Первородный грех

У всего есть некая точка отсчёта. Порой установить её достаточно сложно, если и вовсе невозможно. Проще всего вести новое летоисчисление после какой-нибудь глобальной катастрофы, какая затронула всех без исключения. Как пример — абсолютный и полный крах Селестии. Падение нерушимого огромного небесного дворца, куда возносились боги и где жили наблюдали сущности, существование которых попросту могло не поддаваться человеческому сознанию — определённо, всё это подходило под описание «катастрофы». Не говоря уже о том, что последствия были в виде расколовшегося пополам неба, после осыпавшегося пылью и растворившегося в памяти смертных наблюдателей. Правда, раскололось как раз таки лишь небо. Не поднимались валом воды, не лопалась рваными разломами земля, не извергались вулканы. Селестия летела к Тейвату неостановимой кометой, воздаянием за наглость, восстание, непослушание. И там же была полностью поглощена раскрывшейся пастью Бездны, где попутно и сгинула без следа и упоминания. И подобное всё равно можно было бы счесть за наступление нового хаоса — пока Архонтов не одолело безумие, — однако же Бездна захлопнулась практически сразу, забирая с собой старый порядок, а также одну из великих ведьм всего Тейвата — Рэйндоттир. На самом деле, Чжун Ли смел думать, что то было далеко не печальной случайностью. Она закрыла Бездну с той стороны, и более не ступала в Тейват. То ли по собственной воле, то ли потому что в самом деле не могла выбраться. Тем не менее, её наследие осталось жить в её двух дражайших экспериментах, до сих пор, спустя больше тысячи лет, странствующих по обновляемым землям нового мира. Не представляющих угрозы, оттого и не интересных к вернувшим свой разум Богам. Но, как того и можно было ожидать, столь огромный разрыв Бездны, от какого осталась лишь глубоководная впадина в одном из морей Фонтейна, не мог пройти бесследно. Из самого неприятного — из тьмы успели выскочить несколько весьма раздражающих тварей, бессмертных во времени и нестерпимо опасных… Если бы влияние Бездны сохранилось в той же мере, а не было заковано в золотые кандалы создательницей искусственной жизни. Тьма всё ещё вилась где-то очень глубоко под Тейватом и бесконечно долго мариновала в себе руины небесного дворца. Старый миропорядок расслоился, и спустя полвека, когда последний смертный лишился «дара богов» и утратил силы элементов, человечество ослепло к божественному проявлению. А особенно оно стало слепо к тварям Бездны, каких не успели истребить и какие вдруг оказались выброшены в мир, где были не нужны. Не могли навредить, не могли быть замечены, и судьба им оставалась — влачить жалкое существование в виде монстров из древних детских сказок и прячась от презрительных взглядов сохранивших силы и влияние богов. То, что выглядывало из тени Панталоне — было ими. Тысячелетними тварями, случайным, неудачным и оттого нелюбимым экспериментом самой Рэйндоттир. Она согнала их в Бездну ещё до того, как кто-то успел хотя бы подумать о бунте против Селестии. Там они существовали, питались и выбирались из тёмных разломов ради ещё более сочной пищи. Разве что сейчас от их былого, мерзкого величия остались лишь крохи. Измельчали, ослабли, отощали с голода и удивительно как продержались ещё несколько веков. А также явно озлобились — скалились кривые рты из узкой щели чужой тени, рыча неслышно для священника. Пытаясь, видимо, отпугнуть пришедших гостей. Чжун Ли чуть наклонил голову вбок, ловя взгляд белых навыкат глаз и прищуриваясь в ответ. Рычание стихло мигом, но с десяток пар слепых бусин продолжал глядеть на него со всех тёмных углов церкви. — Что это за… — тихо зашептала Ху Тао, и паника натянулась струной в её голосе, готовая лопнуть и повысить его до крика. Чжун Ли перехватил её ладонь и крепко сжал, пытаясь раздавить её страх. — Лишь немного удивления. Здесь очень светло, — ответил Чжун Ли аккуратно, в конце улыбнувшись мягко и непринуждённо. Панталоне слегка вскинул бровь и кивнул, едва заметно усмехнувшись. После чего развернулся и двинулся в дальнюю сторону зала. Стоило ему немного отдалиться, как Ху Тао практически требовательно дёрнула Чжун Ли за рукав. Он приложил палец к губам — в столь ощутимой тишине их разговор будет слышен слишком хорошо. На него взглянули практически отчаянно, и Ху Тао обернулась в сторону одного из углов, до куда плохо добирался льющийся из окон свет. Мелкая тварь хлестнула в воздухе тонким, похожим на крысиный, хвостом и заскребла когтями по полу. То ли в угрозе, то ли в чистом испуге. Хотя Чжун Ли знал о них слишком мало, чтобы делать хоть какие-то выводы об их поведении. Тысяча лет прошла, как они жили среди людей, за такое время менялось слишком многое. — Не тронут тебя, — проговорил он одними губами и сжал чуть трясущиеся пальцы Ху Тао. Та уставилась на него и неуверенно кивнула. Её плечи чуть расслабились, и она вдохнула свободнее. Вместе, неспешным шагом, чувствуя, как по спине ползут взгляды затаившихся тварей, прошли ближе к алтарю. Из-за него на них взирала мозаика Царицы, пустая и кажущаяся блеклой. В неё не было ни следа, ни отпечатка, ни даже крупицы её силы или внимания. Церковь напоминала пустую бочку, о какой забыли, и она уже которое плавание бессмысленно валялась в углу тёмного трюма. — Так ведь не должно быть, — не удержалась от шёпота Ху Тао, осматривая горящие свечи, чашу солёной воды, небольшой букет искусственных ландышей, нарочно побрызганных цветочным ароматом. В непонимании она сжала губы и посмотрела на Чжун Ли. — Её Величество… — Её здесь нет, как и её благословения, — едва слышно ответил Чжун Ли, проведя пальцами по дереву алтаря в бесполезной попытке ощутить хоть что-то. Но нащупывая лишь равнодушную пустоту. Не удавалось даже понять — оказалась ли церковь покинута Царицей, или же она с самого начала ничего о ней не знала. В задумчивости он оглянулся обратно на зал — из-под скамеек первого ряда виднелся ряд белых глаз. Молчаливый, выжидающий, но пока Чжун Ли не ощущал себя зверем, испивающим из озера с крокодилами. Скорее это его тут боялись, будто это он был грубым вторженцем в чужой обители, а не они. А возможно, так было в самом деле. Могли ли возвести эти стены для укрытия тварей, для их… взращивания? Но то должен был сделать кто-то умышленно, некто из богов, но какой смысл делать это здесь, в Мондштадте, и для чего выбирать церковь Царицы? Её уцелевший недоброжелатель? А смысл, если твари стали не более, чем бесполезными невидимыми паразитами, настолько слабыми, что рука даже из праздного любопытства не поднималась их уничтожить? Если какой умысел и был, то напоминал тончайшую и путающуюся нить. От чего она начинала казаться чистой выдумкой. Он мог искать там, где изначально ничего не было. Тогда что же? Случайность? Просто совпадение, и служащий здесь священник попросту не верит в Царицу, от чего не проводит ритуалы, а твари прибились к нему как к единственному убежищу? Их должно было что-то тянуть