Первородный грех

Что-то было не так. Он ощущал это всей своей кожей, чувствовал в каждом своём вдохе, когда наполнившийся холодом воздух с трудом проникал в сжимающиеся лёгкие, и слышал в каждом ударе собственного сердца. Стук крови в ушах нарастал чередой стремительных ударов, словно кто-то ритмично и громко бил в огромный барабан. Охватившая его прохлада скользила по его шее медленным туманом, пробираясь под одежду и заставляя мурашки бегать по нему беспорядочными табунами. Глубоко внутри, где-то в животе, проявлялась дрожь, обещая в скором времени своими когтями схватить каждую его мышцу. Чтобы его безостановочно колотило так сильно, что не получилось бы стоять. Ему казалось, он слышал это. Чей-то гнев, чей-то зов, прокатившийся раскатистым далёким громом, предвещающим бурю. Нечто хотело пройтись по всему городу торнадо, сорвать кровлю с каждого дома, переломать не только заборы, но и мирную жизнь любого попавшегося ему на пути. Его взгляд был бы острее любого ножа и отнимал бы жизни без жалости и какого бы то ни было сожаления. И почему-то Тарталья знал — оно разрежет взглядом любого, потому что хочет смотреть лишь на него. Если он закроет глаза, то сможет ощутить его касания. Знакомые, но уже не тёплые — выжигающие на коже его отпечатки, его ненормальную, практически звериную ласку. Он мог бы обхватить горло Тартальи и сжать, и тот бы не сумел ничего сделать, отдавая своё дыхание ему. А последнее, что ему бы удалось ощутить под опускающейся на него тьмой, так это бьющееся ему в спину сильное, нечеловеческое сердце. Да, что-то было совершенно не так. — Аякс? Он моргнул и запоздало разжал руки, отпуская чужие ладони. Тоня, сидевшая справа, осторожно, чтобы родители не заметили, попыталась заглянуть ему в лицо. Однако он смотрел в тарелку с супом перед собой. Когда он выдохнул, то не увидел пара. Но воздух всё ещё казался слишком холодным для вечера в конце мая. — Всё хорошо, — шепотом ответил он, беря ложку. С другого бока уже шумно хлебали ужин младшие братья. Пока были голодны то игры с едой интереса не вызывали. Хотя вряд ли тот хаос — та буря, тот ураган, то землетрясение, какие должны были случиться, — мог быть порождён ими. Предчувствие бродило по коже Тартальи тонкой иглой, вышивая на ней озноб и всё ещё плохо заметную дрожь. Он крепче сжал ложку, тоже приступая к еде. Ему стоило бы отвлечься. На хоть что-нибудь — на безобидную детскую болтовню Тевкра и Антона, вещающих о не менее детской потасовке, случившейся из-за кепки с персонажем из «Полуночного героя». Мог бы отвлечься на то, с каким хоть и немного фальшивым, но вполне правдоподобным интересом их слушает мать, пока отец спрашивал у Тони про какой-то школьный бал в честь наступления лета. Такие тут есть? Тарталья отчего-то вдруг не мог вспомнить. Он водил ложкой в супе, смотря как в её алюминиевом боку отражается свет висящих над головой ламп. Если он закроет глаза, то это не исчезнет. Неизвестно почему, но внутри прорезалась неприятная, леденящая уверенность — даже с закрытыми глазами он увидит то, что трещинами на самом деле ползло по стенам этого дома. Где-то там, вверху, высоко-высоко гудело нечто огромное, будто бесконечная, голодная дыра прямо в небе, пытающаяся всосать в себя весь Тейват. Холод всё полз и полз по его шее, перебираясь своими тонкими пальцами ему на плечи, и всё ниже, ниже, чтобы впиться в грудь. — Аякс, тебе всё ещё плохо? Моргнув, поднял взгляд. С содроганием чувствуя, как по лбу течёт неприятно-тёплая капля пота. Во рту было сухо, а пальцами он ощущал дрожь ложки. На миг его взгляд метнулся по полкам, в угол, где стояла икона Её Величества. Она не дрожала, но ему искренне казалось — земля ходит ходуном. — Да, что-то мне не очень хорошо, — пробормотал он, касаясь своего лба, и кашель вырвался из него почти что машинально. Для полноты картины соврал. — Простыл, кажется. — Ох, Семеро, — ладони поднявшейся со своего места матери удивительно быстро коснулись его уже чудившимся мокрым лица. Она ощупала ему лоб, и он позволил, краем глаза видя в миг ставшее встревоженным лицо Тони. — Что-то случилось? — спросила она, и отец недовольно хмыкнул. Тарталья не видел, но сразу же представил его будто бы скривившееся от зубной боли лицо. — Ничего, незваные гости в церкви и только, может, они что принесли, — проговорил с отчётливым ядом презрения в голосе, достаточном, чтобы его слова можно было счесть за грубую и совершенно неуважительную шутку. Он так не считал на самом деле, и Тарталья это понимал, но отчего-то ему показалось, будто ему в лицо плеснули горячим дёгтем. Отстранившись от всё ещё обеспокоенной матери, он пробормотал: — Просто таблетку выпью и хватит. Ему постоянно казалось, что он болен. Не в плане лихорадки или чего подобного, нет, его болезнь имела чуть более тонкое понимание. Забитый нос, горящие глаза и температура — это не про него, и сейчас так не было. Просто удобная отговорка, за которой можно было скрыть это ползущее ощущение спускающегося по его спине ледяного ужаса. Из-за прилива какого-то меланхоличного любопытства он оглядел углы. Нет, никаких тварей там не пряталось. Наоборот, чудилось, что в доме стало на порядок светлее. Перед ним положили таблетку, и он запил её ложкой супа, пока мать упрашивала недовольных Антона с Тевкром тоже принять лекарство. «Для профилактики». То ли он в самом деле был болен, то ли его отпустил приступ безумия, но стало легче. Достаточно, чтобы он смог доесть свою порцию и даже восхититься оценками Тевкра за последний тест в школе. Он всё ещё слышал этот гул дыры в небе, когда принялся помогать с посудой. Тем не менее, ничего страшнее этого звука не было. Пока он не уловил, как едва слышно хлопнула входная дверь. Это было так тихо, так скрытно, так… странно, но ему всё равно удалось заметить сквозь звук текущей в раковины воды и мирный напев матери рядом. Та смывала с тарелок пену, затем ставя их в сушку, и не прервалась. Тарталья моргнул, глядя на стекающие пузыри пены со своих рук, на рисунок робота на дне одной из детских тарелок, а затем, всё же, обернулся. Ничего. Дверной проём в прихожую был тёмным, и по стенам с семейными фотографиями и детскими безобидными — не его, — рисунками плясали бело-голубые отсветы телевизора. Отец согнал оставшуюся семью в гостиную, откуда слышались приглушённые голоса какой-то программы. Наверное, для детей. Или достаточно безобидной, чтобы её могли смотреть Тевкр с Антоном — Тарталья честно не мог вспомнить, что могло идти в это время по каналам. — Что такое? — заметила его заминку мать, и он повёл плечом. Ему ведь не послышалось. Оно было тихим, но достаточно отчётливым, он не мог перепутать. — Просто… мы же закрыли дверь в дом? — ему стоило удержаться от этого вопроса. Слишком подозрительно, но, обычно, его галлюцинации не включали в себя нечто столь обыденное и простое как звук открывающейся входной двери. Был шанс что он не бредит. А значит кто-то стоял в прихожей и прятался в тенях. — Что? Конечно, — озадачилась мать, однако прозвучала неуверенно. Волна сомнения прокатилась по её лицу благодаря его словам, и она, отставив ещё одну тарелку в сушку, стряхнула воду с рук. Тарталья было дёрнулся за ней, почти вцепившись в её юбку мыльными пальцами, но остановил себя. Лихорадочно облизав губы и смыв пену, он поспешил за ней. В прихожей зажёгся свет. Когда он выглянул из кухни, то мать уже дёргала за дверную ручку. — Закрыто, — раздосадованно проворчала она, будто надеялась, что не зря отвлеклась от мытья посуды. С недовольством она взглянула на Тарталью. — Что с тобой сегодня? В самом деле заболел? С трудом он расслышал эти её слова. Дыхание застряло где-то в лёгких, когда он попытался выдохнуть и ответить. То был не страх, не тревога, то было знание — в прихожей есть ещё кто-то. Кто-то невидимый, неслышный, тот, кто сумел открыть запертую в дом дверь и пройти внутрь призраком. Он не понимал, где оно находится, но чувствовал его взгляд. Обжигающий, скользящий по его открытой шее, по лицу, по волосам, по рукам, на каких от такого горячего внимания должны были испариться остатки воды. Сглотнув, Тарталья выдавил: — Послышалось, наверное. Из-за телевизора в гостиной. Мать покачала головой с намёком на какое-то разочарование и вернулась на кухню. — Погаси свет, — попросила она, пройдя мимо него. Тарталья скосил взгляд на выключатель у двери и заполз на него пальцами. Нажал. Свет потух. И ничего не случилось. Разве что ладонь всё равно как согрело ласковым пламенем. Чьё-то внимание нагло продолжало расползаться по его коже, и в этом Тарталья безошибочно, как добыча, чующая исходящую из кустов угрозу, различал жажду обладания. Если он закроет глаза, то из темноты появятся руки — облачённые в чёрную ткань, в перчатках, — и он сгинет. Убрав чуть подрагивающую ладонь с выключателя, он вернулся к раковине. Стараясь не трястись слишком уж заметно. Снова зашумела вода, заскрипела губка о тарелки, разве что мать не вернулась к своему напеву. Ему чудилось, что она была всё ещё слегка раздражена его непонятной ей тревогой. Он же старался не думать об этом слишком много. Ведь за спиной слышал шаги. Мягкие, крадущиеся, почти