Часть 1. На крыше (Признания в любви)
14 февраля 2024 г., 04:39
Водосточная труба зашаталась и загудела. Нога соскользнула. Но Таня вовремя схватила Никитку за руку и помогла перелезть через парапет. Тот уткнулся лицом в замшелый шифер и лежал, переводя дух. Испугался: здание клуба в три этажа, грохнешься — костей не соберёшь.
— Ну, чего ты? — Таня потормошила его за плечо.
Никитка поднял лицо. Она улыбалась ему в таинственном свете луны. Сначала Никитке почудилось, что он потерял очки. Но нет, на месте они, только съехали на подбородок.
— На крышу-то зачем? — пробурчал Никитка, надвигая очки, как обычно, на переносицу.
— Деревья звёзды не загораживают! — рассмеялась Таня, поудобнее усаживаясь на скате крыши, подальше от парапета.
Никитка с опаской уселся возле неё. Звёзды — звёздами, но в клубе-то сторож.
— Когда-то тут была школа, старая-старая, — шептала Таня, глядя на бесконечные светлые звёзды. — А товарищ Ховрах говорил, что не простая, а уездное училище.
Никитка слушал её, развесив уши. Правильно, что не поехали в Ялту — тут столько всего интересного! Тут чудесная милая Таня, и среди звёзд сама она — как звезда. Никитка любовался её толстыми косами, её милой улыбкой. Слушал ласковый голос, как рассказывает она о том, что школа стоит на фундаменте какого-то храма, оставшегося едва ли не со времён волхвов. Перед революцией она погорела: работники Черепаховых её подожгли.
— Они хотели сжечь младшего сына помещика, — Таня повернула лицо.
Миг, но сердце Никитки забилось. Сына помещика звали Онуфрий Черепахов. Он отказался идти в семинарию, потому что хотел стать путешественником и отправиться к столовым горам.
— Купцы третьей гильдии рассказывали, будто бы на них стоят золотые дворцы, и водопады сносят золото вниз, — Танин шёпот бередил Никиткину душу.
Он не решался. Не решался придвинуться и взять её за руку. Хотя сердце звало, рвалось выпалить: «Люблю!» Но тогда и остаётся только что с крыши свалиться. Хорошо, что темно, Таня не видит его пунцовые щёки.
Онуфрий так и не увидел столовые горы и про золотые дворцы ничего не узнал. После пожара его нашли в коридоре. Сын помещика угорел — работники своего добились. Он сидел, прислонившись к стене, и обнимал дочку учительницы естествознания. В руке у Онуфрия остался бумажный клочок — он будто хотел протянуть его девочке, но не успел, а она не успела взять. В записке всего одно слово — каллиграфическим почерком на смятой и подгоревшей половинке тетрадного листа — «Люблю».
— Люблю, — Никитка прошептал беззвучно, не решился сказать это в голос.
Слово в записке — крик его собственной души. Застрял, будто заблудился в дыму, как Онуфрий Черепахов и безымянная девочка. Как её звали, не знал даже товарищ Ховрах.
— Товарищ Ховрах рассказывал, что она улыбалась, — шепнула Таня и улыбнулась Никитке.
Её улыбка ярче луны. Никитка вдохнул, как вдыхал перед тем, как нырнуть.
— Люблю.
Полушёпотом, едва слышно, но эхо раскатами пронеслось над экспериментальным яблочным садом, пустыми тёмными улицами, над уснувшими крышами. До луны и обратно. Таня опустила глаза и молча взяла его за руку. Ладонь у Никитки вспотевшая и ледяная. И у Тани — точно такая же.
К стене, возле ветки плюща, прицепилась на ночь красивая бабочка — павлиний глаз. А где-то на озере горланила выпь — Никитка, москвич, всегда боялся её дикого голоса. А Тане, наоборот, было смешно, что безобидную птичку за громогласные вопли называют в народе «бугай». Ни Никитка, ни Таня не шевелились — боялись спугнуть невероятное чувство. Оно разгоралось, как огонёк, всё теплей и теплей. Тихое, непонятное — чудо — и луна светила только для них.
