Сингулярность

      Еще до того, как землю озарили солнечные лучи и на поверхности зародилась жизнь, он видел сон.        Сон о прекрасном будущем, о счастье и неизбежном забвении.   

 Ноль 

        С самого создания вселенной он был ее частью: чем-то незыблемым, вечным. По правде говоря, он и сам не знал, чем является. Он просто был. Миллионы лет молчаливого скитания среди звезд, когда не можешь осознать себя как нечто разумное, самостоятельное. Словно он — и есть вселенная. Бесконечно холодная и одинокая, она переливалась мириадами галактик, внимала и запоминала как без цели и смысла рождаются и умирают звезды, оставляя после себя пыль, обречённую вечность бессмысленно путешествовать по галактике. Звезда есть, звезды нет. А память остается навсегда.          Однажды на безмолвную планету упал метеорит, пришедший из мест вне этого мира. И это стало началом самого лучшего и худшего, что могло произойти.   

 Один 

        Люди — невероятные существа. Они хрупки, слабы и смертны. Поразительно, но именно это делает их невероятными. Они всего песчинки в бесчисленном пространстве космоса, их жизни ничего не стоят, как и жизнь чего бы то ни было в их мире.        Он бы никогда не подумал, но сила рождается из слабости.        Однажды, спустя пару сотен лет (а может тысяч, или миллионов, трудно считать время, когда не осознаешь его как единицу измерения), он решил посмотреть, исчезли ли те существа, рождение которых было сущей случайностью, не оставив после себя следов, как и всё, что было рождено в этом мире до них. Кроме него, конечно.        Они выжили. Выжили в этой бездушной пустоте, где им некого опасаться, и это было самым страшным. Одни в целой вселенной — это очень одиноко.         И тогда ему стало интересно.         Тогда он, конечно же, не мог мыслить и осознавать свои желания и чувства. Потому что не знал как, почему. Неоткуда было знать.         И тело, которое он себе создал тоже сначала не осознавало, что делать. Он не мог шевелить конечностями, хотя наблюдал, как это делали другие, издавать звуки(можно ли считать непонятный вой — его первым словом?).         С появлением физического тела изменилось многое. Появились слух, зрение, голос, нюх, вкус, осязание. Это было поразительно. Теперь, чтобы что-то узнать, ему надо было увидеть, услышать или попробовать.Необязательно, конечно, он все еще был абсолютом в этом мире, но он хотел понять каково это быть человеком.         Человек — так они себя называли.         Неплохо.        Спустя несколько десятков циклов смены дня и ночи он овладел человеческим телом.         Уверенно шагая к столпу огня, возвышающимся над толпой людей, он внутри слабую дрожь предвкушения. Но тогда, конечно, этого еще не осознавал.        Он подошёл к ним сзади, совершенно не замечая звучно хрустнувший под его ногами хворост. И тогда десятки лиц обернулись на него. Они все, как один, имели бледную кожу, цвета крови волосы, у кого-то с мазками белизны (он тогда еще не знал про признаки старения), и карие глаза, которые отражая огонь почти сливались с волосами.         Его собственное тело было другим — смуглая кожа, темные, как потаённые уголки вселенной волосы с теми же проблесками белизны, которые он по незнанию их значения создал на себе, и сине-золотые глаза.         В будущем люди будут любить говорить, что глаза всегда говорят правду.         В его глазах видны звезды. Их рождение и смерть.        К нему подошел человек, заставляя всех вокруг расступиться и окружить его. И сказал:        — Кто ты такой?        