сливающиеся со звуком воды, но всё равно касающиеся его слуха чрезмерно отчётливо. Чтобы и в этот раз не перепутал. Не обознался. Но это всё ведь было лишь очередными его галлюцинациями, не так ли? Да, обычно они выглядели иначе — более пугающие, более жестокие, лишенные этого… обволакивающего его со всех сторон внимания. Его личные кошмары пытались вонзиться в него зубами, а не просто смотрели, подбираясь всё ближе с чем-то, что его воспалённое сознание восприняло за игривость. С его губ сорвался резкий вздох, когда шею опалило жаром чужого дыхания. Он ощущал, как за его спиной возвышается тень, и её очертания он видел рядом собой. Его практически загораживали от света горящей под потолком лампы, как в желании поглотить. Или спрятать. Укрыть. Защитить. И почему-то бегающие вдоль его спины мурашки не были выражением испуга. То было проявлением предвкушения, разгорающегося под кожей горячим зудом ожидания, когда его, наконец, коснутся. Когда по его телу проведут твёрдой ладонью в легчайшей ласке, заявив — тень и правда существует. — Спасибо, Аякс, — он сполоснул руки под водой. Раковина была пуста, а сушка полнилась посудой с прошедшего ужина. Вытерев руки о передник, мама коснулась его плеча. — Как ты себя чувствуешь? Она в самом деле не замечала или лишь делала вид? Может он сумасшедший, потому что просто не притворяется слепым? По коже всё ещё скользил чужой, воображаемый взгляд, и Тарталья качнул головой. — Да, всё в норме, — он сглотнул от услышанного им смешка. Лёгкого и невесомого, какой было легко спутать с чем-то вроде случайного порыва ветра, донёсшего издалека грохот приближающейся грозы. Тарталья изобразил улыбку. — Я пойду к себе. Думаю, мне лучше поспать. Мать только печально улыбнулась, утомлённо и не очень искренне. Или то лишь ему казалось. Она покинула кухню, и пару секунд Тарталья всерьёз ожидал, что вот сейчас он окончательно угодил в ловушку. Но та всё никак не захлопывалась, и не захлопывалась, оставляя его свободным со сводящим с ума его сердце чувством. В моменте просветления он налил себе стакан воды. Прихожая была пуста и всё также темна. Мама уже скрылась в гостиной, откуда наперебой телевизору доносились возбуждённые голоса младших братьев. На короткий миг Тарталья засмотрелся на пляшущие отсветы на полу и стенах, допуская мысль — он мог бы присоединиться к ним. Забиться куда-нибудь на край дивана и ждать, в надежде, что тот, кто всё ещё стоял позади него, уйдёт. Что ему наскучит, что он окажется недостаточно терпелив и заинтересован в том, чтобы заполучить Тарталью. Что на самом деле Тарталья просто удачно под руку подвернулся. Стечение обстоятельств и не более, и он может найти другого, стоит лишь немного поискать. Однако же правда была в другом. В искреннем и оттого ещё более неправильном, чем оно могло бы быть на самом деле, желании Тартальи ощутить на своей коже не только касания рук, но и губ, с каких продолжало срываться согревающее его шею дыхание. Потому он направился к лестнице на второй этаж. И слышал позади себя всё те же мягкие, вкрадчивые шаги. Позабыть о «реальности» не получилось, даже когда он дошёл до двери своей комнаты. Краем глаза видел — тень на последней ступеньке лестницы. Неподвижная, наблюдающая, едва ли проявляющаяся в этом мире. Однако же всё равно существующая. Тарталья осознавал её той частью своего мозга, что постоянно пылала в очаге болезни, или же всё происходило на самом деле? Если он развернётся, лицом к лицу с его преследователем, то неужели тот исчезнет, опять прячась? А может, не позволит сбежать и последнее отчётливое, что Тарталья услышит, так это громкий смех Антона из гостиной на первом этаже. Стакан в руке задрожал, и Тарталья открыл дверь к себе в комнату. Тут же закрывая её за собой. Свет фонарей с улицы едва достигал его окна и путался в неплотно закрытых шторах. Кричащий в невозможности происходящего разум подтолкнул Тарталью к столу, где он спешно щёлкнул выключателем лампы. Та зажглась — тускло и неуверенно, и её свет будто бы медленно и неумолимо поглощался царящим вокруг мраком. Таблетница как нарочно не хотела открываться. Тарталья сжал губы, краем глаза видя — дверь всё ещё оставалась закрытой. Крышка таблетницы, наконец, распахнулась, и Тарталья закинул в рот необходимую горсть лекарств, тут же запивая их водой. Не ощутив ни вкуса, ни прохлады, он стукнул стаканом по столу и глубоко вдохнул. Стоило лечь спать. Утром станет легче. Лекарства никогда не прогоняли галлюцинации, но от них и не становилось хуже, не так ли? Он потерпит, увидит во снах нежность и ласку, и пойдёт привычно завтракать с семьёй. Всё будет хорошо, если он потерпит. Если он… Позволит всему случиться. Тарталья взглянул на всё ещё горящую изо всех своих сил небольшую настольную лампу. И погасил её. Тьма захлестнула его мгновенно, пока что без касаний, без дыхания, без прямого доказательства чужого присутствия. Когда же он услышал, как дверь отворяется, мягко и тихо, он закрыл глаза. Волна мурашек прокатилась по его спине от того, как замок на двери едва заметно щёлкнул. После — цепочка лёгких шагов. Нечеловечески лёгких, практически невесомых, будто бы существующих исключительно в его больном сознании. Прежде, чем Тарталью успело вновь качнуть, как на корабле в дикий шторм, в сторону разумности — «это сон, я просто уже уснул», — его спины коснулись. И лишь один жар скользнувших по его телу ладоней сорвал с его сознания пелену и позволил вдохнуть. Запах, снившийся ему уже несколько ночей, заполонил собой его лёгкие. Густой, успокаивающий, тяжёлый. Воск, земля и дым. Давящая на плечи тяжесть соскользнула миражом, не оставив после себя ничего, кроме облегчения, и Тарталья упёрся в стол руками. Касаниями перебрались ему на бока и чуть сжали, как удерживая на месте. А затем — к нему прижались со спины, покрывая теплом сквозь одежду. Тарталья выдохнул с ним в унисон, вновь чувствуя его дыхание на своей коже, но теперь — вместе с гулкими ударами сердца. — Я напугал Вас, — проговорили из тьмы виновато. Тарталья сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу, однако боль не прогнала призрака. Наоборот — прикосновения стали отчётливее, и чужие руки обвили его за живот, прижимая крепче, сильнее. И голод раскрывал клыкастую пасть под мягкостью даруемой нежности. — Да, — выдохнул Тарталья, вздрагивая, когда об его плечо отчётливо потёрлись щекой. Безумие не отступало, сонливость от таблеток не приходила, и мир перестал расслаиваться. Словно именно таким он и должен быть. Словно всё нормально и изначально таковым было — крепким, цельным и до одурения неправильным. — Простите, — он зажмурился от вздоха прямо на ухо и в попытке хоть какого-то контроля впился пальцами в одну из ладоней на своём животе. Вместо ткани перчатки резко нащупывая голую, горячую кожу. — Не думал, что Вы настолько проницательны и сможете увидеть меня. — Только тень, — зачем-то попытался оправдаться Тарталья. Его дрожащую руку перехватили в крепкую, но при этом ласковую хватку. Безошибочная грубость мозолей коснулась его кожи. — Это больше, чем я хотел, — признались ему, и он позволил переплести с собой пальцы в знакомом жесте. После ответно и резко сам сжимая их ладони. Уха коснулся пронизанный насквозь беспокойством шёпот. — Заболели? Вам плохо? — Мне… — Тарталья сглотнул и чуть расслабился, прекращая жмуриться, но оставляя глаза закрытыми. Огладив большим пальцем костяшки чужой ладони — кажущейся ранее аккуратной, а теперь отчётливо обладающей непонятной ему мощью, — он закончил. — Мне почти всегда плохо. Я болею. Давно уже. В груди всколыхнулось что-то странное — смесь из глупой и даже наивной надежды и безумия. Если уж всё вот так, если его уже обнимают, если он слышит чужое дыхание и губы, почти-почти касающиеся его уха, то, возможно, он окончательно помешался. Потому он вдруг усмехнулся, надеясь, что отчаяния в его голосе не слышно: — Вылечите меня? Было бы здорово, — пробившая его насквозь дрожь от собственных слов была отвратительна. Его ещё и передёрнуло от понимания собственной ничтожности, и отчего-то ему вдруг захотелось, чтобы эти бережные к нему руки без единой капли жалости переломили испытываемое им чувство и избавили от него. Чтобы он мог спрятаться в объятиях настоль долго, что позабыл бы о самом понятии боли. — Вылечу. Тарталья опустил голову, желая поверить той твёрдой убежденности, с какой это было сказано. Желая поверить ладони, всё ещё держащей его, и тронувшему его кожу под ухом поцелую. Но всё, на что его хватило, так это на скептичную усмешку. — Прогоните мои галлюцинации? Просто сделаете меня нормальным, и со мной всё будет в порядке, и меня не захотят ссылать в психушку или типа того, и я смогу остаться здесь, с Вами, и не думать ни о чём страшном? — под конец не сумел сдержаться. Голос предательски сорвался в усталое, почти невнятное бормотание. Тарталья и сам уже потерял смысл только что сказанного. Ему в спину выдохнули, тронули поцелуем место внизу шеи, близко к плечу. Там, где растянутый ворот футболки не прятал кожу. А после проговорили с теплотой. С любовью: — Я уже убил их всех. Тарталья замер, и его веки дрогнули — под край