сюда, что-то конкретное, что-то… — При первой встрече Вы показались мне весьма воцерковлённым человеком, — голос Панталоне резанул тишину ножом. Он появился тенью из-за двери, и твари метнулись к нему синхронной чёрной волной и растворились у него за спиной. Панталоне даже глазом не моргнул, подходя ближе и улыбаясь с обманчивой мягкостью. — Но, позвольте мне такую уж вольность, чувство, будто вы решились мне солгать. — Неожиданное обвинение, — нахмурился Чжун Ли, делая шаг ему навстречу, кожей ощутив напряжение Ху Тао. Позади раздался шорох — она отступила ближе к алтарю. Если она и испытывала к Панталоне раньше не особенно приятные чувства, то теперь они растворились в её нарастающем страхе. Неизвестность всегда пугала, а этих тварей, какие почему-то решили прятаться именно рядом с Панталоне, она видела впервые. Их отродясь не водилось в горах Заоблачного Предела, а в это время… Да чего лукавить — Чжун Ли всерьёз подумывал, что те уже исчезли без следа. — Зачем вы на самом деле здесь? — спросил Панталоне, останавливаясь у переднего ряда скамеек и касаясь рукой спинки. На миг Чжун Ли усомнился в том, точно ли стоящий напротив оставался всё так же слеп к изнанке этого мира. Слишком уж слаженно выскользнули из-под скамьи тени тварей и растеклись вязкими ручьями к ближайшим углам. Панталоне же продолжил. — Не ради ведь молитвы. — С надеждой на совет, — решил ответить Чжун Ли предельно честно. Отчасти из-за какого-то ядовитого, не совсем уместного любопытства. Вряд ли ему действительно могло что-то угрожать, даже окажись у Панталоне в подчинении сотни тварей Бездны. Тем питаться было не от чего. Не так ли? На миг зацепившуюся мысль опять сбили словами: — Неужели? Вы влюблены? — казалось, Панталоне удивился искренне, настолько, что его лицо попросту преобразилось, став иным и в миг лишившись привычной холодной маски. Тень высокомерия сгинула, уступив выражению чистого изумления. Отчего-то Чжун Ли ощутил себя уязвлённым. — Возможно, — сухо ответил он, и качнул головой в сторону, краем глаза видя кравшуюся уже ближе к алтарю темноту. — Вам должно быть известно, что несущие слово Властелина Камня не обещают себя ему. — Ах да, точно, — Панталоне взглянул на мозаику Её Величества, и в его глазах не отразилось ничего, кроме слабого света из окна. Равнодушие, с каким он проговорил часть своей клятвы ей, прозвучало едва ли не оскорблением. — И нести мне учение Твоё, покуда жив я, покуда сердце моё бьётся во славу любви к Тебе. Со вздохом — неприлично усталым, — он подошёл ближе и чуть понизил голос, говоря то, чего Чжун Ли ожидал в последнюю очередь: — Однако не ожидал от Вас. Совращать собственную паству из скуки… — Вы слишком много думаете, — Чжун Ли отстранился, сдерживаясь. Лишь в неприязни едва плечами повёл в бессильной попытке стряхнуть то липкое и неприятное, осевшее на него благодаря чужим словами. — И не в том направлении. — Вот как? — Панталоне не испугался, наоборот, лишь с большим интересом склонил голову, и его взгляд метнулся ему за спину. Прежде, чем ещё одно гнилое предположение сорвалось с его языка, Чжун Ли поднял руку, останавливая. — Не смейте даже озвучивать, — перешёл он на шёпот. Разве что всё равно углядел не прозвучавший вопрос в чёрных глазах за стёклами очков. Панталоне послушался не из милосердия, нет, вместо слов — улыбнулся. Неприятно, так, что Чжун Ли пробрала холодная дрожь. — Надо сказать, что Вы показались мне скучным при нашем первом знакомстве, но, видимо, я ошибся. Теперь же думаю, что мы в чём-то похожи, — тьма его глаз сверкнула чем-то ледяным, острым, внезапно почти радостным. А его белая маска сыпалась, обнажая нечто неправильное, искажённое и, в то же время, предельно человеческое. Жажду, тоску, усталость — липкий ворох чужих чувств резко выплеснулся на Чжун Ли, и он невольно отшатнулся, не до конца понимая. На самом деле не привыкнув видеть именно эту людскую грань, какую принято ведь прятать. И Панталоне прятал. Просто не от него и не сейчас. — Ах, я вспомнил неожиданно, — не дал он оправиться Чжун Ли от ядовитого привкуса своей истинной личности. Чёрные глаза сощурились в игривой угрозе. — Праздник Пробуждения. Вы видели на нём Аякса. — Во время общей молитвы в соборе Барбатоса, да, — ответил Чжун Ли и едва не прикусил язык от собственной поспешности. Панталоне улыбнулся, и за этим пряталось предвкушение почуявшего кровь хищника. — Сразу поняли, о чём я, — протянул он, делая шаг, поближе, и Чжун Ли стиснул челюсти, глядя прямо в ликующую Бездну чужих глаз. — Но, кажется, я видел вас и после. Вместе. В толпе. Вы разговаривали о чём-то? — Кажется, — повторил Чжун Ли, пожимая плечами. Но было поздно — Панталоне, ведомый цепочкой мыслей, вновь посмотрел в сторону мозаики Царицы. После чего прищурился, задумчиво, и усмехнулся. — Любопытно. А затем — отступил. Молча отошёл обратно к первому ряду скамеек и обернулся только чтобы сказать: — Ладно, прошу прощения. Не буду мешать Вашей беседе с Её Величеством. Чжун Ли бесшумно, но долго выдохнул, чувствуя, как воздух обжигает горло. Разжал неясно когда сжатые кулаки и взглянул — по порвавшим ткань перчаток когтям стекали капли золотистой крови. Сглотнув, он заставил себя расслабиться хотя бы чуть-чуть. Не удивительно, что твари прибились к Панталоне — он был из их породы. Передёрнув плечами ещё раз, он слегка нахмурился. Сзади, за его сутану, цеплялись пальцами. Обренувшись, он увидел Ху Тао. Бледную настолько же, какой она была на своём смертном одре. Её распахнутые глаза всё сильнее мутнели, как покрывая слепой пеленой, пока она смотрела вверх, в потолок, где была лишь… Тьма. Тьма, усеянная сотнями и сотнями белоснежных, голодных глаз. Поломанные тела сливались в общую, копошащуюся массу. Безгубые пасти скрежетали искривлёнными клыками, и множество когтей впивались в потолок, а бело-синяя роспись на нём скрывалась под массой тел. Маленьких. И слишком больших. С чего он взял, что твари измельчали? Почему не решил, что увидел мелочь потому, что они ещё не успели вырасти? Что твари… не могут размножаться? Одна из крупных — больше, чем он на самом деле помнил, — раскрыла пасть, и в её глотке Ху Тао могла пропасть случайно залетевшей бабочкой. Не успела бы даже осознать, куда на самом деле попала. Эти клыки могли перекусить её новую жизнь легче, чем нить паутины. Чжун Ли моргнул. И поднял руку. С не успевших исчезнуть когтей сорвалось золото и осыпалось смертельным градом на тьму. В момент чернильный купол осыпался с душераздирающим воем, от какого едва не треснули стены. Сотни тел, рыча злобно и яростно, в открытом бешенстве, вскочили с пола и приливной волной хлынули вперёд, сбивая собой скамьи. — Прости, — Чжун Ли подхватил осевшую от бессилия Ху Тао и опустился с ней на пол. Чёрная волна разбилась о золотую прослойку щита, и твари вжались в неё мордами, рыча, рыча, рыча без остановки и скуля. Упоённо, в безумии, и жажда заполоняла их взгляды. Так, будто они попробовали нечто новое, самое лучшее