Серо-белые валентинки.

То, что было между ними определенно нормальные люди не назовут любовью — как минимум, нормальной — что-то среднее между желающими избавиться друг от друга и привязанностью — ведь больше, никого в мире нет. Нет, «никого нет» сказано громко — есть, люди вокруг, что зовут себя друзьями, что интересуются за состояние жизни и спрашивают о том, всё ли в порядке у двоих, хотя он чужой — пустое нечто, темный силуэт, который иногда даёт о себе знать резкими движениями и идеями. — Что между нами, Марк? Молодой человек отводит взгляд от ноутбука и смотрит на него с легким не пониманием, что сменяется на что-то не читаемое, будто он искренне не понимает вопроса, а одновременно знает, что ответить и что этот ответ известный до ужаса. Темно-синие волосы в свете кухонной лампы отдают почти черным, чем-то другим и чем-то до боли чужим, хотя весь парень должен быть чужим. — А что ты хочешь, чтобы между нами было, Хора? Хора — настоящее имя, которое мертво уже почти десяток лет, но с этих уст оно звучит настолько привычно, что, если бы Гельсон мог он бы взыл и ударил сидящего парня чем-то тяжелым. — Ничего. — Пускай тогда и остаётся «ничего». Марк лишь слабо улыбается, улыбка эта отдаёт усталость, но при этом ни капли фальши в ней нет, и приходится смирится, встать из-за стола и уйти в другую комнату. Пустые разговоры, пустое времяпровождения — на улице ливень третьи сутки, и Гельсон бы ушёл прямо сейчас, но просто не хочется. С темнотой — мрак, когда даже фонари гаснут из-за проблем со светом в районе, вот тогда да, это его время и тогда он уходит. Стоило бы уйти навечно, но что-то не даёт сделать этот шаг, а может стоило просто тогда не приходить. Тогда выбирать не было с чего, тогда был побег с больницы — в больничной рубашке, и в таких же больничных тапках, пустота в голове и медленное схождение с ума, будто одержимость чем-то, что хочет убить всех вокруг и это выходит из-под контроля. Размытые силуэты, и такие же размытые голоса, что давят-давят-давят. Потеря сознания. Как потом оказалось, он проспал двое суток и сидящий у кровати парень думал, что тот умер. Гельсон рассмеялся и недовольно закатил глаз, ведь один из них был под повязкой. Повязки ему позже тоже меняют, ещё и с такой осторожностью, что аж гадко становится, он не хрустальный и ему не больно, и с ним не надо обходится как с фарфоровой куклой, тц. Гельсон уходит часто, появляется всегда неожиданно — в той же темноте, в те самые ночи и настроен ухудшить чужую жизнь, но Марк относится к этому спокойно, закатывает глаза и просит дать ему поспать — и всё. Чёртов идиот, посланник самого дьявола — и называть его так тому, кто сжёг церковь вместе с родным отцом и людьми в ней, кажется чем-то аморальным, но кто ему может запретить? Верно — никто. Марк ходит на работу и со временем просьбы дать ему спокойно поспать остаются услышанными, и вместо резких звуков пустой взгляд из ниоткуда. Чтобы однажды ночью чужая рука накрыла его одеялом и заставила лежать с хрипло сказанной фразой: «поспи хотя бы одну ночь, а не кошмарь меня.» Спать рядом с кем-то, кто по ощущениям даже не моргнёт, если пожелает причинить тебе боль — мазохизм, с которым нет сил бороться и приходится лишь сдаться, и по пробуждению удивиться, что он остался живым. А хозяина квартиры нет — снова ушёл на работу, оставив на кухне подобие завтрака и заставит слабо хмыкнуть. Это не любовь, это просто проявление и доказательство того, что у того есть совесть, которой у самого Гельсона нет, да и не нуждается он в её существовании. Секс не равен любви, плотские утехи — не более. Снять стресс, разгрузиться, удивительно, что они не пьяные до того, что ничего не вспомнят, удивительно, как вино ударяет в голову и как приходится крепче сжимать в руках мятую простынь и пытаться набрать воздух в лёгкие, когда его выбивают раз за разом. Они не разглядывают друг друга, не целуются и не разговаривают. Они все ещё друг другу никто, и после этого лишь разойдутся, кто в душ, кто снова за работу или приготовить что-то. Молча. Ничего не говоря и не обсуждая. Один уйдёт в темноту улиц, а второй ляжет спать и будет знать, что через пару часов проснется от чужого взгляда на себе, но, когда этого не происходит, глаза открываются сами и видят под боком человеческую фигуру, что лежит к нему спиной, и не подаёт никакой реакции, когда его укрывают одеялом. Так выглядит смирение.

«Что между нами?»

Вопрос без ответа, ведь о чувствах никто из них не говорит, не видя в этом никакого смысла, ведь и в чувствах — для двоих, — нет никакого смысла, просто что-то заданное кем-то сверху, будто ничего не смыслящие персонажи в игре чей создатель мечется между жанрами романтики и драмы, в конце которой кто-то умрёт — упадёт из крыши, попадёт под разваленной здание, а может обкуриться наркотическими веществами и броситься под поезд, что сошёл с рельс — возомнит себя супер героем и пропадёт из мира живых. Среди живых места своего нет, а среди мертвых… Среди мертвых место имеют всегда — каждый, хочет он этого, или нет. И на могилу никто не придёт, не положит цветы — черные розы, — Марк противно смеялся, когда говорил, что они так похожи на Гельсона. Темные, с шипами, но такие податливые и прекрасные, когда найти к ним подходит. Гельсон не может отрицать, что подход парень действительно нашёл — и это проигрыш для самого себя, что он готов сдаться, пустить всё на самотёк и допустить ошибку, испортить чужую жизнь тем, что стал её смыслом. А у Марка взгляд ледяной, должен был бы быть, ни о чем не говорящий и глядящий на него хотя бы со страхом, как это было… Этого никогда не было. Ни во время знакомства, когда Гельсон угрожал ему его убить, ни когда схватился в порыве гнева за нож и замахнулся, увидев в ответ лишь взгляд безразличия и непереносимой теплоты, с полным доверием и никакой самозащиты. — Ты… — Бей, сразу в сердце. И Гельсон замахивается, роняет нож с рук и бьет кулаками его в грудь, склоняя голову вниз, чтобы не смотреть ему в глаза. Невыносим. Проклятый. — Нет у тебя сердца, нет. И он не хочет слышать на подсознательном уровне, как тот отвечает о том, что оно теперь у него в руках, и он может делать с ним все что угодно. Не хочет слышать и чувствовать, но чужие руки прижимают к себе — обнимая и обжигая своими касаниями дрожащее тело. — Ненавижу. — Ага. Никогда не следовало «взаимно» и никогда, по ощущениям, не последует.