ресниц на пугающее мгновение скользнул мягкий, ласковый золотой свет. Несколько секунд, в какие ему чудились сжавшие его горло зубы, перекрывающие дыхание и пытающиеся оборвать ему жизнь, он вслушивался в наступившую тишину. Пытаясь понять, точно ли внизу, на первом этаже кто-нибудь ещё способен смеяться над глупой вечерней программой. Вздох тонким, свистящим звуком скользнул с его губ, когда он всё же расслышал, как мать просит младших братьев не разбрасываться их роботами по всей гостиной. В то же время ладони с его живота и руки не пропали, лишь сжав крепче. — Кого… — хрипло начал шёпотом Тарталья, после сглатывая сухость и продолжая чуть увереннее. — Кого Вы убили? — Ваши кошмары, каждый из них, — ответили ему и вырвали из него новый вдох, скользнув касаниями по его груди. Тарталья невольно прижался спиной к твёрдой груди ближе, чувствуя, как пылающая ладонь ложится поверх его сердца. — Тех, кто преследовал Вас в тенях, в ночи, по вечерам, в исповедальнях… — Откуда Вы… — Тарталья осёкся и едва сдержался от совершенно унизительного звука. Ему казалось, что душа внутри него дребезжала готовой вот-вот порваться леской. Не зная, на что надеясь, он проговорил. — Вы мне опять снитесь? — Нет, не сегодня, — по его шее скользнули губами вниз и выдохнули в ключицу. — Откройте глаза. Я не исчезну. Столько было мягкости в этом голосе, что Тарталье очень захотелось поверить. И когда он всё же приоткрыл глаза, позволяя себе увидеть золотое свечение узоров, рисующихся в темноте, то это мысль о сновидениях оказалась ложью. Он не проснулся, поскольку и не засыпал. С внутренним, глубоким трепетом он провёл по идеально-точным линиям, щупая едва заметную грубость кожи. Видя, как кончики сильных, некогда спрятанных в перчатку пальцев сияют, будто лучи взошедшего солнца, и как свет этого солнца медленно затухает ближе к середине ладони, скрываясь в ночной черноте. Эти же пальцы крепко переплелись с его, с явным желанием не отпускать. Тарталья мог лишь вторить тому желанию. После чего повернул голову. Из темноты собственной комнаты на него смотрели два глаза, чьё золото радужки он по привычке принимал за прекрасный морок, навеянный болезнью. Кончики тёмных волос мерцали всё тем же сиянием, будто неспокойное на ветру пламя, подчёркивая линии успевшего полюбиться лица. Чжун Ли улыбнулся, а его глаза едва заметно сощурились в удовлетворении. Лишь мигом позже Тарталья понял — он начал улыбаться первым. Вздох слетел с его губ, и он не успел ни о чём подумать, как прижался ими к его щеке. Его отпустили лишь на краткий миг, в искреннем удивлении, и этого хватило, дабы Тарталья развернулся к нему полностью и повторил скорый поцелуй, но уже в другую щёку. С закончившимся порывом он отстранился, вдыхая глубоко и жадно. Чудилось, будто запах Чжун Ли расползается по всей его комнате, просачиваясь в каждый угол, касаясь простыней на кровати, дерева мебели, каждой ткани в запертом шкафу. Только бы Тарталья был не в состоянии забыть о его существовании. Тёмные чешуйки пронеслись по лицу Чжун Ли морским бризом — лёгкие и почти незаметные, если бы Тарталья не смотрел столь пристально. И не касался бы его лица собственными пальцами. — Вы дрожите, — проговорил Чжун Ли, обхватывая одну из его ладоней и прижимая ближе к своей щеке. Тарталья медленно кивнул — дрожь ползла холодной змеёй вдоль его спины, почти добираясь до рук. Каждый раз моргая он боялся, что мир лопнет, подобно мыльному пузырю. Однако этого всё не случалось, и не случалось, и страх тонул в растопленном золоте смотрящих на Тарталью глаз. И когда обуявший холод практически сгинул, Тарталья тихо сказал: — Не хочу говорить здесь. — Хорошо, — ему показалось, что улыбка Чжун Ли дрогнула, как пытаясь стать шире. Стать оскалом. Но не было в той попытке ничего поистине ужасающего, как у ранее прячущихся во тьме тварей. Те желали разбередить его душу и выпотрошить, как игрушку, с какой слишком увлечённо игрались. В выражении же лица Чжун Ли он видел совсем иной отпечаток тьмы — горячей, жаждущей, в чём-то иррационально трепетной и нежной. Возможно, Чжун Ли мог ненароком сломать его из приступа тех самых чувств, что лавой растекались в его зрачках. И почему-то — по совершенно явно безумной причине, из чистой глупости, — Тарталья послушно прильнул к нему и спрятал лицо у него в плече, стоило Чжун Ли его о том безмолвно попросить и направить своей рукой. Его пальцы слишком правильно зарывались в волосы на затылке, и Тарталья закрыл глаза, позволяя себе обнять Чжун Ли крепче. На миг его с головы до ног пробило волной крупных мурашек, однако же чувство пропало едва ли спустя секунду. Тарталья приоткрыл глаза — его встретил объятый ночной тьмой пустой зал церкви, где по гладкому дереву скамеек скользили редкие, тусклые лунные лучи. И остатки напряжения и страха покинули его окончательно. Отстраняясь, он ощутил это нежелание, с каким Чжун Ли, тем не менее, разжал свою хватку. Свет от его кожи сплетался с полумраком, касался алтаря, потухших свечей и чёрной чешуи статуи дракона. — Со смерти Скирк я слишком часто видел монстров, — пробормотал Тарталья, касаясь алтаря и чувствуя. Чувствуя каждой клеточкой своей кожи, как на него смотрят. Сзади. И сверху — через статую, чей янтарь глаз перестал быть привычно-безжизненным. Тарталья всё же обернулся через плечо. — В Вас есть что-то от монстра. Чжун Ли слегка качнул головой, как собираясь склонить её набок, но в итоге ограничился прищуром глаз. Как если бы это его слегка и позабавило, и напрягло. — Обычно, меня называют по-другому, — ответил он, и Тарталья не сдержал беззвучной усмешки. Ещё немного, и он бы услышал глубокий, рычащий вздох дракона. Чжун Ли улыбнулся с оттенком печали. — Но отрицать Ваши слова не в силах. Он остался на месте. Не шелохнулся, не попытался двинуться, и даже спрятал руки у себя за спиной. Тарталья не мог читать его мысли, да и честно не думал, что хотел бы. Но всё равно видел в этом жесте элемент самоконтроля. Почти привычного, когда он теперь об этом думал чуть внимательнее. Как много раз Чжун Ли на самом деле останавливал себя всё это время? Как много раз жизнь Тартальи оказывалась в мгновении от того, чтобы быть запечатанной меж золотых пальцев? Наверное, это должно было его пугать. Хотя бы немного. Хотя бы самую малость. Вместо же этого он чувствовал, как жар тугими лозами оплетает его сердце, давая тому гореть всё сильнее. — Я говорил о Вас со своим психотерапевтом, — продолжил Тарталья, с трудом сглотнув и улыбнувшись. — О том, что полюбил Вас из-за того, что Вы уделили мне внимание. Что чувствую себя рядом с Вами нужным. На последних словах он запнулся, на миг, после которого продолжил твёрже и впиваясь пальцами в край алтаря: — А Вы? — он дёрнул плечом, не давая Чжун Ли ответить, и шепча сбивчиво, вдруг опять чувствуя ледяные поползновения по спине. — Потому что я уязвим, и так Вы утоляете свою потребность в защите и спасении? Я болен — и это для Вас хорошо? — Мне нравится Ваша уязвимость рядом со мной. Тарталья дрогнул, уводя взгляд и пытаясь нащупать внутри своей головы хоть какую-то мысль прежде, чем его опять коснутся. Не успел — крепкие пальцы вновь сомкнулись на его ладони, а Чжун Ли продолжил чуть мягче: — Но мне бы хотелось, чтобы таким Вы были только рядом со мной. Потому что доверяете, потому что Вам так хочется. Дело не в Вашей болезни. У него не получалось противостоять ничему из этого. Ни его голосу, ни его касаниям, ни его словам, ни взгляду, от какого огонь полз по коже. Тарталья даже не был уверен в том, что это правильно — пытаться бороться. Исключительно внутреннее чутьё подсказывало, что всё происходящее — водоворот, какой гонит его в раскрывающуюся на дне океана Бездну. Если он не выберется, если не откажется, если не сбежит от этого, то мир его будет навечно окрашен в золото и черноту. — Чего именно Вы хотите? — выдохнул Тарталья и зажмурился, ощутив сухой поцелуй на своей щеке. Край алтаря почти болезненно впился ему в поясницу, и он сильнее сжал на нём пальцы. — Вас. Всего, — ответ Чжун Ли прозвучал так просто, словно самое очевидное знание, какое обязано было быть известно каждому. — Я был непростительно слеп к Вам последние недели. И теперь хочу видеть каждое из Ваших страданий и каждое Ваше счастье. Хочу быть их причиной. — Хотите, чтобы я страдал из-за Вас? — Тарталья искренне попытался заглушить собственными словами тот грохот, с каким в груди у него колотилось сердце. Вышло паршиво, и он приоткрыл глаза, из-под ресниц глядя на переливы света, какими светились всё ещё держащие его пальцы. — Хочу быть единственным, из-за кого Вы бы смогли испытывать страдания. — Когда Вы пришли, — Тарталья сказал это быстрее, чем в самом деле успел бы подумать как следует. А после его было не остановить. — Когда сказали, что убили кого-то… Мне показалось, что Вы имели в виду мою семью. Он тяжело сглотнул от той глубокой тишины, какая обрушилась на них после его слов. Внутри него клокотала буря, и он не понимал, то ли то был вернувшийся страх, то ли нечто более глубинное, давно сидящее в его голове чёрным, неотчётливым силуэтом. То, из-за чего он до сих пор даже не попытался