в своей жизни, и их когти скреблись по щиту в неистовстве, в отчаянном желании попробовать ещё чего-то… чего-то… — Страх, — пробормотал Чжун Ли, глядя в глаза одной из тварей. Где-то глубоко внутри него нечто откликалось — мерзкое, колющее, какое могло бы заставить червей бегать под его кожей, позволь он этому охватить себя. С отвращением к самому себе он накрыл ладонью лоб Ху Тао, посылая мягкую волну. Та крупно вздрогнула, и туман в её глазах резко рассеялся. Она дёрнулась в попытке сесть, и Чжун Ли сказал успокаивающе: — Всё уже хорошо, — правда убедительность его слов явно подкосило беснующееся вокруг море из тел. Тварей было так много, что они полностью затопили собой купол, закрывая дневной свет, и лишь исходящее от щита сияние не давало наступить кромешной тьме. — Да? — Ху Тао неуверенно покосилась на творящийся снаружи хаос, после чего тут же вернула взгляд к Чжун Ли. — Какой Бездны творится? — Не ругайся, — укорил её Чжун Ли, на что в ответ получил нервный, почти истерический смешок. — И… не уверен, что сам понимаю. — Вам стоило солгать, — сглотнула Ху Тао, а её лицо перестало быть абсолютно белым. Потерев щёку, она вздрогнула от раздавшегося истошного воя за щитом. Чжун Ли вздохнул и коснулся когтем пола. Вокруг них появилась ещё одна золотая прослойка. В момент наступила абсолютная тишина, а море чёрных тел обратились бесформенной, колышущейся массой. Ху Тао выдохнула чуть спокойнее и, всё же, сумела сесть. Чжун Ли же руки с её плеч не убрал, всё ещё ощущая колотящий её страх. — Раньше их называли Гончими Разрыва, — заговорил он спокойно, с удовлетворением видя, как Ху Тао тут же полностью переключила всё внимание на него. — Не совсем успешный эксперимент древней ведьмы, которая заперла себя в Бездне. Оттуда они и сбежали в своё время. — Что-то такое я от мадам Пин слышала, — сморщила лоб Ху Тао пытаясь вспомнить, но после отмахнулась. — Ладно. Хорошо, а тут они что забыли? — У меня есть теория, но для этого мне нужен кто-то живой из них, — сказал Чжун Ли и внимательно посмотрел на неё. — Лучше себя чувствуешь? — Да, — кивнула Ху Тао, на удивление бойко и даже улыбнулась, убеждая его. — Так, лишь слегка испугалась. — Не храбрись, посмотри, чем обернулась моя беспечность, — Чжун Ли со стыдом взглянул на щит — признак своего высокомерия. — Я думал, что они не могут причинить нам вреда. — Поэтому поспешите причинить им вред в ответ. Меня, между прочим, почти съели! — возмутилась Ху Тао, и Чжун Ли взглянул на неё внимательнее. Она крепко сжимала пальцами ткань сутаны, а улыбка на её губах была полна чистой бравады. — Моя ошибка, я счёл этот мир слишком безопасным для тебя как будущего адепта, — в искреннем сожалении он покачал головой. Ху Тао неловко поёрзала и сжала его ладонь, затем слабо улыбаясь. — Этих гончих или как их там бабочками не отогнать, да? — Смотря что за бабочки, — ответил Чжун Ли и снова коснулся пола. Послав импульс, мысленно попросил прощения. Хотя Царица вряд ли слышит его, погребённого под массой из тел в бездушной церкви. Чем тут занимался Панталоне, раз привлёк так много тварей за раз? Но он отвлёкся. — Можешь попробовать. — Сейчас? — удивлённо спросила Ху Тао, не слыша воя, стремительно перешедшего в визг за куполом. Чжун Ли улыбнулся, кожей чувствуя, как каменные копья вонзаются в тощие чёрные тела, прорывая их насквозь. Чувствуя, как по полу потекло нечто, какое назвать кровью было нельзя. — Сейчас, — просто кивнул Чжун Ли, и поймал подбородок Ху Тао пальцами, не давая ей отвернуться. — Сосредоточься. Давай попробуем. — А если… — её голос дрогнул аккурат под мгновение, когда очередное копьё пробило череп одной из огромных тварей, так, что хруст громом отдался прямо в уши Чжун Ли. — …если я весь воздух выжгу? Случайно. Тут же он не бесконечный… Или… — Не выжжешь, прослежу, — пообещал Чжун Ли и обнял её ладони, соединяя вместе в лодочку. Медленно втянул когти, и Ху Тао кивнула, становясь серьёзнее. Хоть и сорвалась на слабую усмешку: — Вы пообещали. Закрыв глаза, села удобнее, сделала глубокий вдох, расправила плечи. Обнимая её ладони, Чжун Ли лишь на одну секунду прервался. Его присутствие заполонило собой всю церковь, проникло в каждую трещину, следовало по пятам за то убегающими, то бессмысленно сражающимися тварями, а когда настигало — сковывало, разрывало и сдавливало, не оставляя ни единого шанса. И тем не менее, не мог же он так поступить с каждым, кто был за пределами купола. Какие бы чувства у него не вызвал Панталоне, а тот не мог из простой прихоти или неосторожности погибнуть. Потому, в целях исключительной безопасности, совершенно точно не отягощённой какими бы то ни было личными размышлениями, он был аккуратно спрятан в небольшой золотой кокон где-то в дальнем углу зала. Было бы весьма неуместно, проткни его насквозь одно из множества каменных копий. Под хруст, с каким каменные кандалы схлопывались на шее одной из взрослых гончих, Чжун Ли тоже прикрыл глаза. По коже Ху Тао бродил жар — не болезненный, а тёплый, приятный, способный стать даже исцеляющим. Глубоко в её груди, на месте сердца, пульсировало крохотное ядро из чистой, отданной почти век назад в дар силы. — Позволь ему гореть, — проговорил Чжун Ли мягко, пока у него в ушах хрустели ломаемые камнями, как челюстями, остатки и так искривлённых и изуродованных тел. Ху Тао едва заметно дрогнула, но послушалась, и каждый её новый вдох раскалял её обрётшую немного больше свободы мощь. Пламя заструилось по её венам, а кончики волос вспыхнули, начиная тлеть. Она снова дёрнулась, и поток иссяк, будто она просто закрыла заслонку печи. Огненная мощь дышала жаром в её сердце, как раззадоренная поступившим к ней глотком воздуха. — Не пугайся, всё будет хорошо, — повторил Чжун Ли, крепче сжав её ладони. По его спине бежала дрожь от воя, с каким в каменных кандалах билась пойманная тварь. — Когда я так делаю, то кажется, что сгорю, — призналась Ху Тао, приоткрыв глаза. Огонь голодно плясал в её радужке, как желая дотянуться до её сути и поглотить. — Не сгоришь, — сказал Чжун Ли и коснулся её век пальцами, и она послушалась. — Твоё тело — не кокон, из какого должна вырываться сила, разрушая. Это её прямое продолжение, её часть. Ты не можешь сгореть, поскольку уже горишь постоянно. Её ресницы дрогнули, но она лишь крепче зажмурилась. Пламя неровными отсветами полыхнуло под её кожей, затем тягуче, медленно растекаясь по венам раскалённой лавой. Рыжее пламя прокатилось по тёмным волосам, и там, взрывались искры, в каких после раскрывались полупрозрачные, мерцающие красным крылья бабочек. Чжун Ли последовал её примеру и сам погрузился во тьму, не позволяя волнам жара, берущим своё начало из её огненной сердцевины просочиться и в самом деле стать опасными. Пламя Ху Тао ещё не было мощным, чрезмерно опасным, и ему ещё предстояло обрести достаточную силу, прежде чем она научиться при его помощи защищать себя саму. И всё же он, касаясь её жгущих ему перчатки ладоней, ощущал это — потенциал и тонкую нить связи, бегущую до самого Заоблачного Предела, в запечатанную пещеру, где в беспокойном море восстанавливающего сна долго-долго дрейфовала Ян Фей. Открыв глаза, он улыбнулся. Золотой свет сгинул в ярком огненном сиянии сотни крыльев. Напоминающие пламя свечей, бабочки трепетали в волосах, на коже, на одежде Ху Тао, не сжигая, а наоборот — удерживая её пламя. — Очень хорошо, — сказал Чжун Ли мягко, и на него в ответ взглянули. В радужках Ху Тао раскрывали свои лепестки алые цветы. — Ты отлично справилась. На сегодня хватит. Она медленно моргнула, и огонь схлынул с неё нежной, парящей волной, будто легчайшая ткань, подхваченная ветром. После себя оставив напоминание лишь в виде едва заметного запаха дыма. Бабочки сложили крылья и растворились, спрятавшись под кожу и волосы Ху Тао. — Как себя чувствуешь? — спросил Чжун Ли, отпустив её руки. Она размяла пальцы, и из-под её ногтей слетела пара искр. — Немного необычно. И устало, — она чуть сморщила нос и вздохнула. — Хочу домой, святой отец. — Скоро пойдём, — согласился он, касаясь окружавшего их купола. Два золотых слоя осыпались пылью, какая тут же осела в чернильном месиве на полу. Ху Тао ахнула и прикрыла рот рукой. В разрушенном центре зала, скрежеча уцелевшими зубами и безумно вращая белыми глазами стояла огромная, размером как три крупных пса, тварь. Её тощая спина изгибалась дугой, а хвост злобно хлестал воздух плетью. Каменные кандалы, вонзившиеся ей в лапы, горло и челюсть натянулись готовыми лопнуть струнами. — А зачем Вы оставили это в живых? — любопытство Ху Тао всегда прогоняло шок. Чжун Ли поднялся и помог ей встать. Место у алтаря было единственным не запачканным остатками гончих и их крови. С некоторым сожалением Чжун Ли осмотрел переломанные им в труху скамьи и месиво из камня и щепок каким стал пол. — Из интереса, — ответил он, делая шаг. Под подошвой неприятно чавкнуло, и он едва заметно поморщился. Тварь сорвалась с рычания на высокий, пронзительный скулёж, когда он подошёл ближе. Посмотрев в её выпуклые, покрытые белой мутной пеленой глаза, добавил. — Откуда-то же они тут появились. Помедлив, он с тихим вздохом беззвучно щёлкнул пальцами, и в углу зала вспыхнул осыпавшийся щит. Панталоне продержался едва ли секунду и обессиленно соскользнул на пол, плюхнувшись коленями прямо в растёкшийся в вязкую смолу труп гончей. Поправив сползшие очки, он огляделся с таким выражением лица, что не осталось сомнений — выпущенная Чжун Ли сила порвала в клочья не только тварей, но и защищающее людей от божественного мироздание. Он кожей чувствовал, как оно пытается залатать проделанную им брешь, и, вероятно, через пару часов любой, кто зайдёт сюда, не заметит ни трещин, ни растерзанного пола. — Ох, серьёзно? — под нос себе возмутилась Ху Тао и, задрав подол сутаны почти до коленей, поспешила к Панталоне. Хорошее воспитание и сострадательное сердце помогло ей изобразить на лице обеспокоенную улыбку, когда она уже громче сказала. — Отец Панталоне, всё хорошо, не переживайте… Её голос чуть дрогнул, пока она явно пыталась придумать хоть какое-то объяснение произошедшему без надобности вдаваться в рассказ о реальном положении вещей в мире. Чжун Ли мог бы сказать, что он без труда помог бы Панталоне забыть конкретно этот ужасающий эпизод с церковью, полной неприглядный чёрных внутренностей не менее неприглядных тварей, но промолчал. Пусть Ху Тао потренируется в красноречии. С этими размышлениями он коснулся лба хрипящей перед ним гончей, и её сознание раскрылось перед ним беззубой, бесконечной пастью. Оно было липким, холодным, и отчётливые воспоминания в нём искать было всё равно что пальцами тащить червей их склизкой почвы. Память твари извивалась в его ладони мерзким живым комом, и когда он пытался сосредоточиться, то перед его взором мелькали разрозненные картины. Все до одной полные болезненного, сосущего голода. Сохранившие хоть какую-то целостность обрывки её воспоминаний чудились искорёженными, блеклыми, как пролежавшее на солнце долгое время фото. Больше размытые силуэты, нежели отчёливые фигуры, больше запахи, нежели конкретные видения, больше страха, тянущегося тонкой нитью от каждой из неотчётливых фигур. Тварь бродила по этой земле чрезмерно долго, обежав слишком много троп, учуяв множество людей и прячась во время гроз или бурь под детскими кроватями, отчаянно вдыхая крупицы их ужаса перед стихией. Чжун Ли рылся в её памяти, как в захламленном чердаке, где не осталось ничего ни целого, ни важного. Пока, наконец, не углядел в размытых очертаниях узоры на белых стенах. Убежище изменилось — теперь тварь селилась под скамьями, на каких молились люди, в тёмных углах близ исповедальни, в учебном классе для детей. Там, где напряжение, страх и стыд множества людей перед сотворёнными деяниями и самими собой смешивался в единый окутывающий церковь смерч. И там, в долгой буре на не освящённых мысленным присутствием Царицы землях, мелькал чёрным вороном он. Неотчётливый, лишённый того шлейфа страха человек, за каким всё равно тянулась слишком длинная, полная рычания тень. Не он был пищей, но он был садоводом, взращивающий тяжёлые, сочащиеся тьмой греха и ужаса плоды в чужих душах. Как и прочие, он был слеп к ним, не видел белых глаз, не слышал скрежета их пастей и требовательного рыка. Однако же всё равно будто нутром чувствовал их желание, лишь при помощи слов бередя чужие душевные раны и раскрывая их для волочившейся за ним тьмы. Только вот больше всего твари полюбился иной. Тот, кто мелькал в её слепом взоре огненным росчерком, лучом закатного солнца, со взглядом мёртвым и бездушным, глубоким, будто пучина ледяного океана. Потому как именно он мог встречать их взоры. Видеть их в полной мере, наблюдать, слышать. И сильно, сильно бояться. Постоянно, где бы он ни находился, ведь даже за стенами церкви уже давно были свиты гнёзда желающих поглощать его ужас существ. Они преследовали его, выжидали, нападая, и пили его испуг даже в моменты, когда он пытался довериться голосу ворона. Они раздирали его молитвы, становящиеся с каждым разом всё более отчаянными, а после — попросту бесполезными и лишёнными остатков веры быть услышанным. Они были рядом, когда ворон когтями углублял нанесённые его душе шрамы, попросту издеваясь. А затем глядя на разворачивающуюся перед ним чужую семейную драму из равнодушного, а оттого и становящегося злобным любопытства. От сладкого страха видящего рождались они. Вываливались из чрева тварей, как мокрые комья грязи, и с первых же секунд слышали запах, познавали сытость, после свирепея лишь сильнее, стоило голоду хоть на секунду коснуться их чернильных тел. Потому — питались им, и питали следующих щенков, в отдыхе прячась в приютивших их белых стенах. Чжун Ли моргнул, прогоняя морок. Морда твари дрожала от хрипа и гортанного рычания в его ладони. Он посмотрел ещё раз в белые глаза и сжал пальцы. Череп гончей хрустнул как сухая ветка, крошась в мгновение, истекая чёрным