В ответ мужчине он только глупо моргнул, не понимая, чего от него хотят. Вспоминая об этом позже, он будет сравнивать себя с новорожденным ребёнком, не знающим, что есть жизнь и как жить ее вообще. Все-таки, для просуществовавшего в абсолютной тишине несколько тысяч (миллионов?) лет речь — что-то новенькое. Немного пугающее, но завораживающее.         Задав чужаку еще несколько вопросов, вожак видимо понял, что ждать ответа бесполезно, и махнул ему рукой, веля идти за собой. Этого он тоже не понял тогда, но толчок в спину заставил его сделать шаг вперед, а там дальше просто следовать за остальными.        Стадный инстинкт.         Они усадили его в круг из самих себя, что-то говорили, трогали, нюхали и даже лизали. Люди странные и забавные, подумалось тогда.   Может, они не зря выжили.        Спустя несколько месяцев он сидел на пустынном овраге, вглядываясь в ночное небо и думая, как же людям тоскливо будет одним в этом огромном, безграничном мире. А ему самому? Ему не будет. Ведь он — и есть сам мир.        Узнавать язык и ход жизни человека оказалось непросто. На этой планете было много всего: растения, фрукты, животные. А люди создавали еще больше.         Ему трудно давались межличностные отношения. Как ему понять, кому что говорить? Как понять, нужно ли говорить? Зачем просить помощи, ведь если он захочет — этой планеты не станет в этот же миг. Но учиться было интересно.         А еще люди верили в богов. Это казалось ему смешным, ведь он-то знал, что никаких богов нет и в помине. Потому что не считая их и его эта вселенная пуста. Он не спешил их разубеждать.        Они устраивали ритуалы, собирали урожай и дарили своим вымышленным покровителям. Рисовали кровью пентаграммы и отдавались в жертву сами, лелея мысль, что так сделают лучше для других. «Как же это глупо» — думал он, наблюдая издалека как в центре церемониального круга девушка перерезала себе горло с блаженной улыбкой. И молчал.        Дилюк появился в его жизни (он не знал, можно ли назвать свое существование жизнью, ведь фактически он не рождался от старшей особи) внезапно. Тыкнул палкой в плечо, пока он мирно сопел под кроной зеленого дерева. Испуганно попятился, заметив на себе по-детски любопытный и заинтересованный взгляд разных глаз.        Он знал, что в поселении его особо не жалуют, но и не выгоняют, не зная, что можно ожидать от странного человека, который на них совсем не похож. Дети, верно, наслушались от старших что он такой жуткий и вообще на глаза ему попадаться не стоит. А люди существа азартные, пытливые. Чем больше им запрещаешь, тем больше они хотят узнать, увидеть, прикоснуться.         Видя, как мальчик боится и шаг сделать, он решил впервые пойти на контакт.        — Привет.        Говорить было приятно. Он испытывал подобное, когда наблюдал зарождение новых галактик.         — Здравствуйте.         Ребенок так очевидно испуган, что ему стало даже немного неловко, хоть он ничего и не сделал.        — Не хочешь посидеть со мной?        И так началась первая их история.        Она, в отличие от таких любимых ныне детьми сказок, закончилась быстро и трагично.         В те времена он не знал, что есть привязанность и что значит любить. Не знал, что отпускать больно, и что вообще может чувствовать. Не знал причин и следствий.         Поэтому, когда в свое шестнадцатилетние Дилюк с улыбкой перерезал себе сонную артерию, смотря ему в глаза, он лишь заторможенно улыбнулся ему в ответ, не зная, что тот этого уже не увидит.         В груди расползалось какое-то неприятное чувство. Оно, как беспросветная тьма вселенной, заполняло внутренности без объяснений, не давая ему понять.  Раньше ему казалось, что люди глупы и смешны в своей жертвенности перед богами в которых верят. Теперь он богов ненавидел.   