сбежать. Не попытался отстранить от себя, позволяя слишком много и наслаждаясь тем, как тепло чужого тела захватывает его. Будь у Тартальи возможность, то он бы впитал его присутствие без остатка. — Сделай я так, то Вам бы вряд ли захотелось со мной говорить. Из него вырвался совершенно неуместный, почти жестокий смех. Поймав его губами, Тарталья зажмурился, а после поднял голову. На него смотрели всё также ласково и внимательно, и Тарталья подумал — «К Бездне». — Вы бы сделали это, попроси я Вас? — спросил он, и без единой секунды на раздумья ему в ответ кивнули. — Я стараюсь не вмешиваться в чужие жизни больше, чем как обычный человек, — Чжун Ли вздохнул и покачал головой. — Но я уже переступил через это. Да и не хочу отказывать Вам в возможности стать счастливым. — Не убивайте их. Это меня не осчастливит, — проговорил Тарталья, отпуская алтарь и касаясь лица Чжун Ли. Тот мгновенно прильнул к его ладони, прикрывая глаза с удовлетворением и шепча: — Хорошо. — И я не хочу, чтобы мне было больно рядом с Вами, — его ладонь дрогнула, когда он уловил движения чешуй. Бурая, та рассекла кожу на лице Чжун Ли на несколько долгих секунд, после опять прячась. — Буду стараться не допустить этого. — А ещё со мной будет сложно. Каждый раз я буду сомневаться в том, что всё это реально, — голос Тартальи понизился до шёпота, и он провел пальцем под глазом Чжун Ли, слегка размазывая тёмно-оранжевую подводку. — Даже сейчас думаю, что это может быть сон. Потому что так ведь не бывает. — Тогда мне придётся каждый день напоминать Вам, что всё происходит по-настоящему, — улыбнулся Чжун Ли, и, пожалуй, это было концом всего. Поскольку в следующее мгновение Тарталья вырвал из его хватки свою вторую руку, обнял ладонями его лицо и поцеловал. Горячее дыхание опалило его кожу, а губы обожгло касанием. На миг ему показалось, будто он касался раскалённой под солнцем железной статуи, а после… После была нежность. Его окутали прикосновения со всех сторон, и в темноте, под веками, ему чудились множество ладоней, скользящих по его телу. По его вздымающимся бокам, по спине, выводя круги аккуратными пальцами, по плечам, по шее в призрачном желании схватиться за неё крепче. И то всё было абсолютно не важно, ведь по губам его провели языком, и он послушно впустил его внутрь. Его судорожный вздох откровенно слизали прямо из его рта, опять обжигая, опять пытаясь расплавить его. Под собственными ладонями Тарталья ощущал бегающие волны чешуи, и любые мысли казались такими совершенно более не важными. Ведь теперь у него было право касаться Чжун Ли именно так нагло, не правда ли? А он касался — проводил пальцами по краю его ушей, после нащупывая в мочке одного из них застёжку серьги, ловил выбившиеся из хвоста пряди волос и спускался ниже, к челюсти. Взглянул из-под ресниц, стоило уловить напрямую то, как дрожит горло Чжун Ли в тихом, едва различимом рычании. На него смотрело два солнца, перечёркнутые тьмой сузившегося, дикого зрачка. Глаза Чжун Ли на миг дрогнули, прежде чем он возобновил было прервавшийся поцелуй. Ненадолго, просто коснувшись, а затем он моргнул и вернул себе обманчивый в своей рациональности вид. Хотя Тарталье казалось, что ещё немного, и вся выдержка и терпение Чжун Ли осыпятся песком. — Хотел бы я забрать Вас раньше, — проговорил Чжун Ли, и его голова в показавшемся умоляющим жесте скользнула на плечо Тартальи. Тот вздрогнул от разошедшегося веером по его шее чужому вдоху и обнял Чжун Ли крепче, устраивая ладони у него на спине. — Почему не сделали этого? — Тарталья облизал всё ещё покалывающие после поцелуя губы, надеясь, что разлившийся по щекам румянец не сильно заметен. Хотя его надежды на это, вероятно, были лишены смысла. Ему начинало казаться, что он горит всецело, каждой клеточкой своего тела. — Потому что мои желания в отношении Вас слишком порочны, — вздохнул ему в шею Чжун Ли, и стон от неожиданности чуть не вырвался из Тартальи от прикосновения губ к коже. Чжун Ли закончил чуть тише, ведя поцелуем вверх, почти до самого уха. — Это то, что мне ещё предстоит обуздать. — Если… — Тарталья в смешанных чувствах сжал челюсти и зажмурился, когда теперь уже его принялись дразнить касаниями. От мягких поцелуев, прошедшихся по его уху его пробрало несколькими волнами крупной дрожи. Но он всё равно закончил, как через силу. — Если Вы говорите про, ну… секс, то я не против… Какая-то часть Тартальи мечтала провалиться в Бездну от тех слов, что он произнёс вслух. Другая же часть искренне гордилась его храбростью. Любые его размышления о своём глупом языке были сметены мягким, слегка рокочущим смехом, чьи истоки Тарталья мог пощупать, просто держа ладонь на груди Чжун Ли. Он переборол желание стыдливо сжаться, когда его уже прямо, без всяких ухищрений, сухо поцеловали в ухо и туда же проговорили: — Тарталья, подобного рода физическая близость — одна из самых безобидных вещей, какую мне бы хотелось с Вами сделать. — О, это… это хорошо, — нашёлся Тарталья и протяжно выдохнул от чуть более невинного касания губ к щеке. Сглотнув и кое-как взяв себя в руки, он нащупал ладонь Чжун Ли, всё ещё спрятанную в перчатку. После всего произошедшего — а также соучастия в собственном «похищении», — поздно было уже отступать и куда-то прятаться. Чжун Ли, конечно, действовал весьма аккуратно, но Тарталье чудилось, будто его ладони побывали попросту уже везде. Так что, на самом деле, избегать всего этого интимного и чрезмерно горячего более не было смысла. Даже если всё это не является сном. Потому он, хоть и с небольшой дрожью в пальцах, но поддел край перчатки и стянул её, обнажая уже знакомую ему чёрную с золотом кожу. Под конец Чжун Ли и сам помог, после переплетая с ним пальцы. — Это из-за кузнечества мозоли у Вас? — спросил Тарталья тихо, пробегаясь большим пальцем по краю ладони и чувствуя сухую грубость касающейся его руки. — В том числе, — кивнул Чжун Ли и слегка ослабил хватку. — Ещё много тренировался, трудился, воевал… — Бросали копья? — сорвалось с языка Тартальи прежде, чем он успел подумать. Да и думать было, на самом деле, не о чем. Будто бы не он смотрел на витражи в этой самой церкви каждый раз, как приходил сюда. Может быть он и сумасшедший, но не идиот же. Пару долгих секунд Чжун Ли молчал, затем улыбаясь и чуть щуря глаза. — Бросал копья. Вот поэтому всё не могло быть по-настоящему. Именно из-за этого золотого сияния, из-за касаний, из-за слов, из-за того, что ему предлагалось принять как абсурдную и невозможную в своей сути правду. Подобное было ничем иным как его желанием утопнуть в собственных фантазиях и вообразить себе, будто одному из Богов есть до него дело. Ещё и в весьма богохульном и ужасном смысле. За одни лишь такого рода фантазии ему нужно будет молить о прощении до тех пор, пока колени не сотрутся до кости. В самом лучшем случае его ждёт небесная кара от Её Величества за излишнюю похотливость. Накатывающая на него волна сомнений, страха и паники в какой-то миг попросту испарилась, исчезнув с горизонта его сознания. Тарталья моргнул и горячо выдохнул от завладевшего его губами поцелуя. Схватившие его под челюстью пальцы не позволили ему ни сбежать, ни даже отстраниться, и он поддался этому. — Откройте рот, — шепнул ему Чжун Ли с небольшим намёком на приказ. Сглотнув, Тарталья подчинился и не смог сдержать стона от прикосновения чужого, горячего языка к своему. Выражение лица Чжун Ли было совершенно неправильным, непривычным, но от него, почему-то, всё попросту сводило внизу живота. — Не отвлекайтесь, Вы всё ещё рядом со мной. — Просто, — попробовал объяснить Тарталья и сбился в самом начале, когда уголок его губ поцеловали. Сделав глубокий вдох, кое-как продолжил. — Это же бред какой-то. И как мне Вас называть? Всё ещё по имени или Властелином Камня? — Как удобнее, — почти безразлично пожал плечами Чжун Ли и усмехнулся. — Но можно ещё и Мораксом. — Как я мог забыть, — фыркнул Тарталья вдруг не чувствуя в этом нервозности. Только искреннее веселье. — Тогда будете всё ещё отцом Чжун Ли. — Хорошо, — кивнул тот и вдруг спросил странное. — А что насчёт Вас? — В смысле? — не уловил Тарталья и слегка нахмурился. Улыбка Чжун Ли очень неприятно в моменте дёрнулась, как в миге от того, чтобы посыпаться и исчезнуть. — Ваше имя, — сказал Чжун Ли, и недовольство придало его голосу оттенок серьёзности. — Вы назвались мне Тартальей, но Ваше настоящее имя ведь Ая… Леденящий ужас прокатился колющей волной по всей коже. Тарталья не успел ни обдумать, ни осознать собственные действия, подгоняемый той мгновенно разыгравшейся в его душе бурей. Совершенно бесстыдно он захлопнул рот Чжун Ли своей рукой и прошипел: — Не смейте его называть. Вышло столь внезапно грубо и резко, что Тарталья в недоумении замер. Глядя на распахнувшиеся в не меньшем удивлении глаза Чжун Ли. Стыд застрял колючкой в горле, и Тарталья с трудом его проглотил, после говоря тише: — Извините, — не было ничего правильного в том, как нехотя его пальцы соскальзывали с губ Чжун Ли в тот момент. Не сдержав собственного порыва он остановил касание на его подбородке. Теперь окончательно ощущая себя увязающей в жидком янтаре мухой. Мог ли он ещё спастись