Лжец в противогазе: снежок, мясник, мусорщик

Если то, что в их первую встречу «Т» не убил мальчишку, можно назвать услугой, три месяца спустя тот оказывает ему ответную услугу: отвлекает солдат дона Марони, некстати устроивших облаву на новое убежище маньяка, и уводит его за собой по мусорным бакам и хлипким заборам вниз — в сеть подземных коммуникаций, опоясывающих твердь под Готэмом сотнями коридоров, выложенных кирпичом и бетоном. Абсолютная, словно у мучеников на фресках в костёлах, безучастность во взгляде мальчишки ломает спесивый запал «Т» и раскачивает до кровавого бешенства: отсутствие боязливого уважения со стороны грёбанного сопляка ни в какие рамки не вписывается. А ведь он точно даёт себе отчёт, кто стоит перед ним, знает, на что тот способен, — и не боится. Пустить ему кровь «Т» не успевает: юноша исчезает в хитросплетениях тоннелей так же бесследно, как и пришёл на помощь. Мужчина догадывается, что тот за ним следил. Их третья встреча заканчивается глубоким ножевым в тощем мальчишеском бедре и керамбитом, вбитым сначала в широкую грудную клетку мужчины, а затем на два с половиной миллиметра в белок единственного уцелевшего глаза. Вымазанные кровью друг друга — сцепившаяся чёрная пума и котёнок снежной рыси, — они осознают: четвёртой встречи не будет. Остаётся или спрятать обратно собственные когти, или умереть. Оба, не колеблясь, выбирают первое. Оставленный в спальне брошенной квартиры женский труп мироточит на белые скомканные простыни: на вид ему больше недели, и только декабрьские морозы, выстудившие до инея комнату сквозь открытое слайдерное окно, спасают пожелтевшую плоть от мух. На кухне закрывается дверь и работает газовая плита — этого достаточно, чтобы, включив четыре конфорки, нагреть десять квадратов площади до плюсовой температуры за четверть часа. «Т» грохается на шаткий стул, и тот опасно скрипит под его двумястами фунтами чистой мышечной массы — хотя чаще юноше кажется, что под чёрной кожей не мясо с костями, а исключительно спирт и человеконенавистничество. Снежок стаскивает с диспропорционально длинных кистей кожаные перчатки и тянет пальцы к огню.       — Триста пятьдесят седьмой, магнум. Стреляли дважды: в грудь с полутора метров и контрольный в голову. Она уже гнётся, — говорит мужчина почти любовно и достаёт из кармана зимней тактической куртки запечатанный кентуккский бурбон. Юноша, убирая прогретые пальцы от огня, вновь надевает перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и только после этого вытаскивает из рюкзака со своими скромными пожитками, едва занимающими половину места, бумажные пакеты с бургерами и книгу, кладя их на стол перед мужчиной. — Брюнеточка, прямо как я люблю. «Т» лукавит: он любит любых, если они мёртвые. В отличие от него, тощий снежок вообще никого не любит. У него нет ни жажды крови, ни предпочтений — только чтобы его не пытались прирезать спящим, а ещё не лезли к единственной тайне. Именно из-за тайны он никогда не метит за компанию с «Т» мочой углы в подворотнях, как принято в мужских компаниях, не купается с ним в общих душевых и не оголяется больше майки-боксёров. Мужчина всякий раз шутит про мелкокалиберность членов белых парней и уроненное мыло, но, наталкиваясь на неизменный ледяной взгляд, замолкает.       — Убийца в противогазе, — на половине бутылки протягивает мужчина. У него припасено ещё две «дикой индейки» вместо ужина. Юноша, дожёвывая четвёртый бургер — судя по комплекции, в его желудке точно термоядерный реактор, — отрывает взгляд от страниц купленного на «блошином рынке» учебника по судебной экспертизе, ожидая продолжения фразы. — Как-то слишком пафосно для такого задохлика. Тебе бы на голову повыше вымахать и фунтов сорок набрать. А так ты просто, бляха, снежок, — гогочет «Т», тянет издевательски: — Снежочек, — и ненадолго замирает. Затем на его лице проскальзывает подобие озарения. — Ты когда-нибудь слышал про хунвэйбинов?       — Иди нахер, — юноша переводит взгляд обратно на страницы.       — Так вот, я рассказывал, что во время Китайской…       — Не интересно.       — Думаешь, почитаешь пару книжек и будешь водить за нос копов? — не получив ожидаемой реакции, «Т» пытается поддеть юношу, начиная старую игру «доебать недоросля». — Трупы нужно щупать. Резать. Только так поймёшь. А эту херню пусти на растопку. Лучше выпей со мной. Юноше тяжело воспринимать половину текста из-за не самого богатого лексикона, но он знает: без самообразования его ждёт судьба других беспризорников — наивных, считающих себя самыми умными на контрасте с легавыми-дураками, но, в отличие от него, уже сдавших «пальчики» в базу. Мужчина не унимается, его мысли скачут хаотично с темы на тему под градусом и ввиду природной стихийности характера.       — У тебя ведь есть имя. Какое-нибудь немецкое, да? — предполагает он с оглядкой на нордический профиль, акцент и манеру юноши грубо чеканить слова. — Типо Ганс там или Вольфганг? Может, Рудольф? У юноши нет ни имени, ни прошлого.       — Фриц, — очередная ложь, которую юноша скармливает особенно любопытным.       — Тодд, — отвечает на лже-правду обычной правдой мужчина. Фриц предпочитает про себя звать его мясником. Мужчина работает с телами так, как будто угробил десять лет жизни не на службу в военно-воздушных силах США и ещё пять на международный терроризм, а на забой и обвалку скота. Если он не увлекается эффектным кровопусканием для создания новых мясных картин, то даже сливает по всем правилам разделки кровь, и чистенькие «окорока» с «грудинками» заматываются в толстый слой целлофановой плёнки и отправляются в пригородный питомник бойцовских собак или прямиком в кормушки приученных к человечине свиней. Юноша подмечает погрешность в способе избавления от тел: грязно, долго и остаются кости. Вот если бы конечности можно было растворить в кислоте… Юный убийца учится работать пилой и ножами, разработанными по эскизам мужчины, справляясь ими на первых этапах недопустимо медленно. Но Тодд не насмехается, скорее удивлён его проклёвывающейся точностью и, как для дистрофика, немалой силой движений. Мальчишка кажется Тодду мёртвым внутри настолько, что он редко вспоминает о своём неудовлетворённом желании его прикончить: кажется, от лишения возможности дышать для того ничего не изменится. Но в моменты, когда снежок вспарывает горло подвешенному за лодыжки «корпорату» под слабеющие мольбы о пощаде и сливает под напором ещё циркулирующую кровь, или когда прикрывает Тодда, пробивая черепа целящихся в него секьюрити метательными дроп-поинтами, — в нём просыпается что-то новое. Противоречивое. То, к чему после второй-третьей бутылки или когда Фриц случайно во время сна закидывает на него худую ногу, даже Тодда начинает тянуть. Это бездна: бескрайняя, голодная, ничем не восполнимая. Она рождена из детского отчаянья, и, как незаметные глазу первые пятна плесени, разрастается, чтобы постепенно вытеснить собой всё остальное, перекликаясь с аналогичной внутри Тодда — пропастью, способной питаться только мертвечиной. Спустя полгода и десяток неудачных попыток споить юношу, который из всех способов разрушать организм использует только недосып и крепкие сигареты, когда тот всё же с ним напивается, «Т» сменяет рацион. Вокруг них сырость старого закрытого коллектора глубоко под Алмазным районом, тёмно-зелёный мрак, кусками выхватываемый пламенем из закопчённой бочки, и два целлофановых свёртка высотой в человеческий рост в нескольких метрах поодаль. Мужчина подгадывает момент в разговоре, когда юноша, сидящий рядом с ним плечом к плечу, поднимает на него глаза с расползшимися в полумраке зрачками, и точным движением хватает за затылок ладонью, буквально вдавливая его лицо в своё, чтобы впиться в чуть влажные от бурбона, сомкнутые губы. Фриц сразу оценивает ситуацию и сначала без единого звука пытается отпихнуть мужчину, затем кусает за нижнюю губу до крови, тянется к ножу, но силы и ширины хвата свободной руки Тодда достаточно, чтобы перехватить два тонких запястья сразу, крепко стиснув. Частично обездвижив юношу, мужчина проталкивает гибкий длинный язык меж его губ и довольно рычит, когда тот неожиданно ему отвечает. Кровь смешивается со слюной, но юноше, для которого запах и вкус обеих жидкостей стали одной из причин покупки противогаза, не противно. Выкручивая запястья из хвата, Фриц крепко обнимает Тодда за шею одной рукой и подтягивается, не разрывая поцелуя, так, чтобы нависнуть над ним.       — Любишь сверху? — чуть отстраняясь и перекладывая с затылка на талию ладонь, выдыхает ему в щёку «Т». Фриц никак не любит — но рывком целует мужчину, разгрызая ему уже верхнюю губу так грубо, будто мстит. Мстит за убитую мать-проститутку и её дружков-торчков, с восьми лезущих ему в трусы; за ублюдка, который купил и вёз его в закрытом грузовом контейнере вместе с другими детьми восемь тысяч километров по воде; за изувеченное, перебитое, так и не сросшееся детство, окончательно оборвавшееся на первом поцелуе посреди высохшего дерьмостока. Фрицу хочется ненавидеть. Фрицу хочется испытать хоть что-то. Он непременно испытает — но только когда «Т» станет городской страшилкой и ворохом пыльных папок в полицейских архивах, а мясником будут называть убийцу в противогазе. В ответ на грубость Тодд жадно облизывает его губы, захватывает и оттягивает их своими, размазывая слюну по подбородку юноши, стискивает до синяков ладонями хрупкие рёбра под курткой и водолазкой. Он не помнит, когда последний раз целовал живого человека: наверное, собственную супругу, собственноручно вместе с детьми сожжённую в ванной милого загородного коттеджа, купленного им в ипотеку: из Боснии вместо того Тодда, которого они знали, вернулось чудовище. И зло усмехается, когда вокруг крепкой шеи почти приятно смыкаются пальцы: Фриц начинает его вполсилы душить. Избегая разговора о произошедшем и вопреки тому, что это усложняет без того не самое простое сотрудничество, странную для них обоих близость Тодд и Фриц ещё несколько раз повторят. Они не успеют зайти дальше.