 Два 

        Прошло немало лет, прежде чем он снова решился проведать людей. Время проходило мимо него. Сквозь него.         После смерти Дилюка он понял, что люди особенные существа. Они не ограничивались своей жизнью, планетой. Человеческие чувства лежали где-то в ином измерении, которое еще не нашли. Ни взрыв красного гиганта, ни удушающая тишина не трогали его. А люди смогли.        То, что он ощутил после самопожертвования мальчишки долго не отпускало его (и если честно, не отпустило до сих пор). Оно скребет внутри чем-то острым, будто тем самым ножом, что и оборвал человеческую жизнь. Его физического тела давно уже не стало — распалось на атомы после гибели того человека, а внутри все царапает-раздирает.        Признаться, его не испугало то, что он чувствовал. Да, ему казалось, что он обделен этой способностью в отличие от людей. Он — часть вселенной, часть мира, которая должна оставаться равнодушна ко всему происходящему.       Поэтому просто ушел, вновь окунулся в безмолвный вакуум космоса, наблюдал за существованием вселенной, сторожил ее покой как собаки стерегут скот. Смотрел, как умирают звезды и вспоминал, что с той самой планеты их смерть, путь в забвение, так бесконечна красива. Что для него — миг в безвременье, для них века сияния. Думал, что возможно, их бессмысленные рождение и забвение все-таки не лишены смысла там, далеко, где люди уходят, жертвуя собой ради того, кого никогда и не существовало.        Когда он вновь посетил эту планету — Землю, как ее назвали люди, что-то внутри отозвалось стылой печалью. Знаете, слабой такой, будто выпил мертвой воды. Он пошел в места, где когда-то они с Дилюком дремали под деревом, гуляли по селению, сидели и болтали, окунув ноги по щиколотки в воду. Уже тогда ему казалось, что Дилюк был особенным. Другим каким-то. Не как вся та толпа, что бороздила его тело опасливыми взглядами.         Он снова создал себе тело, зеркальное тому, что уже бывало на этой земле. Вот только к людям приближаться не спешил. Впрочем, зачем бессмертному существу куда-то спешить, не так ли? Время для него не более чем слово. Для него это всего мимолетный миг своего существования, в то время как для людей — смена десятков поколений. Время — занятная штука. Смог бы он обратить его вспять, если бы захотел?        Он застает момент возникновения человеческой войны. Смотрит на происходящее с чистым интересом, не осознавая, сколько боли это может кому-то принести. Он мог бы прекратить все это. Но он идет в бой, потому что ему любопытно.        И там он видит его.         Дилюк выглядит немного старше, взрослее. Он бросается на врага, уверенный в неуязвимости надетой кольчуги. И тем ошарашанней был его взгляд, когда горло пронзило копье.         Так закончилась их вторая история, не успев начаться.   