и вязким, похожим на смолу. С глухим ударом и хлюпаньем тело твари упало на пропитанные внутренностями её щенков пол. Наконец в зале наступила тишина. Чжун Ли растёр между пальцами остатки костей, не оставив от них даже пыль, и стянул промокшую насквозь перчатку. Золото узоров, рассекающих чёрную кожу ладони, полыхнуло заревом. Лишь на краткий миг, после вернувшись к привычному, мягкому переливу света. Развернувшись, он взглянул на то, как Ху Тао пыталась неуверенно, а оттого и совершенно неестественно изображать дружелюбное спокойствие. Разумеется, за её спиной больше не было ни единой живой твари, однако вряд ли она в самом деле ощущала контроль над ситуацией. Даже с другого конца зала Чжун Ли мог видеть, как у неё трясутся пальцы. Под его ногами опять противно зачавкало, когда он направился к ним. С явным облегчением Ху Тао обернулась к нему: — Вы закончили? — с надеждой спросила она. Панталоне, не особо до этого вникающий в её речь, тоже поднял голову. Одно из стёкол его очков треснуло — всё же зацепило чем-то в процессе. Или это Чжун Ли случайно обволок его щитом чуть резче, чем планировал. Подойдя ближе, он остановился, не отрывая от него взгляда. — Почти, — сказал он, и Ху Тао коротко выдохнула, глуша собственное отчаяние. Чжун Ли мог бы испытать чувство вины, за то, что не собирался так уж быстро забирать её из этого места. Но то ещё успеется. Опустившись на колено перед Панталоне, он едва успел спрятаться за маской равнодушия. Перед ним коротко вздрогнули, и он чуть наклонил голову, ловя чёрный взгляд из-за стёкол очков. — Кажется, у Вас был послушник? — спросил Чжун Ли мягко. Панталоне сглотнул, и на долю мгновения его взгляд метнулся к оголённой ладони Чжун Ли. — Был, — сипло начал Панталоне и, прочистив горло, уже ровнее проговорил, проявляя чудеса самообладания. — Он…остался в своей комнате. Там. Он слабо махнул рукой за спину Чжун Ли, кажется, в направлении алтаря. — Ху Тао, сходи и найди его, — попросил Чжун Ли, не двигаясь. Лишь краем глаза углядел, как Ху Тао помялась от его приказа, как сомневаясь. Ему пришлось всё же выпустить из ловушки собственного взгляда Панталоне и взглянуть на ученицу. Улыбнувшись с притворной усталостью, он добавил. — Пожалуйста. С тобой ничего не случится, обещаю. Она посмотрела на него и отчего-то её сомнение лишь усилилось. Будто бы она в раз раскусила его игру, и, почему-то, то напугало её сильнее возможного нападения чудом уцелевших гончих. Сжав губы, она метнула взгляд в Панталоне, после вернула его к Чжун Ли и кивнула. Не забыв сжать в замок всё ещё дрожащие пальцы. — Я… Хорошо, — выдохнула она и развернулась. Цепочка её шагов была быстрой и громкой, прежде чем прервалась скрипом небольшой двери. Стоило ей скрыться, как Чжун Ли вздохнул и вернул всё своё внимание к Панталоне. Тот глядел на него напряжённо, со слишком отчётливым, человеческим непониманием. В его глазах безошибочно таился страх — то ли перед Чжун Ли, то ли из-за увиденного им после освобождения из щита. То ли всё разом. Люди склонны к комплексным страхам, и, обычно, Чжун Ли испытывал к такому сочувствие и желание помочь пережить и справиться с этим. Но не сейчас. — Вы решили, что сошли с ума? — спросил Чжун Ли. Панталоне вскинул бровь и, когда Чжун Ли повёл в воздухе золотыми пальцами, ответил нехотя: — Скорее, что сплю. — Да, сон звучит более безопасно, чем безумие, — покладисто согласился Чжун Ли, опуская руку себе на колено. — Но это не про Вас. К чести Панталоне, тот постарался сглотнуть как можно менее заметно. Его лицо пыталось принять ядовито-снисходительное выражение, но сочетание привычки и настоящих чувств порождало не иначе, чем хаос. Оттого снисхождение превращалось в ломкую гримасу. Чжун Ли склонил голову набок, наблюдая за его потугами, и проговорил мелькнувшее в его голове озарение: — Вы решили, что мы с Вами похожи. Поэтому сразу подумали о непристойности, какую я мог бы допустить по отношению к Аяксу, — настоящее имя слетело с его губ не совсем правильно, непривычно. Как нечто запретное, что упоминать всуе нельзя и, возможно, даже греховно. Но он всё равно это сделал, несмотря на то, что по языку привычно, с возможностью растянуть звук «р», ложилось имя «Тарталья». — Я не допускал такой мысли, да и ошибаться… способен, — Панталоне чуть качнул головой как в попытке отбросить любые обвинения. Его ладони стиснули воздух у пола. Едва заметным движением он лишь сильнее вжался в угол. — Верно, вслух не сказали, но я всё равно услышал, — Чжун Ли прикрыл глаза на долю секунды, и в темноте под его веками раскрылись кровавые полосы поверх белой кожи. — Но я не могу злиться на Вас за такую дерзость, это было бы слишком мелочно. Вы справлялись со скукой путём неправильным, но не мне наказывать Вас, в самом деле, не мне Вы клялись, и не мне осуждать Вас за нарушение клятвы. Взглянув из-под ресниц, он увидел искреннее, не омрачённое хотя бы крупицей притворства непонимание. Вероятно, его слова действительно звучали излишне сюрреалистично для человека, лишённого веры. Взгляд Панталоне на пару секунд метнулся за спину Чжун Ли, на залитую останками тьмы церковь, — проверял, не изменилось ли чего? Панталоне, старательно контролируя голос, проговорил: — Это… очень милосердно с Вашей стороны, — на долю секунды его губы скривились, будто произносимые слова претили всей его сущности как таковой. Ничего личного, лишь попытка выжить. — Я был готов отпустить Вас, — признался Чжун Ли. — И пусть, если Вы после моего визита решили бы сеять в головах своей паствы разрушительные мысли. Но, видите ли… — он вздохнул тяжело и посмотрел на дрогнувшего Панталоне безучастнее. — Это было до того, как я узнал, что Ваше появившееся из-за скуки увлечение — это быть паразитом. Его слова восприняли как прямое оскорбление, за которым не крылось ничего, кроме пустословия. Правда, лишь на мгновение, всё также подчиняясь человеческой привычке. Панталоне чуть скривился, после вспомнив, что они не ведут тут светскую беседу. По бледному виску стекла капля пота, путаясь в прилипшей к коже тёмной, волнистой пряди. — Я не знаю, в чём именно провинился перед Вами… Последнее его слово утонуло в его хрипе. Чжун Ли мог бы за раз сломать ему шею, но в его жилах всё ещё продолжал кипеть тот яд, от какого помутнение охватывало его разум всё быстрее. В то же время он как никогда видел предельно ясно, впитывая отразившийся на лице напротив ужас. — Пусть Вы посмели насмехаться над причиной моего сюда визита, пусть пытались опустить меня до своего уровня, пусть, я привык прощать людям вещи и пострашнее, — голос Чжун Ли не сорвался ни на долю, оставшись всё таким же ровным и притворно-спокойным. Пока он пальцами щупал лихорадочный пульс под тонкой кожей. Панталоне в отчаянии вцепился в его запястье и упёрся ногой ему в колено, силясь оттолкнуть, но Чжун Ли не шелохнулся, продолжая: — Но Вы вгрызались в чужие шрамы из забавы, из попыток развеселить себя. Не Вы нанесли ему их, не Вам же их и углублять, но Вы посмели сделать это. Вы не пытались его присвоить, лишь наблюдали за его уязвимостью и наслаждались каждый раз, — Чжун Ли сощурился, и узоры на его ладонях запульсировали. Каменные стены оскверённой церкви вторили его мощи, и по ним пробежалось гудение. Белая склера одного из глаз Панталоне окрасилась в тёмно-алый, уголки его губ треснули, а изо рта вырвался хрустящий хрип. Чернильная радужка его глаз сузилась, когда он смотрел прямо на Чжун Ли, продолжая трепыхаться в его хватке ужом. Если он и испытывал ранее хоть крупицу не просто страха, а настоящего ужаса, то теперь он позабыл о ней вовсе. Стекленеющие глаза Панталоне пялились на него с неожиданной яростью. Бессмысленной и бесполезной, но на миг Чжун Ли это в самом деле удивило.