или то был уже бессмысленно и бесполезно? — Не извиняйтесь, — качнул головой Чжун Ли с едва заметной тенью раздражения. На миг он прикрыл глаза, и Тарталье послышался лязг, с каким могли бы застёгивать кандалы. Когда Чжун Ли вновь взглянул на него, то выражение его лица смягчилось. — Однако мне бы хотелось понять. — Я представился Вам Тартальей, потому и зовите меня так дальше, — нечто вязкое, неприятное и холодное всколыхнулось в его голосе, и, услышав самого себя, Тарталья невольно сжался. Чжун Ли же, наоборот, даже не дрогнул, лишь моргнул в будто бы искреннем выражении непонимания и чего-то, что показалось беспокойством. — Что же, — медленно сказал тот. — Я услышал, пусть будет так… Тарталья закрыл лицо руками и протяжно выдохнул. Его боков коснулось нежное, аккуратное касание. Так пытаются приласкать бешеное животное, и Тарталью должно было бы разозлить всплывшее в его голове сравнение, однако… То, с каким поистине чувственным трепетом его трогали, заставляло тепло просачиваться под кожу. И под этими солнечными пальцами прорастала, вероятно, ошибочная, нелепая, но слишком уж желанная убеждённость — ему нечего бояться. Почему-то тот зверь, скрывающийся под чёрной сутаной священника, стремился обращаться с Тартальей не иначе, как с хрупким, готовым умереть от любого случайного порыва ветра цветком. — Оно больное, — выдавил Тарталья как через силу. С новым глубоким вдохом переместил опять задрожавшие ладони себе на шею и устремил взгляд в пол. Тёмный, едва освещаемый светом кожи Чжун Ли. — Имя настоящее. Оно, как бы, родное, просто… Он замолчал, чувствуя себя отвратительно. Грязно, уродливо, сломано и неправильно. Будто лишь пародия на человека, его неудачная кукла, скрипящая в шарнирах и как готовая развалиться в любой момент. Последний раз его имя, не опороченное страхом, беспокойством и глубоким, тщательно скрываемым презрением, звучало от Скирк. А потом были долгие шесть лет. Его ладоней ласково коснулись, и он опустил их в чужую хватку. С отчётливым рокотом в голосе Чжун Ли сказал: — Значит, Тарталья. Сами придумали? — Да. Ну, может Скарамуш немного помог, — дёрнул Тарталья плечом и слабо улыбнулся в ответ на возникшее на лице Чжун Ли выражение. — Ревнуете, что ли? — Есть за мной такой порок, — вздохнул тот, пытаясь стереть разоблачающие его чувства при помощи хмурости. Встряхнувшись, он продолжил. — Это лишь… вспышки. Небольшие, не пугайтесь. — Святой отец, — вздохнул Тарталья и чуть наклонился, дабы посмотреть в лицо напротив. Оно было безусловно красиво. Конкретно сейчас, лишённое тех человеческих иллюзий, идеальное в своей честности, с проступившими на скулах, щеках и линии челюсти островками буро-золотой чешуи. Радужка, некогда чудившаяся обыкновенно-карей, переливалась растопленным златом с прожилками густого янтаря. Был бы тут солнечный свет, то Тарталье удалось бы разглядеть в его лучах ещё и очертания изогнутых рогов. Как тогда, во время игры на органе. А может, и больше того. Больше настоящего, больше скрытого. Больше прекрасного, каким он в состоянии был любоваться бесконечно. Во всей церкви царила кромешная тьма опустившейся глухой ночи. Сквозь витражи не проникало больше лунных лучей, за стенами стояла тишина, и единственная причина, по которой Тарталья не был беспомощен и мог видеть — оставалось сияние Чжун Ли. — Я ведь знаю, что Вы хотите сделать что-то плохое со мной, — неумышленно перешёл на шёпот Тарталья и улыбнулся шире, когда Чжун Ли в попытке контроля закрыл глаза. А его сияющие ресницы едва заметно подрагивали. — Поэтому так осторожничаете. Не хотите, чтобы я сбежал раньше времени? Ему ничего не ответили. Тогда Тарталья приблизился, шепча в самые губы: — Я Вам открылся, так что Ваша очередь. Что у Вас на уме? Не успел он завершить касание, провокацию, дабы раззадорить, как услышал шипящие: — Ваше убийство. Тарталья застыл, не понимая, опять ли его сознание утонуло в безумии, или же всё было правдой. А потом Чжун Ли открыл глаза, где было всё — горечь, печаль, бездумная, нечеловеческая страсть и какое-либо отсутствие лжи. Тарталья смотрел ему в глаза и видел, как чёрно-золотые ладони смыкаются на его горле, выдавливая из него как дыхание, так затем и жизнь. Опять же, ему должно было быть страшно. Но в беспроглядной черноте единственным кошмаром оставался лишь он. Который продолжал бережно держать его руки. Тарталья завершил движение — его губы встретили плотно сжатые губы Чжун Ли. На пару секунд, обменявшись и теплом, и вздохами. После чего Тарталья отстранился едва-едва и попросил: — Расскажете? Нечто его выдало. Нечто отразилось в его взгляде такое, от чего зрачки Чжун Ли — узкие и еле заметно подрагивающие, — резко расширились, затапливая своей чернотой всё золото. Его пальцы сильнее сжали ладони Тартальи, почти до боли, а затем он заговорил: — Не потому что Вы мне ненавистны, и не потому, что мои чувства к Вам ненавистны самому мне глубоко в душе, — он сглотнул, и впервые за всё их знакомство Тарталья увидел на его лице отчётливый, безошибочный страх. Чжун Ли зажмурился, как силясь собраться с мыслями, и сумел продолжить чуть более спокойно и размеренно. Не допуская разоблачающей поспешности в голос. — Таково моё восхищение и жажда. Дело не в самом факте Вашей возможной смерти, нет, дело в том, что она может произойти от моих рук. Что я могу забрать Вашу жизнь. Его пробила крупная дрожь, и Тарталья не успел моргнуть, как вдруг Чжун Ли оказался перед ним на коленях. Ядовитый восторг прошил каждую клеточку его кожи, пока он смотрел, как перед ним склоняют голову и касаются губами пальцев его руки. И несмотря на столь явную демонстрацию покорности, Тарталья слишком отчётливо ощущал — он не может вырвать свои ладони из чужой хватки. Ему не позволят того. — Простите меня, простите, простите, — прошептал Чжун Ли, и Тарталья вздрогнул, когда тот коснулся лбом его живота. Внутри всё сжалось, порывистый выдох едва ли помог. Ему начинало казаться, что нет уже никакой церкви, нет алтаря за спиной, а есть ли всё тот же янтарный взгляд статуи, продолжающей наблюдать за каждым его движением. Без желания съесть, но с желанием увидеть больше того, что Тарталья был готов показать. Вот так на самом деле ощущается сумасшествие? У него определённо начиналась лихорадка — внутри груди как вулкан проснулся, начав наполнять его тело горячей лавой. Расползающееся по животу, сквозь ткань футболки, дыхание заставляло рассудок мутнеть всё быстрее. Но, тем не менее, Тарталья всё также отчётливо понимал одно. — Я не хочу умирать, — проговорил он. Прислонил закованную в хватку ладонь к щеке Чжун Ли и молча прося его поднять голову. Жар осел глубоко в животе, когда Чжун Ли выполнил его просьбу, но не попытался даже отстраниться. Всё также прижимался, но уже щекой, и смотрел так внимательно, и в его расширившихся зрачках Тарталья видел самого себя. Он улыбнулся. — Но душу отдам. Так что не переживайте. Ваш грех я Вам прощаю. Это было сродни броску кобры. Вот Тарталья всё ещё смотрит сверху вниз на Чжун Ли, а вот он уже опрокинут на алтарь спиной, чувствуя зарывшиеся в волосы на затылке пальцы, ладонь на бедре, а на губах — поцелуй. Только разве что во всём этом не было ничего ни смертоносного, ни ядовитого, ни попросту даже опасного. Чжун Ли прижал его к камню алтаря будто в порыве отчаянного желания убедиться, что ничего из сказанного ему не послышалось и не привиделось. Тарталья же ответил просто — послушно открывая рот навстречу горячему языку и обвивая его шею руками. Коленями обнял чужие бёдра, затем выдыхая носом и вздрагивая от того, как поцелуй становился всё глубже. Даже слишком глубоким. Тарталья вздрогнул, ощутив, как его язык оплетает нечто упругое и длинное, потерявшее человеческую форму. Распахнув глаза, он смог увидеть лишь направленный на него взгляд, насквозь пронизанный как голодом, так и шелковой нежностью. Чжун Ли отстранился, а в его рту скользнул длинный язык. Запоздало закрыв рот, Тарталья коснулся пальцами его губ, ловя ими мягкий поцелуй, и слыша заклокотавшее в чужой груди урчание. Иллюзия осыпалась, обнажая лишь большее безумие. Прекрасное и очаровательное, такое, какое Тарталья мог бы обожать бесконечно долго. — Нравитесь, — прошептал он, дрожа от собственного признания. — Очень нравитесь мне. Лицо Чжун Ли дрогнуло в выражении радости и обожания, от какого сердце Тартальи забилось особенно быстро и сильно. Чжун Ли вжался в него сильнее, прижимая свой лоб к его и шепча: — Клянусь, что не причиню Вам боли без Вашего дозволения. Клянусь слышать каждое из Ваших пожеланий. Клянусь защищать и оберегать Вас от всех и от самого себя в том числе. И если нарушу я эту клятву, то уничтожу сам себя. — Жестоко, — выдохнул Тарталья ему прямо в губы, когда Чжун Ли приподнял голову. Тот улыбнулся: — Как умею. — Мне это тоже почему-то нравится, — пробормотал Тарталья и прикрыл глаза от касаний, узорами побежавших по его боку. — Так не должно быть. — Вероятно, — легко согласился Чжун Ли, не отрывая от него взгляда. Слишком откровенно любуясь, так, будто Тарталья был самим воплощением искусства. Идеальным творением, родившимся из случайности шедевром. Очевидность