Три 

          Второй раз видеть его гибель было труднее — дыхание сбилось (пусть и дышал он только чтобы стать больше похожим на людей), а взгляд не мог оторваться от застывшего в забвении лица.         Потому что на секунду в тебе родилась надежда, думал он сам о себе в будущем, и терять надежду, едва ее обретя — больно.         Но в то время он еще не знал, что есть надежда и ее потеря. И он подумал, что раз встретил Дилюка второй раз, почему не сможет встретить третий?        Он не ушел обратно в темноту межзвездного пространства стеречь границы мира, а остался среди этих глупых людей, никак не осознающих ценность жизни.        Дилюку понадобилось сорок шесть земных лет, чтобы найтись вновь. Пятилетним мальчишкой он пробежал мимо так же, как бегут года во время его отсутствия, даже не обращая внимания на незнакомца, пока не упал, споткнувшись о корень дерева и этот самый незнакомец не помог.         Он смотрел на улыбающегося юношу лет двадцати со странными цветными глазами и думал, что тот не выглядит злым.         За сорок шесть лет скитаний по Земле он научился многому. Языку, письму, торговле, некоторым ремеслам и, наконец, межличностным отношениям. Не в совершенстве, конечно, до этого еще далеко, но он уже мог дружелюбно общаться, не пугая людей.        За это время он не привязался больше ни к кому, да и не пытался. С Дилюком всё вышло случайно, раз этого не случилось вновь, значит «не суждено», как любят здесь говорить.         В своих путешествиях он общался с людьми что верили в связь звезд и судьбы. Эти люди были так вдохновлены, так восхищены идеей, что их жизнь расписана как параграф в книге. Он не мог им объяснить, что между звездами и судьбой человека нет ничего общего, ведь люди сами стоят свою судьбу. И он этим так восхищен.        Порой он людей абсолютно не понимал, но не видел в этом проблемы. Все-таки, люди не знают всего об этом мире (как позже окажется, он тоже).         Вернемся к их памятной третьей встрече.         Дилюк грузно приземлился на землю, расцарапав колени, но стоически сдерживал слезы. С затаённой обидой в глазах и стыдливым румянцем на щеках зыркнул на усмехнувшегося темноволосого юношу, промолчав. Тот только протянул руку в приглашающем жесте, который приняли. Ребенок встал, поблагодарил за помощь, отряхнул колени и глядя незнакомцу в глаза сказал, что ему нужно найти траву-светяшку. Был бы он плохим человеком, если бы отказал маленькому человеку в помощи? Проверять не захотелось.        Доведя Дилюка до нужного места и показав, как правильно срезать цветы, чтобы не повредить тем самым луковицы и цветы могли вырасти вновь, он отошел в сторону, чтобы дать ребенку время собрать нужное количество.        Это было еще одной вещью, которая впечатлила его на этой планете. Цикличность во всем. Цикл времён года, смены дня и ночи, рождения и смерти.  Даже человеческие отношения в каком-то роде цикличны. История стран и человеческой истории тоже. Он уверен, что если однажды люди исчезнут (вероятно, изничтожат сами себя), то снова прилетит метеорит, может на другую планету со схожими условиями жизни.        Потому что в конце каждого цикла (жизнь и смерть: планеты собираются из газа и пыли, остатков других звезд и планет; люди рождаются, беря гены своих родителей) возрождается земля. И вечность — тоже циклична. Все в этом мире имеет свой конец. Даже вечность, что казалась абсолютной. Даже он. Надо только подождать.        Он прощается с Дилюком у того же дерева, у которого встретил. Мальчик вглядывается в лицо старшего, будто пытается что-то найти. И не найдет, потому что как лишены смысла рождение и смерть всего в этом мире, так и лишены смысла поддельные эмоции в его глазах. Ожидаемо, не найдя нужного, мальчик робко интересуется:        — Вы придете поиграть еще?        Он хочет согласиться, потому что ждал сорок шесть лет, потому что, увидев гибель Дилюка два раза, хочет позволить ему дожить до старости хотя бы третий. Он хочет отказаться, потому что не положено ему, космическому созданию, привязываться к людям. Их жизни мимолетны в его длинной существовании, начала которого он даже не помнит. Чувства — это слабость. Чувства — это сила. Поэтому он говорит.        — Мы еще встретимся.        Он не приходит ни на следующий день, ни через день. И даже не через неделю, хотя каждый день наблюдает, как мальчик прибегает под крону дуба в надежде увидеть дружелюбного незнакомца.        Дилюк перестает приходить через две недели. Он не знает, что за ним наблюдали, и наблюдают порой до сих пор.        Как бы ни хотелось заниматься этим дольше, Дилюк должен вырасти без него.        А пока он колесит по Земному шару, учится новым диалектам, учится упражняться с разными видами оружия, учится определять стороны света и пути в море по сиянию звезд, ознаменовавших смерть. Его впервые посетила мысль, что смерть может быть прекрасна.        Пролог завершен, и начинается третья их история, думает он, присаживаясь к девятнадцатилетнему Дилюку за столик в таверне. Тот хмурится сначала, смотря на незваного гостя, а потом в его глазах мелькает узнавание вперемешку с шоком.        — Говорил же, что еще встретимся, м?        В третий раз они стали наставником и учеником. Он не против, это даже льстит. Только даже спустя годы так и не смог понять, как Дилюк разглядел в нем наставнический талант.        Время идет вперед, бежит неумолимо. Дилюк погибает вдали от него. Восемь лет они путешествовали вместе, учились друг у друга жизни, и когда настал момент их путям разойтись, они условились встречаться под тем дубом раз в два месяца. А между встречами так, письмеца да передачки через знакомых.         Так в один из дней под дубом он находит конверт с брошью, датой и временем смерти.         И это больно.        Он знал, что так все и случится. Потому что Дилюк всегда рвался в бой. В игре со смертью он видел свою жизнь. Было бы даже обидно, умри он от болезни или нападения во сне.        И все же. Все же в районе солнечного сплетения расцветает боль, цепкими корнями оплетает несмотря ни на что спокойно бьющееся сердце(он заставляет его биться, не понимая, жив он, или заставляет себя жить). Рвет так, будто внутри целая галактика взорвалась.        Но это ничего. Горе и скорбь утихнут, он знает. Стоит только подождать.     