А затем по стене метнулась чёрная тень и пропала за спиной Панталоне, быстрее, чем за какое-то мгновение. Однако не имело уже значения, выжила ли хоть какая-то тварь. Позже он её настигнет. После того, как под его пальцами окончательно сломается чужая шея. Он мог бы сделать это чуть более милосердно. Быстро, менее безболезненно, не вливая силу в тело под его рукой, заставляя бегущую в жилах кровь застревать кристаллами. Уничтожь он его, то Тарталья ведь понял бы, не так ли? Проявившийся из-за этого человека испуг больше никогда не возникнет на его лице, и Тарталья будет ему, Чжун Ли, благодарен. Придётся подобрать слова для объяснения, но Чжун Ли никогда не жаловался на своё красноречие, оттого то будет не сложно. Ему с самого начала стоило задаться вопросом о том, почему Тарталья нуждался в помощи. Ему нужно было вгрызться в его жизнь с первой же встречи, чтобы не допустить всего этого. Пока он жил свою «человеческую» жизнь Тарталья чувствовал боль и ненужность, а его душу другие люди смели сечь словами, как плетьми. Для него ведь они не так сильно важны, верно? Чжун Ли может заменить их всех, без остатка. И прежде, чем ему стало немного легче от этой мысли, прежде, чем он увидел затухание в чёрном зрачке Панталоне за треснувшими стёклами очков, его глаза накрыли ладони. Беспредельно нежные, разом окунувшие его под гладь ледяного озера. Дыхание замерло в лёгких, и он медленно моргнул, не видя ничего, кроме белого света, и не чувствуя ничего, кроме окружающего его со всех сторон льда. На несколько долгих, практически бесконечных мгновений он очутился замороженной во льдах маленькой фигуркой. Лишь под конец осознав, что произошло. Сморгнув наваждение, он пошевелил пальцами, вместо плоти ощущая под ней пустоту. С тихим вздохом, всё ещё чувствуя, как вокруг его ранее пылающего сердца вьётся вьюга, он повернул голову. Она выглядела как спустившийся в иссыхающее, застоявшееся болото лебедь. Её одеяние слепило глаз идеальной белизной, будто бы созданное из чистейшего снега с верхушек самых высоких гор Снежной. В одном лишь её образе было столь много божественности, что чёрная кровь не могла коснуться даже края её шёлкового платья. Голову её покрывал будто бы сотканный из снежинок и крупинок льда платок, пряча и белизну волос, и взор её глаз. Её спрятанные в кружевные перчатки ладони мягко, ласково, практически любяще перебирали чёрные локоны на голове Панталоне. Его тело лежало безвольно, тяжёло, будто мёртвое, однако грудь его вздымалась быстро-быстро. Тонкими пальцами с него стянули очки, за какими оказались лишённые понимания и хоть какого-либо намёка на присутствие сознания глаза. По его виску, из уголка глаза, побежала кровавая слеза. — Ваше Величество, — глухо сказал Чжун Ли, наблюдая, как она нежно собирает каплю пальцами, и как алое пятно расползается по ткани перчаток. — Как официально, — ответила она, и её голос звучал подобно перезвону капели во время кратковременной оттепели. Она приподняла голову, и за тканью платка мелькнула ледяная глубина её глаз. — Моракс. Тебе легче? Он слабо усмехнулся — она могла потушить его желание, но не стереть. Оглядевшись, у него нашлось совести испытать некоторую вину. Лишь толику. Церковь выглядела так, будто вот-вот готова была рухнуть. Потолок, стены и пол рассекали новые, кривые и глубокие трещины, всё ещё пульсирующие золотом. А, возможно, всё это и так должно было рухнуть, но пока держалось исключительно из воли всё той же Царицы. — Мне казалось, ты не знала об этом месте, — решил не отвечать он. Ему не было легче. Он из чувства вежливости постарался не задерживаться взглядом на всё ещё бессознательном Панталоне на её коленях. А то его вновь обуяет грех. — Я знала, но позабыла, — ответила Царица, вновь возвращаясь к созерцанию своего «мужа». — Он потерял в меня веру очень давно, и не считал нужным напоминать о себе. Это так печально. Заставляет задуматься о том, как много на деле каждый из нас перестал видеть. Она провела пальцами по мёртвенно-бледному лбу Панталоне, как разглаживая проступившие там морщины. Хотя морщин никаких не было — его лицо застыло маской абсолютного равнодушия. Даже ресницами не дрогнул, когда она закрыла ему глаза. — Не убивай его, — она сказала это с мягкостью, в какой проступило притворство. Это была не столько просьба, сколько обозначение, правило. Приказать ему она не могла. А устраивать бой с ней не хотелось. Чжун Ли с долей разочарования кивнул, замечая, как её плечи едва заметно опустились после его ответа. — Святой отец! — раздался хриплый оклик. Ху Тао, непонятно когда оказавшаяся вновь у алтаря, поднималась с пола. Чёрная кровь пропитала подол её сутаны, но она не обратила внимания и сжала пальцы, где догорали остатки какой-то бумаги. Она улыбнулась. — Вы пришли в себя, слава Семерым! Я не нашла послушника, думаю, его здесь и не было, тут была лишь одна комната, странно, знаете… — Ху Тао, — выдохнул Чжун Ли, поднимаясь с места, и она сжала ладонями край алтаря, как боясь упасть обратно. Её голос дрогнул, как и улыбка. Она вытерла ладонью губы, как пытаясь заставить их двигаться правильно, и затараторила дальше: — Я так испугалась сначала, подумала, что снова эти, как их, гончие тут, что Вы опять с ними разбираетесь, что… — она сглотнула, и радость на её лице осыпалась, явив ему боль. Ху Тао всхлипнула, зажала рот рукой и простонала, повторяя надрывнее. — Я так испугалась… Когда он добежал до неё через весь зал, она уже заливалась слезами, от каких исходил пар. Её лицо покраснело, и она с радостью спрятала его у него в груди. Прижав её к себе, он, наконец, почувствовал облегчение. Охвативший его голову чёрный туман отступил, позволяя ему вновь попытаться ощутить себя человеком. С каждым новым всхлипыванием Ху Тао его сердце болело всё сильнее. Но то было правильно. — Расстроил ты свою подопечную, — проговорила Царица, всё также не двигаясь со своего места. Ху Тао позволила отстранить себя, и он вытер её слёзы — те в самом деле были почти как кипяток. — Прости, я не думал, что так испугаю тебя, — обратился он к ней искренне, и она похлопала мокрыми ресницами, после судорожно сглатывая. — Напугали, поэтому больше так не делайте, — выдавила она