чужих чувств была абсурдной, и она же захлёстывала Тарталью морским прибоем, не давая ему нормально дышать. Облизав губы, он сощурился с усмешкой: — Видимо, мы делаем сегодня что-то неправильное. — Вы пытаетесь меня пристыдить? — склонил голову Чжун Ли в отчётливой игривости. Тарталья мог только фыркнуть и украсть с его губ поцелуй. Стараясь не слишком много думать о том, что при желании он мог бы скрестить лодыжки на поясе Чжун Ли и прижаться к нему совсем уж бесстыдно. Оказалось, что случайно упавшее в его фантазию и стремительно начинающее прорастать зерно похоти вырвать не так уж просто. — Нет, — Тарталья сглотнул и едва заметно дрогнул, говоря следующее. — А безобидными вещами заниматься будем? Несколько мгновений Чжун Ли смотрел на него будто бы непонимающе, а затем его глаза медленно расширились. Бурая чешуя как никогда отчётливой волной пробежалась от его лба, по всему лицу и скрылась под чёрным воротом сутаны. Не получив ответа, Тарталья попытался прозвучать как можно невозмутимее, несмотря на дико заплясавших в его животе бабочек: — Что? Нельзя? — Однажды Вы погубите меня, — хрипяще сказал Чжун Ли. На это Тарталья улыбнулся и притянул его к себе ближе, запечатывая все возможные возражения очередным поцелуем. Ответили ему плохо сдерживаемым стоном, и он охотно проглотил его, закрывая глаза. Стремительно наглел, перехватывая инициативу и всем своим существом чувствуя, как нависшее над ним тело напрягается от его вседозволенности. Изменившийся язык Чжун Ли с непривычной робостью коснулся его в ответ, после опять повторяя этот странный жест — оплетая спиралью и скользя змеёй. Дыхание — с непривычки да и от столь почти развратных поползновений, — сбилось, и Тарталья попробовал отстраниться. Почти получилось, разве что его совершенно не желали отпускать. Щёки вспыхнули от стыда, когда он обнаружил себя открывшим рот и старающимся отдышаться, пока Чжун Ли взирал на него, напоследок игриво касаясь своим языком его нёба. В попытке реванша Тарталья вцепился в его ворот, начиная расстёгивать. Разве что пальцы слушались плохо от колотившей его горячей дрожи. — Мне стоит Вас перенести в место поприятнее, — попытался высказать слабое сопротивление Чжун Ли и даже не дрогнул, когда с его шеи сорвали тугой обруч колоратки. — Тарталья… — Вы поклялись слышать каждое моё желание, — выдохнул тот, с неудовольствием замечая под чёрной тканью сутаны белую рубаху. Без пуговиц. Почти что издевательство. — Так что давайте, услышьте меня. — Как быстро Вы осознали свою власть надо мной, — без единого упрёка в голосе и лишь со смехом ответил Чжун Ли. За секунду перехватил ладони Тартальи за запястья и прижал их к его груди. — Но вести буду я. Если позволите. Ещё несколько секунд Тарталья глядел на него с вызовом. На его почти железную хватку на его запястьях, на оголившуюся шею, на какой почти сошли оставленные им «во сне» следы его ногтей, на переливающееся золото узоров, просвечивающее сквозь белую ткань. И внезапно не обнаружил в себе никакого желания сопротивляться. Разве что сохранилось то несерьёзное, отдающее чистым и ненужным сейчас ребячеством. Его могли загипнотизировать? Звучало не так фантастически, учитывая, что на него продолжали смотреть нечеловеческими в своей красоте и цвете глазами. — Ладно, — к собственной гордости он не заикнулся. Чжун Ли расплылся в довольной улыбке, такой, что ещё бы чуть-чуть — и показал бы заострённые зубы. Тарталья сглотнул и шумно вдохнул, когда ладонь, держащая его запястья, переместилась ему на грудь и прижала к алтарю. — У Вас весьма любопытные фантазии, — заговорил Чжун Ли мягко, выпрямляясь над ним. — Скажете, что сами не думали о таком? — Тарталья выгнул бровь, пряча за усмешкой собственное возбуждение. Под его футболку, теперь напрямую касаясь кожи, скользнула чёрно-золотая ладонь. Мозолистые пальцы будто бы задумчиво заскользили вокруг его пупка, намеренно или нет запуская табун мелких мурашек по всему животу. — Мне кажется, то были слишком неотчётливые мысли, — в голосе Чжун Ли прозвучал намёк на некое сожаление. — Тогда я боялся к Вам прикасаться со столь явным желанием. Пытался быть сдержанным и приличным. — У Вас получалось, — Тарталья искренне старался звучать не чересчур уж возбуждённо. Стыд и любые намёки на совесть схоронились где-то очень глубоко в его сознании, из-за чего он мог позволить себе откровенно наслаждаться лаской. Чуть прогнулся в пояснице, намеренно прижимаясь животом к твёрдой ладони. От довольного прищура золотых глаз его ещё раз обдало волной плавящего жара. — Мне нельзя потерять голову полностью, даже из-за Вас, — Чжун Ли мог бы прозвучать более убедительно, не начни его ладони по собственнически обнимать обнажённые бока Тартальи. Он чуть нахмурился, как в недовольстве. — Вы казались мне менее худым. — Ем дважды в день точно, — фыркнул Тарталья, скользнул в ответ касаниями по рукам Чжун Ли, до сгиба его локтей, и закатил глаза, буквальном ощутив на себе осуждающий взгляд. — Что, не нравятся тощие? — Не нравится, что это может значить, — с жесткостью отсёк Чжун Ли и немного смягчился секундой позже. — Хочу заботиться о Вас. Очень. Губы Тартальи дрогнули, а лицо горело уже не только из-за возбуждения. В его пылающем сердце будто бы слегка убавили огня, не сжигая, а приятно согревая, и он поддался этому давно забытому чувству. Пальцами вцепился в ткань сутаны чуть ниже плеч Чжун Ли и потянул на себя, заставляя склониться. Ему поддались плавно и покорно, затем отвечая на поцелуй, от какого в уголках глаз собрались совершенно неожиданные слёзы. Поспешно сморгнув их и вытерев, Тарталья сглотнул: — Ладно, дам себя откормить. Но должно быть вкусно, — поджав губы от тех искр, какие вспыхнули в золотой радужке напротив, он добавил. — И хватит медлить. В приличиях нет никакого уже смысла. — Не соглашусь, — Чжун Ли расплылся в лёгкой усмешке, затем высовывая язык. Тот шелковой лентой скользнул по и так уже мокрым губам Тартальи, а тот не успел среагировать, как всё сразу же закончилось. Усмешка Чжун Ли стала немного шире. — Мне нравится так себя вести с Вами. Реакции у Вас — само очарование. — А это прилично — лапать меня во время таких признаний? — зашипел Тарталья в притворном недовольстве. Его футболку уже задрали чересчур высоко, обнажая не только бока, но и рёбра, по каким золото пальцев скользнуло щекоткой. Чжун Ли ничего не ответил, забирая поцелуем любые иные попытки Тартальи поиграть в недотрогу. Тот выдохнул ему в губы от новых касаний, уже к груди, и сам пробежался пальцами по открытой им же шее Чжун Ли. Наверное, его голову должно было посещать хоть что-нибудь ещё. Чувство вины, возможно, за то, что он склонял к близости не только воцерковлённого человека, но самого Бога. В церкви. На алтаре. Под янтарным взором статуи, перед которой читают проповеди и молитвы. Но единственное, что заполняло его мысли, так это покрывающие его поцелуи, спустившиеся от его губ к горлу. Тарталья запрокинул голову, подставляясь под ласки, и слепо глядя на ту самую статую. Как-то раз он размышлял о том, почему она никогда не оживала в его галлюцинациях. Как оказалось, в этом не было нужды, ведь оригинал всё это время ходил рядом с ним, а сейчас стягивал с него одежду. Мурашки обдали всё его тело, стоило спиной коснуться прохладного камня алтаря напрямую. Его подхватили под поясницей, ласково очёрчивая линию его позвоночника пальцами, заставляя вздрагивать как от лёгких ударов током. Кое-как справившийся с дыханием Тарталья положил ладонь на грудь Чжун Ли, мечтая, чтобы пульсирующие под хлопком узоры сожгли все эти ненужные одежды напрочь. На чистом наитии его прикосновение прошлось вниз, после вернулось вверх, почти к горловине, за которой скрывались ключицы, а затем ещё выше — прямо к кадыку. Целующий его за ухом Чжун Ли фыркнул и чуть отстранился, сам прижимая ладонь Тартальи к своей шее крепче. — Взяться хотите? На пробу Тарталья слегка сжал пальцы, чувствуя под ними чужой, быстрый пульс. От обрушившегося на него ощущения какой-то безумной власти — от понимания, что ему можно так делать и это только одобрят, — у него слегка закружилась голова. Он убрал руку и мотнул головой. — Нет, это… Просто трогать хочу. Вы не можете раздеться тоже? — спросил он почти с обидой. Он тут уже полуобнажённый лежит, а Чжун Ли успел лишиться только коловратки, какую и за одежду считать было сложно. Выглядело всё в крайней степени несправедливо. На что Чжун Ли рассмеялся, сияя взглядом, и выпрямился. Смех его оказался легче ветра, какой мгновенно унёс все противоречивые чувства Тартальи прочь, буквально заставляя забыть о них. Выпрямившись, Чжун Ли указал на свою недорасстёгнутую сутану: — Так, что же, закончите начатое? Тарталья не колебался и секунды. После всех поцелуев и поглаживаний тело показалось ватным и размягчённым, будто обратившимся в кусок желе, но он заставил себя сесть. Дабы от него опять не сбежали, он крепче сжал ногами бёдра Чжун Ли, чем вызвал у того ещё одну улыбку. — Смешно Вам? — проворчал Тарталья больше игриво, чем действительно недовольно, спешно справляясь с пуговицами. Из-под чёрного показывалось всё больше белого и то, что Тарталья