные, красноватые росчерки. В непонимании он заморгал, отводя взгляд и сталкиваясь им с золотым. Чжун Ли слегка сощурил глаза, очевидно, зная, что происходит. Но, как и обещал ночью, спросил: — Что-то не так? «Бред», — подумал Тарталья отчётливо. Не могло не быть бредом. Только вот царапины под воротом сутаны никуда не собирались пропадать, как если бы могло быть не плодом его воображения, а настоящими. Доказательством того, что он перешёл черту ещё вчера ночью, сам отказавшись верить в происходящее. — Мне… надо вернуться к Скарамушу и Ху Тао, — выдумал он, резко убрав руку. Чжун Ли поправил ворот сутаны с завидным спокойствием и сказал: — Что ж, я Вас весьма задержал. К слову, Вы за чем-то пришли сюда? А вторая его ладонь продолжала нагло лежать на боку Тартальи. И продолжала бы там лежать, не найди тот в себе желания и сил отстраниться и отступить на пару шагов. От ещё одного греха подальше. И так уже, видимо, наворотил дел. — За водой, — кое-как вспомнил он свою отговорку. — Идите, я принесу её, — ответил Чжун Ли, кивая и, ещё раз улыбнувшись с долей лукавства, развернулся и направился к двери, ведущей в глубь церкви. Ещё несколько долгих секунд Тарталья глядел ему в спину, и смог прийти в себя лишь когда дверь закрылась. На негнущихся ногах кое-как ему удалось выйти на улицу и завернуть за угол. Ничего не изменилось. Скарамуш всё так же прикрывался от солнца, дремая, а Ху Тао создавала уже целую армию бумажных журавликов. Их стало уже больше дюжины, и они нестройной горкой копились на её коленях. — Зачем так много? — спросил Тарталья дабы сказать хоть что-то. И отвлечь самого себя. Ху Тао пожала плечами, заканчивая ещё одного журавлика. — Есть старая сказка: если сложишь из бумаги целую тысячу журавлей, то любое загаданное тобой желание исполнится, — она сгребла на плед бумажные фигурки и принялась раскладывать их в линии, будто и правда создавала военное построение. — Я думала, ты за водой ходил. Куда пропал? — Да так… — он вернулся на своё место. Продолжая смотреть за группой журавликов, просто сказал. — Святой отец вернулся. Ху Тао застыла статуей, а затем из неё вырвался вздох, едва не перешедший в злобный стон. Её взгляд наполнился странным осуждением, от которого Тарталья невольно вжал голову в плечи. Последний бумажный журавлик попросту упал на плед. — Могла бы догадаться, — проворчала Ху Тао, резко поднимаясь и удивительно резво в узкой на вид юбке сутаны побежала за угол. Сделала она это со столь грозным видом, что на миг Тарталья засомневался, кто здесь кому на деле наставник. — И что вы там делали, а? — резко подал голос Скарамуш, когда Ху Тао скрылась. Судя по хотя бы какому-то намёку на сонливость, он действительно не спал уже давно. — Говорили, — буркнул Тарталья, показательно хмурясь. — Спи дальше, че проснулся. Скарамуш не менее демонстративно фыркнул и убрал руку с лица. Хотя глаз не открыл. Видимо потому был уверен, что излучаемое им осуждение чувствуется и без этого. Тарталья же вновь вернулся к размышлениям. Только в этот раз они казались ещё более абсурдным. Может быть, ему просто никто не сказал о том, что пугающие и похожие на собак твари, вылетающие из ладоней священнослужительниц огненные бабочки и светящиеся золотом глаза — норма? Что на самом деле всё наблюдаемое им последние несколько лет не доказывает его сумасшествие, а подтверждает слепоту других? Звучало ни разу не убедительно, да и глупо к тому же. «Нелогично». А если отбрасывать логику, то всё вставало на свои места. Ещё и у поведения Чжун Ли появлялось удобоваримое объяснение — он вёл себя столь беспечно не потому, что ему всё равно на будущее, а потому это будущее он способен контролировать без усилий. Потому что для него и правда не имеют значения препятствия, если желание Тартальи принять приглашение очевидно. Это «реальность» могла оказаться не более, чем иллюзией, а не наоборот. Тарталья зажмурился и провёл руками по лицу, силясь определиться. А когда открыл глаза, то из-за угла уже появились Чжун Ли с Ху Тао. Он нёс пару бутылок с водой и покорно кивал на все возмущения ученицы. Та всё ещё выглядела злой, однако первый запал уже успел испариться, оставив после себя раздражение ситуацией. Опять — тёплое золото глаз, засиявшее ярче, когда Тарталья встретился с ним взглядом. Тогда же и сформировалась отчаянная мысль, какую у него уже вряд ли получится отвергнуть: если всё правда и истинная реальность, то он не против. Он будет рад очутиться в руках того, кто лишь видится ему человеком.