порывисто, не до конца поборов прошедшую истерику. Он кивнул, говоря честно и тем самым сковывая себя обязательством: — Обещаю больше не пугать тебя. Ху Тао криво улыбнулась и ещё раз шмыгнула носом. Как вдруг поняв, что это совсем никуда не годится, она принялась сама вытирать своё лицо рукавом. Чжун Ли же перевёл взгляд на алтарь, только сейчас замечая — на белом камне чернел выжженный знак четырёхлистника. Озадаченно склонив голову, он догадался: — Ты призвала Её Величество. Сожгла печать. — Для этого же Вы мне её дали, нет? — Ху Тао чуть нахмурилась и взглянула на него несколько недовольно. Словно ожидая, что он её в чём-то обвинит. Однако он опять кивнул. — Верно. — Не ожидала, что это место освятит твоя последовательница, — сказала Царица, на что Ху Тао неловко дёрнула плечом: — Я не следую Вашему учению, но моя вера в каждого из Семерых крепка. Я подумала, что это должно сработать. До алтаря Властелина Камня я бы вряд ли успела добежать прежде, чем случилась бы катастрофа. — Ты приняла верное решение, — сказал Чжун Ли и сжал её плечо ободряющее. — Спасибо. Ху Тао сделала несколько долгих вдохов, окончательно успокаиваясь. Как бы сильно ни хотел Чжун Ли оставить её у алтаря, подальше от того, каким он сделал Панталоне, а она воспротивилась. К Царице, через разрушенный церковный зал, они вернулись вместе. Она любезно повела рукой и скрыла часть крови под белым светящимся покрывалом. — Поведай, что произошло, — попросила она, когда они оба сели рядом. Чжун Ли замялся, подбирая слова, и всё же решил быть честным. В конце концов, церковь хоть как-то, но была освящена, так что в её стенах и вправду лжи места более не было. — Пришёл молить тебя о совете, — заговорил он, ловя льдистый взгляд из-под ткани платка. Ему почудилось, что Царица удивилась, хотя видимая часть её лица практически не дрогнула. — Но оказалось, что церковь лишена твоего присутствия, а в её стенах растут и размножаются гончие. — Они могут размножаться? — вклинилась Ху Тао с таким живым интересом, как совсем позабыв о собственном ужасе перед ними. Чжун Ли кивнул. — Это необычно, — проговорила Царица, путаясь пальцами в чёрных волосах Панталоне и закручивая их кудрями. — Такого быть не должно. Приспособились подобно нам и людям после падения Селестии? — Вероятно, — дёрнул головой Чжун Ли и затушил было заново вспыхнувшее раздражение. На Панталоне указал взглядом спокойно. — Он им понравился. Грудь Панталоне уже не дрожала в лихорадочном ритме, теперь вздымаясь умиротворённо и медленно. Совершенно не так, как он того заслуживал, и Чжун Ли постарался, чтобы эти мысли не отразились в его глазах. Кончики пальцев жгло лёгким разочарованием от того, что он попросту не успел завершить начатое, а теперь уже и невозможное. Если он не желает ссоры с той, кто мог ему помочь. Белые пальцы Царицы на миг замерли в чёрных волосах Панталоне, после возобновляя ничуть не изменившуюся в своей нежности ласку. Хотя печаль тронула её губы. Вдруг её ладонь скользнула прямо на закрытые глаза Панталоне, стоило Ху Тао подсесть чуть ближе. — Нет, я просто… посмотреть хотела, — оправдалась та, невольно понизив голос до шёпота. Царица приподняла голову, а направление её взгляда спрятала ткань платка. Ху Тао в лёгкой панике сжала ладони у себя на коленях. — Всё в порядке, — вступился Чжун Ли мягко, и ему показалось, что теперь Царица безошибочно смотрит именно на него. — Ху Тао способна видеть в человеческих глазах дату их смерти. — Занятная у тебя ученица, — смягчилась Царица и убрала ладонь, сама же затем аккуратно и мягко приподнимая бледные веки Панталоне. Его глаза всё ещё были пусты и напоминали скорее стеклянные шарики, нежели принадлежащие живому человеку. Тёмные ресницы словно бы стали ещё темнее, успев слипнуться от крови. Ху Тао склонилась над его лицом, и её радужка полыхнула узором огненных цветов. Моргнув, она нахмурилась в озадаченности. — Ничего, — она неловко, как смутившись увиденного, посмотрела на Чжун Ли с беспокойством. — Совсем. Я думала, может, он должен был умереть сегодня, но… там пусто, — она поджала губы и неуверенно спросила. — Дар мог исчезнуть? — Не думаю, что дело в этом, — усомнился Чжун Ли, теперь с подозрением думая о мелькнувшей тогда за спину Панталоне тени. На секунду ему послышался треск, с каким рвалось только-только ставшим привычным мироустройство. Где-то там, в глубине мира, зарождалась волна, какая в будущем пройдётся гигантским валом, погребая под собой их всех и устанавливая очередные порядки. Чжун Ли с холодком ощутил то, как по спине пробежались совершенно не свойственные ему мурашки. — Ты тоже это чувствуешь, не так ли? Он поднял взгляд — Царица смотрела на него сквозь маленькие прорези между сплетениями снежинок. — Всё опять меняется, — просто сказал он, встряхиваясь и прогоняя сковавшее его чувство. Такое неправильное, такое липкое, делающее его… беспомощным перед грядущим. Как если бы он вновь оказался под вездесущим взором Селестии. — Будет что-то плохое? — тревожно спросила Ху Тао, и Царица покачала головой, вернув всё внимание к Панталоне. Закрыв ему глаза, она сказала: — Не обязательно, хотя неизведанность может пугать, — она провела ладонью по лбу Панталоне, и всё тело того вдруг полыхнуло белым. Спустя пару мгновений он растворился в белоснежной вспышке, не оставив после себя и следа. Ху Тао округлила глаза и уставилась на Чжун Ли в панике. Его ответ опередила Царица. — Я о нём позабочусь и присмотрю. Может, мне тоже стоит заиметь ученика? Последнее она сказала с толикой игривости, будто её совершенно не пугало то, кем стал один из её последователей. Чжун Ли предпочёл промолчать — его отношение к подобному подбору учеников было слишком явным. Ху Тао же оказалась не такой уж стойкой и допустила откровенно-нервный, короткий смешок. К её счастью, Царица проигнорировала, оборачиваясь к Чжун Ли: — Так, за каким же советом ты пришёл ко мне? Ху Тао неожиданно резво поднялась с места и удалилась, усердно делая вид, будто её что-то очень заинтересовало в самой дальней стене, какая меньше всего пострадала от смерти гончих. На ней не отчётливо виднелся рисунок одиннадцати Предвестников. Слабо улыбнувшись, Чжун Ли проговорил: — Дела сердца. — Я никогда не слышала от тебя о таком, — бледные губы Царицы сложились в безобидную усмешку. — Мне порой казалось, что ты и вправда сделан из камня даже внутри. — Возможно, ты не ошибаешься, и я всё выдумал, — признался Чжун Ли, чувствуя, как лицо начинает слегка кривить гримасой. Прикрыв рот рукой, он вздохнул. — Можешь… взглянуть? — Как давно я смотрела тебе прямо в глаза? — усмехнулась Царица, приподнимая ткань платка и оставляя на нём следы крови Панталоне. Узоры инея расцвели на её щеках, и она дрогнула белым ресницами, стряхивая образовавшийся на них иней. — Больше тысячи лет назад? — Да, именно тогда, — признал он, наклоняясь слегка к ней. С улыбкой Царица открыла глаза, и его душу обдало морозом. Ледяная, будто покрывающий весь Тейват