между страниц историй

      Он не искал его, нет. Он никогда не искал информацию о людях с кроваво-красными волосами и глазами цвета вспаханных полей с вкраплением закатов, о людях с тем же именем, не вслушивался в истории о таинственных убийцах в ночи. Потому что знал и верил, что Дилюк найдет его сам. Как находил до этого.        «Я не ищу» — говорил он себе, но не мог заставить себя прекратить мельком вглядываться в шумящую толпу, мимо проходящий караван и лица шагающих рядом, подсознательно боясь упустить. И больше никогда не встретить. Он не искал, но тлеющая с каждым годом надежда тянула вперед, вела взгляд по лицам незнакомцев, стараясь уловить знакомые черты.         Как-то, через пару десятков лет после его смерти он подумал: а вдруг это конец?        Вдруг их пути разошлись и больше не сойдутся, вдруг душа Дилюка больше не переродится, а он так и останется безликим странником, бесцельно скитающимся по миру в ожидании человека, которого больше нет.         Порой бывало, что сердце его уставало биться в ожидании, затихал стук и замирало дыхание. Он знал, что так ощущается смерть. Что после такого больше не просыпаются, не чувствуют, не боятся, не утомляются и не думают. Он знал, что смерть — это боль и конец. А еще что смерть — это покой и начало. Так противоречиво и так просто.        Он думал об этом, засыпая на годы, исчезая, уходя с Земли, но не покидая ее. В тихой тьме, обволакивающей его бескрайнее сознание и разум, замолкали мысли, обычно наперебой шепчущие как обезумевшие узники в клетках. Невесомость в бескрайней пустоте, безмолвие мыслей, остановка жизни. Словно передышка для дальнейшего пути, которая может никогда не закончиться. То же самое ли чувствуют люди, умирая? Помнят ли они это безмятежные мгновения в безвременье, рождаясь вновь? Не потому ли плачут младенцы, что не хотят вновь влачить на себе тяжкий груз жизни? Вряд ли, думал он, иначе бы люди не хватались за жизнь так отчаянно. А потом образ Дилюка вновь проник в его мысли, даже здесь, даже в небытии.         Может, это любовь держала людей на погрязшей в грехах земле, пропитанной кровью, удобренной людской плотью.         «Дилюк, — звучало эхом в чернеющей пустоте, — возможно, ради него стоит очнуться».        Очнуться, чтобы вновь бродить по земле потерянным созданием вселенной.        Он не знает, сколько дней, месяцев или лет прошло прежде, чем кислород снова попал в его легкие, а сердце начало качать остывшую кровь.         Поднимаясь на ноги, он понимает, что сейчас  ночь. Прямо как в тот день, когда он уснул.  На самом деле, он любил бесстрастную холодную ночь больше шебутного горячего, обжигающего солнечными лучами, дня. Возможно, размышлял он, это потому, что ночь напоминала ему родной космос, единение со звездами и существование без бремени ожидания и чувств. Эти воспоминания отдавались легкой тоской в груди, вместе с кровью разносились по организму, словно паразит.         Прогулка по лесу показалась ему отличным решением, чтобы размять закоченевшие мышцы, постепенно вновь смягчающиеся. Даже закопай его кто-нибудь в землю, он бы пролежал там сотни лет, пока случайный путник не выкопал бы его вновь. Созданное искусственно тело не может разложиться и сгнить самостоятельно, поэтому, если однажды он потеряется в бесконечной темноте небытия, его тело либо съедят дикие животные, либо сожгут люди. А может, вечность проведет в деревянном гробу, над ним пройдут войны, сменится власть и мироустройство, люди будут рождаться и умирать, пока он безмятежно спит в недрах их планеты.        