ранее принял за рубаху, оказалось длинным одеянием, в поясе обвязанным тонким шнурком с кисточками. Название этого вилось где-то на подкорке, но слишком близко к мыслям о Панталоне и воскресной школе, потому Тарталья тут же отбросил это как нечто противное и мерзкое, способное одним лишь упоминанием испортить все его чувства. — Немного, — Чжун Ли признал это слишком просто и дал сутане соскользнуть с его плеч. Та с шорохом упала на пол и тут же была забыта. Тарталья накрутил один из концов пояса Чжун Ли на палец и потянул, в одно движение развязывая лёгкий узел. — Но на самом деле всё серьёзно? — жалость от собственных слов почти затопила Тарталью, и он даже успел слегка поморщиться, как тёплые губы дотронулись сначала до его переносицы, а после накрыли губы. — Бесконечно серьёзно, — прошептал в них Чжун Ли и снова поцеловал, не давая вырваться новым сомнениям, буквально поглощая их. И Тарталья доверился, прикрывая глаза и утопая в этом тепле. В перерыве между обменом вздохами, Чжун Ли с очевидной и оттого льстящей поспешностью стянул с себя белое, оставаясь в лёгких штанах. Тарталья тут же провёл по разрезающим чёрную кожу золотым линиям прямых и угловатых узоров. Вслед за кончиками его пальцев спешила волна из упругой и почти даже мягкой чешуи, пока он слушал сбившееся дыхание у себя над ухом. Золото текло не только по черноте — оно переливалось на светлой коже груди, не столь отчётливое, но всё такое же завораживающее. Тарталья изо всех сил пытался вспомнить картинки со статуями Моракса — он же должен был хоть где-то их видеть, — но то всё меркло по сравнению с тем, что он трогал сейчас напрямую. Безошибочно под кожей чувствовалась сталь мышц и мощь, не поддающаяся теперь кажущемуся ограниченным человеческому восприятию. Тарталья видел не столько глазами, сколько каким-то внутренним чутьём маленькие трещины, сколы, потёртости. Идеальная на первый взгляд оболочка Чжун Ли на деле сдерживала его суть как будто бы из последних сил. Ладно скроенная, как высеченная рукой мастера, а всё равно хрупкая. Именно руками этого тела, подарившего любовь, была проделана та невидимая «дыра» в небе, чей гул уже успел бесследно исчезнуть. — Вижу Вас, — больше неосознанно выдохнул Тарталья, после поднимая взгляд и встречая опять ставшим диким золото смотрящих на него глаз. Как по какому-то наитию его рука скользнула ниже, в миг нащупывая прячущееся за тканью штанов напряжение. С тихим вздохом в его ладонь слегка толкнулись, потираясь, и Тарталья в лёгкой панике застыл. Не найдя в себе ни желания, ни тем более сил на то, чтобы попытаться отстраниться. Вместо этого, всё ещё одолеваемый сменившим панику смущением, он неловко погладил в ответ. Его будто бы кружило на карусели, от одной эмоции к другой, за какие-то доли секунд, закончив неуверенную ласку, он зацепился пальцами за край штанов Чжун Ли и, расстегнув одну пуговицу, потянул вниз. Наградой за подобное ему было довольное урчание на ухо и последовавший за этим поцелуй под линией челюсти. Тарталья же пытался дышать хоть сколько-нибудь ровно, но получалось паршиво — воздух рвался из него шумно и рвано. И при всём этому ему чудилась окружившая их со всех сторон тишина. Всё и должно происходить настолько тихо? Он не был уверен, но ему точно не было страшно, наоборот, его касаниями начинала руководить какое-то совершенно безумное желание. Будто если он продолжит трогать Чжун Ли, то тот останется с ним навечно, а на его сияющей золотыми линиями коже появятся нестираемые следы. Отметины, подтверждающие право Тартальи не только на его внимание, но на него всего, полностью и без остатка. Потому хоть и с лёгкой дрожью, но он обвёл пальцами уже влажную головку его члена. Золото узоров, спускающихся по животу Чжун Ли, собиралось в аккуратный ромб над его пахом. Чешуя темнела местами у самого основания. Искушению Тарталья не смог противиться. Его бедро с неожиданной силой стиснули, и он замер, всё ещё чувствуя тяжесть лежащего в его ладони возбуждённого члена. — Не нравится? — спросил он осторожно. Хотя сомневался в смысле собственного вопроса — он видел, как возбуждение буквально сочилось из кончика члена Чжун Ли. — Нравится, приятно, — ответили ему и практически застонали, когда он двинул рукой снова, поглаживая от основания вверх. — Дразнитесь тоже приятно. — Я ещё даже не начинал, — усмехнулся Тарталья, но было проявившаяся шкодливость резко стихла. Чжун Ли немного грубо подтянул его за бёдра к краю алтаря и не дал даже секунды на передышку, в пару движений расстегнув ему джинсы. Тарталья захлопнул себе рот рукой, сдерживая и вскрик, и ругательство от того, насколько легко горячая мозолистая ладонь прижалась уже к его члену. Только обретённый контроль канул в Бездну, и он вновь оказался на спине, в этот раз чувствуя, как его ноги раздвигают шире и стягивают с них последнюю ткань. Без колебаний или хотя бы каких-нибудь сомнений, для приличия, Чжун Ли стянул с него нижнее бельё. Перехватил дрогнувшие в попытке закрыться бёдра, не позволяя, и Тарталья застонал от пробившей его насквозь волны ощущений. Он чувствовал себя одновременно и беспомощным, и невероятно могущественным. Ведь несмотря на твёрдость действий Чжун Ли, золото глаз того пылало ярчайшим возбуждением. И причиной тому был только Тарталья. Холод алтаря под спиной помогал не сойти с ума окончательно, немного да отрезвляя. Правда, Тарталья всё равно чувствовал накрывающую его с головой волну, наблюдая, как сияющие пальцы давят на белую кожу его бёдер. Чжун Ли навис над ним, дыша через раз, и в глазах его горел самоконтроль. Дело было не в нерешительности — Тарталья чувствовал это желание впиться в него зубами. До крови, до криков, как если бы он всё ещё мог сопротивляться и желать куда-то сбежать. Его пальцы вновь скользнули, почти невесомо, по линиями на крепком животе Чжун Ли, спускаясь к ромбу над его пахом. Тарталья горячо выдохнул, сам едва справляясь с бушующей огненной бурей, вспыхнувшей под кожей, и самостоятельно прогнул поясницу, шепча: — Идите ко мне. Он не мог позволить себе ни секунды сомнений. Всё, что случилось после его слов было сравнимо со взрывом звезды. От того, как хватка на его теле стала крепче, от того, как к нему придвинулись, от того, насколько он вдруг всецело ощутил себя жертвой, какую распинают в честь одного-единственного Бога — в его голове стало совершенно пусто и светло. Не было ни стыда, ни страха, лишь дрожь от того, с какой хозяйской правильностью вели пальцами по его горячей коже. Он запрокинул голову, вжимаясь лопатками в камень и видя этот горящий янтарь, каким на него глядела статуя высеченного из камня дракона. Стон резанул ему горло, когда мозолистые пальцы сжали его между бёдер, и он выдохнул, судорожно, почти со всхлипом. Его собственные пальцы вцепились в руки Чжун Ли, обжигаясь, но он не мог остановить его. Попросту не в силах, даже если бы захотел. К нему прижались, нависли, вжались между его податливо раздвинутыми ногами. Тарталья не мог думать, лишь следовать собственным желаниям, опустившимся до чисто звериных, почти диких. Он забыл про запястья Чжун Ли. Он впился ему в спину, пытаясь бесполезно проткнуть божественную кожу собственными ногтями. Чувствуя, как огнём расходится дыхание по его шее, затем сменившееся укусом. Не человеческих зубов — клыки оцарапали место над веной, вырывая из него слишком громкий и откровенный вздох. Чжун Ли двинул бёдрами, ладонью обхватывая их внизу обоих разом, и поглотил губами очередной стон Тартальи. Тот зажмурился, чувствуя, как кожа на спине — мерцающая, нечеловеческая, — поддаётся под его отчаянием и расходится, пачкая его пальцы горячим. Весь его мир сузился до каемки растопленного золота вокруг чернильных омутов зрачков. На него смотрели так, будто желали поглотить и тело, и душу, не оставить ни костей, ни кусочка, ни даже капли крови. И, в то же время, намеревались вознести выше облаков, ближе к солнцу, выше всего, что человечество придумало за всё свое существование. Тарталья отстранился только бы вздохнуть, и ему позволили это, не отрывая от него взгляда. И медленно доводя его до исступления при помощи одной лишь руки. При помощи этих пальцев, о которых он грезил последние несколько недель, на которые смотрел мельком, не допуская особо низких мыслей. Какие запомнил мелькающими над клавишами и облачёнными в чёрную ткань перчаток. Сейчас они заставляли его плавиться, прижимая его естество к тому, какое он сам дразнил едва ли пару минут назад. А Чжун Ли смотрел. Смотрел так, будто впитывал каждую секунду его уязвимости, отпечатывая выражение его лица у себя где-то глубоко в памяти. Будто вытачивая из камня очередной портрет. Не упуская ни единого мгновения. Тарталья с новым стоном выдохнул ему в губы, крепче, до дрожи в собственных бёдрах сжимая его коленями. Его руки дёрнулись резко, перебираясь сначала на шею Чжун Ли, запутались в его волосах и легли ему на щёки. Кровь просочилась под ногти и, ещё свежая, осела отпечатками на щеках и скулах Чжун Ли. Тарталья дрожал, пытаясь сдержаться до того, как его окончательно накроет, и прошептал с надрывом, глядя в бездонную глубь божественных глаз: — Хочу Вас