зимний небосвод, гладь её глаз раскрылась перед ним вечностью. В них двумя белоснежными лунами горели зрачки, и они же проглотили его разум. Чужие, незнакомые, молящие не его голоса зазвучали со всех сторон колоколом. То, что он привык слышать внутри своей головы перезвоном музыки ветра, тут звучало переливчатым, вечногромким хором. В плотном тумане замелькали образы, рассеивающиеся прежде, чем он успевал осознать их черты, осознать их реальность. А затем он увидел его — вспышку солнца и сияние отражающейся в воде луны. Туман разошёлся подобно театральному занавесу, и новая возникшая в тумане фигура окрасила бездушную белизну вокруг сжигающим всё пламенем. На него смотри синие, едва-едва живые глаза, обрамлённые медью ресниц. К нему протянулась бледная рука, и, недолго думая, он схватился за неё. Лишь на миг уловив мягкость ладони, в какой нуждался всем сердцем, после чего — загораясь вместе с ним. Ещё миг — он моргнул, и зимнее небо отступило. Улыбка слетела вуалью с лица Царицы, а по её белой щеке чертила дорожку кристальная слеза. Единственное имя слетело с её губ шёпотом: — Чайлд… Её пальцы дрогнули, и она закрыла ладонями лицо, давая ткани платка вновь упасть и скрыть её чувства окончательно. Вновь услышав привычную его слуху звучание собственных мыслей, Чжун Ли коснулся лба. В бесполезной, на самом деле, попытке стереть увиденное им. — Я не думал, что всё получится именно так, — глухо проговорил он. — Я не знаю, почему мой грех выбрал Тарталью, я не знаю, почему… — Нет-нет-нет, — забормотала Царица, неожиданно резко и крепко перехватывая его ладони. Её пальцы казались такими хрупкими, будто высеченными из готового вот-вот треснуть льда, однако Чжун Ли не нашёл в себе сил освободиться. — Нет, ты говоришь так, будто тобой руководит грех, но это не правда… — Я хочу убить его, присвоить себе, — практически прошипел Чжун Ли, пытаясь поймать её взгляд, но в прорезях платка видя лишь её зажмуренные веки и дрожащие белые ресницы. Она кивнула, резко и жестко, совершенно несвойственно, после выдыхая: — Потому что такова твоя любовь. Правда резанула по сердцу тупым ножом, и теперь он более не мог избегать её. Шрам от произнесённых слов уже никогда не закроется, и каждую последующую секунду своей жизни он будет знать — таковы его чувства и таковы последствия его изначальной неправильности. В отчаянии он прикрыл глаза, сдерживаясь от малодушных попыток отрицания. — Не грех притянул тебя к нему, а он — возродил его, — продолжила Царица, переходя на сбивчивый шёпот. Словно боялась не успеть рассказать ему всё до того, как он разозлится и откажется слушать дальше. — Я видела твои желания, все желания, Моракс, и я понимаю их. Это более не игра Селестии и не запоздалое наказание от неё, просто… — Таков уж я, — закончил за неё Чжун Ли, чувствуя, как тяжесть слов оплетает чугунными цепями его грудь, мешая вдохнуть. И всё же ему хватило воздуха на то, чтобы сказать ещё одно. — Не желаю я ему именно такой судьбы… — Ты всегда в силах её изменить, — проговорила Царица, и Чжун Ли качнул головой. Тогда она продолжила, мягче, ласковее. — Моракс, меня не было рядом с ним, когда он нуждался во мне больше всего. Я была глуха к его мольбам. Так услышь его ты. — Он не молится мне, — ответил он, по глупости допуская в голос унизительную ноту ревности. С тяжестью Царица переместила свои ладони на его лицо и заставила его приподнять голову. Её взгляд всё ещё скрывался под платком, но ему казалось, что он опять падает в небо её глаз, где были все ответы. — Не будь ему Богом, будь возлюбленным, — прошептала она, улыбаясь горестно. — Я более никогда не услышу его мольбы, и раз ты так жаждешь его, то тебе придется узнавать все его чаяния и мечты. Чжун Ли прикрыл глаза, под чернотой век видя образ — лучистый, улыбающийся, горящий для него и из-за него. То, как солнце путалось в рыжих прядях, как скользило по звёздной россыпи веснушек. Как бледные пальцы с лёгкостью бабочки перебирали клавиши, и как он щурился от удовольствия, испробовав на губах принесённый ему золотой чай. И как страх и нервозность заставляют глубину его глаз тускнеть, а лицо — замирать маской. — Подари ему то, о чём он просит, и он сам падёт в твои ладони. Тарталья сам подарит ему свою жизнь, если Чжун Ли не побоится любить его так, как может. Он вступит сам с собой в войну, только бы заиметь право исполнить столько мечтаний Тартальи, сколько у того есть. Он не собирался похищать его душу. Он желал заполучить её взамен на свою. — Погибнет он, погибну и я, — прошептал Чжун Ли. Холодные пальцы Царицы тронули его лоб, чертя знак четырёхлистника. — Благословляю тебя найти сил принять собственную алчность, мужество осознать любовь и мудрость отличить их друг от друга, — её шёпот коснулся его слуха холодным дуновением ветра. — Судьёй себе всегда будешь лишь ты сам. Он не был ни её последователем, над каким сила Царицы могла быть абсолютной, ни даже простым смертным. Однако всё равно на несколько приятных секунд его сознание оказалось погребено под её холодным присутствием, будто лес, укрытый снегом. Когда он открыл глаза, то вернулась и привычная тяжесть размышлений. Разве что ему в самом деле стало проще увидеть собственный путь. Царица улыбнулась, отпуская его ладони и вздыхая: — Пожалуй, это мне надо молить тебя быть нежным с покинувшим меня дитя. — Я дам ему то, что он заслуживает, — ответил Чжун Ли, и в груди сердце забилось свободнее. Он уже предвидел, как много, много, почти бесконечно будет сковывать сам себе руки, только бы по итогу не оборвать окончательно ту пламенную жизнь, какую ему могут доверить. — Тебе стоит доверять себе чуть больше, — разглядела на его лице тень сомнения Царица. С едва слышным шорохом она повернула голову в сторону, и, проследив за направлением её внимания, Чжун Ли увидел это. Как на противоположном краю разрушенного церковного зала Ху Тао порхала чёрной птичкой у стены, огнём освобождая рисунок на стене, после ловя едкий дым ладонями и выгоняя его в ближайшее разбитое окно. Занятие кропотливое и будто бы бесполезное, но нет-нет, да из-под тьмы проступала фигура одного из Предвестников, с обёрнутым вокруг шеи красным шарфом. — Она ведь тоже была человеком, — сказала Царица. Чжун Ли поджал губы и кивнул, после поднимаясь. Подав руку, помог подняться и Царице. Та изящно расправила совершенно не смявшуюся ткань платья лёгким движением руки. — Если спросишь её, как так вышло, то она расскажет, — Чжун Ли снова посмотрел на Ху Тао, опять убежавшую к окну, за которым уже медленно садилось солнце, крася небо в рыжий. — Тебе понравится её история. Несколько мгновений Царица стояла, замерев, как вслушиваясь то ли в его слова, то ли в услышанные ею мольбы, после чего склонила голову. — Я пригляжу за ней, — милосердно согласилась она и, сделав шаг в сторону его ученицы, всё же обернулась. — Поспеши. Твоё нетерпение так очевидно. Когда же она отвернулась, то Чжун Ли уже исчез, как слившись с наступающей ночью.