Лжец в противогазе: снежок, мясник, мусорщик

Двенадцать дюймов вентиляционной шахты давят на сведённые юношеские плечи. Цепляя тканью водолазки и латексом газовой маски на лице влажную, сбившуюся от сырости с пылью паутину и склизкий грибок, он пробирается по металлическому коробу между техническими этажами бизнес-центра. Зажатый в правой руке фонарь тускло подсвечивает ржавые металлические листы, с гулом прогибающиеся под весом юноши. Когда впереди едва виднеется резкий изгиб шахты вверх, он с противоестественной гибкостью изворачивается, пролезает в загнутый под прямым углом проём, а оттуда, подтянувшись, втискивается в новый вертикальный коридор: метром выше, чуть более широкий и ведущий к выходу из вентиляционной системы, посаженному на раскрученную снаружи решетку — за перекладинами темнеет влажный от ночной мороси бетон крыши. Отключив фонарик, юноша возвращает тот в нагрудный карман. Подбирается вплотную к решётке. Придерживая за рёбра, выдавливает ту наружу. Беззвучно отставив её, выбирается на крышу. И стаскивает с головы запотевший изнутри и замазанный снаружи противогаз, фиксируя за ремни на поясе грязных джинсов, подогнанных им собственноручно по размеру: на его худобу и рост подходящую одежду в масс-маркете не продают. Холодный предутренний воздух щекочет ноздри и кончики ушей. Над техническим уровнем, возвышающимся на три метра над ровной площадкой крыши на пятьдесят квадратов площадью, стремительно рдеет небо — что кровь, ползущая по бетону. Вынимая украденную из сейфа папку, заправленную за пазуху под водолазкой, а следом стальной зиппо из кармана, юноша шагает по крыше меж метровых жестяных коробов монотонно гудящих вентиляционных вытяжек. Остановившись на стыке двух коробов, откидывает большим пальцем крышку зажигалки. Направляет край папки к ровному языку пламени, глядя, как оплавляется и дымит картон с содержимым, тянущим на пятнадцать лет условного срока и полуторамиллионный штраф. За похищение и устранение компромата «пиджаки» платят втрое меньше, чем достаётся после ограблений в рядах нэрроузовских банд даже за вычетом откатов. Но юноша работает только на себя из принципа и чрезмерной осторожности. Малолетние воры, с которыми делил кров по сквотам предыдущие несколько лет, хотя бы единожды уже попадались в лапы полицейских, он же — ни разу, работая аккуратно и без подросткового бахвальства. Скромной пачки бенджаминов за грязную работёнку точно хватит на несколько сменных ножей, комплектов одежды и не самых дрянных сигарет, и он мысленно планирует грядущие траты: если взять ещё несколько заказов на убийства, то сможет наконец проплатить на квартал потрёпанную съемную квартирку с газовой колонкой и надёжными замками на входных дверях на окраине северного Ист-Энда. А затем сырость — густую, вьющуюся зловонными туманами над сточными решётками, но добивающую до шестнадцатого этажа и разбавляемую запахом жжёной бумаги — вытесняет противоестественная вонь. Юноша принюхивается, опуская уже наполовину почерневшую и расслаивающуюся папку на асфальт. И взгляд его замирает на трехдюймовой щели меж вентиляционных коробов, за которыми проступает то, что не положено было видеть постороннему глазу, пока творец не завершит своё полотно. Над тремя соединёнными воедино обнажёнными розово-красными грудами мяса возвышается человек. В материале, взятом за основу его творения, с трудом узнаются противоестественно изогнутые старик, ребёнок и женщина без голов и рук, небрежно отброшенных им в сторону. Глядя на расчленённые и сплетённые друг с другом кельтским узлом тела, юноша холодеет, но не от извращённости картины, а потому, что из всех готэмских наёмных убийц ему не посчастливилось натолкнуться на маньяка. На мужчине чёрная тактическая форма без шевронов, он темнокож и слеп на один глаз: глубокий шрам ото лба до середины щеки перебивает посеревшую, как от катаракты, радужку. В левой кисти он держит окровавленный кукри, в правой — отсечённую по локоть детскую руку — и, не моргая, смотрит сквозь щель меж коробами прямо на юношу. Изучает в предутреннем свете его угловатое, треугольное лицо со впалыми скулами, плотно сомкнутыми губами и взглядом не ребёнка, нет, такого же убийцы: вокруг светло-серой радужки, обрамляющей узкий зрачок, слишком много глазного белка, затянутого плёнкой лопнувших от недосыпа капилляров. Мальчишка белый, практически бесцветный — от подстриженных почти под ноль платиновых волос до мраморной кожи с едва уловимой сеткой шрамов и ссадин, — и таскает на поясе противогаз. Готэм — немаленький город, среди восьми миллионов горожан здесь хватает уродов и головорезов, умирающих и становящихся на кривую дорожку каждый день, однако самого юного наёмника из числа «независимых» — тех, кто не работает ни на мафию, ни на банды, ни на картели, — не перепутать ни с кем. Мужчина перебил солдатскими берцами, выпотрошил и в прорези кишок трижды изнасиловал собственное сочувствие, но ему в извращённой степени жаль, что такой потенциал — есть же в детях-убийцах что-то особенное! — навсегда угаснет под его ножом. Папка догорает, дым рассеивается, трупная вонь становится сильнее. К горлу юноши подступает солёный желудочный сок, и он с трудом удерживается, чтобы не надеть противогаз.       — Впечатляет? — подаёт голос мужчина первым. Пусть только мальчишка подберётся ближе: он сломает этот тонкий хребет одной рукой, раздробит тощие коленки, вывернет острые локотки… Вместо ответа, паники или осторожной оценки позиций юноша в секунду запрыгивает на короб, ловко выхватывает метательные ножи с равносторонне заточенными семидюймовыми лезвиями из кармашков на джинсах. Отталкиваясь от короба пружиной, в полёте он метает их в голову и грудь мужчины, с кувырком приземляется на асфальт и, так же ловко выпрямляясь, со всех ног бросается прочь. Не оглядываясь, юноша движется зигзагами, цепляет пальцами ещё по клинку — на всякий случай, — стремглав перепрыгивает на соседнее здание, откуда движется по конькам-скатам-парапетам крыш. Цели оба клинка не достигают, но одно из лезвий свистит над ухом мужчины, пролетая ещё на несколько метров дальше и со звоном грохаясь на асфальт. Убийца, «Т» — как его называют полицейские из-за фирменной подписи на всех мясных полотнах — не оставляет ни свидетелей, ни живых. Исключением становятся заказчики — и те работают с ним без очных встреч. Эхом металлическому звону вторит треск снятого предохранителя и ещё не долетевшее до ушей юноши, разбившееся об поднявшийся порыв ветра, насмешливое:       — Снежок. Он будет звать его так до самого конца.