внутри. Чжун Ли остановился, и Тарталья обмяк под ним, переживая резко отступившую волну удовольствия. Его трясло, слишком крупно, почти стыдно, но он лишь сильнее вцепился в Чжун Ли. Не из страха, что тот решит вдруг уйти — тот уже не мог, и Тарталья почти наяву видел эту цепь, какая намертво их связала, — а от того, что боялся сам растечься по алтарю. На шее пульсировал оставленный им укус. Вполне щадящий, учитывая, что Тарталья сотворил с ним в ответ. На миг Чжун Ли прикрыл глаза, после упираясь обеими руками в алтарь и выдыхая — тяжело, медленно, явно пытаясь взять себя в руки. Тарталья не позволил ему этого и провёл большими пальцами вдоль его скул, очёрчивая, пачкая мерцающей от золотых линий кровью. Чжун Ли взглянул из-под ресниц, и там было слишком много, чтобы это можно было обозначить одним словом. Безмерная, глубокая нежность, в какой скользили чёрные тени монстров. — Вы не оставляете мне выбора, — прошептал Чжун Ли хрипло, водя золотыми пальцами по алтарю. Тарталья усмехнулся, притягивая к себе его лицо: — Не надо, Вы сами этого хотите. — Да, — выдохнул Чжун Ли и снова накрыл его губы поцелуем. Сбоку что-то вспыхнуло, и Тарталья повернул голову, подставляя под атаку собственную шею. В было пустой ладони Чжун Ли оказался зажат какой-то флакон. После узоров, чешуи и змеиного языка удивляться было нечему. Тарталья наоборот покраснел только гуще, осознавая. — Сами попросили же, — шепнули ему прямо в ухо, спуская руку с флаконом ниже. Над ним выпрямились, и Тарталье пришлось отпустить лицо Чжун Ли с неохотой. Он кратко взглянул вниз, сглатывая от того, насколько нормальным был вид того, как член Чжун Ли лежал на внутренней стороне его бедра. — И не попрошу остановиться, — пообещал Тарталья, вздрагивая от звука, с каким крышка выскользнула из горлышка флакона. Чжун Ли усмехнулся, и в свете его кожи блеснули клыки. Укус на шее заныл с новой силой. — Мне с Вами не справиться, — проговорил он тихо, смазывая пальцы. Тарталья поднял руки, зовя обратно к себе, и Чжун Ли послушно прильнул, скользнув рукой ниже. — И Вы не имеете ничего против этого, — ответил он и поцеловал первым, зарываясь пальцами в тёмные, сияющие в кончиках волосы. Ранее для него всё было какой-то неважной абстракцией. Не то чтобы он не испытывал влечения как такового, просто постоянная нервотрёпка отбивала всякое желание и высасывала из него все силы. Он прятался во снах, а не в возбуждении, да и к тому же не из-за кого было возбуждаться. А потом появился Чжун Ли. И даже тогда Тарталья не представлял чего-то подобного. Он не думал о том, как хорошо пальцы Чжун Ли будут скользить внутри него, каждым толчком заставляя его задыхаться и оставлять на испещрённой золотом коже Чжун Ли новые царапины. Он вёл себя как воспитанный верующими в учение Царицы родителями, а там говорилось прямо — любовь не в похоти, а в притяжении между душами. Теперь же он лежал на алтаре совершенно иного Архонта с раздвинутыми ногами не в силах сдержать стоны. Почти богохульство, если бы не тот факт, что хозяин этого алтаря творил с ним это самолично. Совесть Тартальи была нетронута. Чего нельзя было сказать о его теле. В глазах Чжун Ли царила всё та же Бездна. Его ладонь снова легла на бедро Тартальи, сжимая властно, не давая сдвинуться. Он слишком легко высвободился из объятий Тартальи, и тот мог лишь жадно касаться кончиками пальцев его живота и глотать собственные стоны. — Вы прекрасны, — Чжун Ли сказал это с совершенно неправильной, абсолютной убеждённостью. Это говорил тот, кто буквально был воплощением Бога, но в его голосе не было ни грамма лукавства, ни капли лжи. — Помолчите, — прошипел Тарталья и выгнулся от уже третьего пальца, скользнувшего внутрь. На миг зажмурив глаза — не от боли, от осознания, от наполненности, от преступного и греховного тепла, сжигающего его по частичке каждую секунду, — он сорвался на такой стон, что тот отскочил от стен пустой церкви. — Но это правда, — ему не нужно было смотреть, чтобы знать — Чжун Ли улыбался без какого-либо намёка на стыд. Тарталья не мог никак вспомнить, насколько сильным грехом считалась похоть в учении Властелина Камня, и ему казалось, что она находилась где-то внизу списка. Учитывая всё происходящее. Он не успел ответить — краткая, приятная молния пробила его позвоночник, вновь заставляя извиваться. Чжун Ли методично, с безостановочным ритмом гладил его внутри в слишком правильном месте. Глаза загорелись от подступивших слёз, внизу живота сгустился липкий жар, спускающийся всё ниже, всё быстрее, и Тарталья дрожаще попросил: — Пожалуйста… Почти мольба, какую услышали. Конечно же услышали и отстранились. На миг появившаяся внутри пустота отозвалась неприятным спазмом, а потом исчезла. Тарталья схватил губами воздух и замер от того, как мерно и легко в него скользнули за одно плавное движение. Влажные крепкие пальцы обвили его бёдра, удерживая, и в воздухе разлился довольный, полурычащий вздох. Всё тело Тартальи разом тряхнуло, когда из него медленно вышли. А после, на секунду замерев, вошли снова. Со всё той же терпеливой, мягкой плавностью. Только пальцы на пару мгновений чересчур сильно сдавили его плоть, оставляя новые синяки. — Чжун Ли, — хрипло, почти шёпотом позвал Тарталья, снова увязнув в янтарном, горящем взгляде статуи. Он сжал пальцами, неприятно царапнув ногтями камень алтаря. Толчок в нём повторился, и он зажал себе рот рукой, обрывая рвущийся наружу всхлип. Было слишком жарко снаружи — кожа пылала как в лихорадке, — и обжигающе горячо внутри. — Что такое? — мягко спросил Чжун Ли, уже не останавливаясь. Однако за его спокойствием слишком отчётливо читалось ослабляющее его волю возбуждение. Тарталья в бессилии опять царапнул камень и прошептал: — Опять целоваться хочу, Чжун Ли, пожалуйста. К нему склонились и прежде, чем он успел вдохнуть, поцеловали. Твёрдые ладони перебрались ему на бока, под рёбра, сжали, не отпуская, и Тарталья откровенно застонал в поцелуй, более не в силах держаться. Он оплёл руками Чжун Ли, не позволяя, всем своим существом умоляя не отстраняться. И в толчках ощущал, как чужой самоконтроль окончательно сыплется. Движения потеряли дразнящую плавность, становясь всё более резкими, всё более жадными, всё более ненасытными. Он услышал, как над ухом заскрежетал камень, алтарь под ним на очередном толчке тряхнуло. Всё его нутро пылало совершенно правильным, безболезненным пламенем, от которого внутри поднимался целый вал чувств. Тарталья не понимал, дышит ли вообще. Он лишь знал, как под его пальцами скользит проявляющаяся чешуя, как по его языку течёт рычание, рождающееся глубоко в глотке Чжун Ли, как его до синяков на бедре держат, только бы он не отстранился. Он горел, пока покрывал беспорядочными, грубыми поцелуями щеку и шею Чжун Ли, невольно слизывая оставленную на них им же кровь, а тот не останавливался, и его когти лишь глубже входили в крошащийся камень. На миг Тарталья увидел его глаза — со всё такими же широкими зрачками, дикие, ненормальные. И в них он видел лишь собственное отражение, окружённое каемкой из золота. Он вжался новым поцелуем ему в губы, жмурясь и чувствуя, как внизу всё уже не просто пылает — оно готовилось взорваться. Жар стекал по его телу лавой, медленной и неумолимой, подбираясь к низу живота. Рычание раскатом грома прокатилось по стенам церкви, едва не заставив их покрыться трещинами. Чжун Ли вжался лбом в лоб Тартальи, и тот зажмурился, секундой позже крупно вздрагивая. Стон разодрал охрипшее горло, и он обмяк. Чужое дыхание опаляло ему губы, по вискам тёк липкий пот. В последний миг он вновь вцепился в плечи Чжун Ли, опять испытывая знакомое чувство — было слишком мокро на пальцах. Движение закончилось глубоко в нём, там, где теперь он ощущал чрезмерную заполненность. В первую секунду ему показалось, что он не видит ничего. Его тело замерло, не желая отпускать Чжун Ли, но тот даже и не пытался отстраниться. А потом Тарталья моргнул и увидел его взгляд. Сытый, довольный, любящий. И он снова его поцеловал. Потому что мог. И имел право. — Вы уничтожили алтарь? — прошептал он в них. Чжун Ли дрогнул в смехе и кратко кивнул, так, чтобы не прерывать этого легчайшего чувства, когда их губы касались друг друга едва-едва. — Попортил точно. — Не страшно? — уточнил Тарталья, хотя, вероятно, должен был думать о совсем иных вещах. Например о том, что он к этому алтарю прилип вспотевшей кожей, а из него до сих пор не вышли. И будто бы не собирались это делать и дальше. — Не думайте об этом, решу утром, — ответил Чжун Ли, и в его голосе скользнуло такое удовлетворение, что Тарталью немного тряхнуло. Тот чуть более осознанно посмотрел в сторону витражей — за ними была кромешная тьма. — Не уводите меня домой, — прошептал Тарталья. Разрозненным мыслям о семье, о том, что они заметят его пропажу, о том, что будет после он не дал отчётливо проявиться. — Хочу остаться здесь. — Хорошо, — сказал Чжун Ли лишь с кратким намёком на беспокойство. И всё же приподнялся над ним на локтях. Тарталья вернул к нему взгляд и усмехнулся, свободно, без тяжести. — Теперь можете мне и кровать свою показать. А душа его растворилась в расплавленном золоте.