Спустя примерно пол часа, если верить его развившемуся внутреннему чувству времени, он вышел на мерцающий в лунном свете ручей, пересеченный ветхим бамбуковым мостом. Взгляд цепляется за девушку, безмолвно смотрящую на луну с края моста. Он подходит к ней бесшумно, и она испуганно отшатывается, когда он все так же молча присаживается с ней рядом, свесив ноги. Он опускает руки за спину, опираясь ими о мост и вскидывает голову, смотря в звездное небо так же, как и девушка мгновения назад. Она смотрит на него еще несколько секунд, и ничего не говоря отворачивается, вновь поднимая взгляд.         Он несколько меланхолично и безучастливо, наверное, от недавнего пробуждения, размышляет о девушке, равнодушно отпустившей мысль о его присутствии.  Люди пугаются, бояться незнакомых людей, относятся настороженно и часто с нескрываемым подозрением. А она смотрит на пустое бездушное небо, возможно, ища в нем ответы. Люди вообще любят убеждать себя в том, чего нет. Они сами придумали и уверовали в богов. Они обращаются с вопросами к небу, солнцу и луне в надежде получить ответ, не понимая, что все, что небо может им дать — это холодная тишина.        Они сидят так до самого утра, пока далекая и бездушная луна не скрывается за верхушками деревьев. В предрассветных сумерках девушка, все такая же молчаливая, тихо встает и уходит, исчезая в мраке леса, ни разу не обернувшись и не взглянув ему в глаза.         Он, даже спустя время, не сможет объяснить и самому себе, что же сподвигло его не покинуть это место навсегда, оставляя мысли о равнодушной девушке с глазами-лазуритами, глазами-кианитами, грязными и необработанными, но сияющими блекло где-то в глубине радужки, на этом местами поломанном мосте.        Его телу не нужна пища, не нужна вода, его состояние застыло в момент, когда оно было создано. Ткани его мышц, кожи, органов, кровь, волосы и многое другое было трансфигурировано из самых простых ресурсов Земли: камней, песка, воды. Каждый раз думая об этом, он задается никогда не исчезающим вопросом, бесконечно долго терроризирующим его мысли — человек ли он? Определяется ли принадлежность к роду людскому телом или душой, чувствами или их отсутствием, а может, он должен совершить что-либо, чтобы уподобиться им?        Проходит день, луна снова вяло и нехотя подтягивается под купол небосвода. Он сидит на мосту в том же положении, что и прошлой ночью, когда чувствует колыхание воздуха рядом и периферийным зрением видит уже знакомую девушку. Она тихо садиться рядом, поднимая глаза к небу, высматривая там никому неизвестные кроме нее слова.         Под утро она снова уходит, не сказав ни слова. Ночью снова возвращается к мосту и странному незнакомцу, сидящему здесь неподвижно целую ночь.        Это продолжается дольше, чем он мог подумать. Он забыл об ожидании Дилюка, о страхе пропустить. Может быть, он слишком устал от этого. Устал от бесконечной тоски по мертвецу, устал от изнуряющий поисков знакомого лица, устал от бесконечных дум, где издавна и навсегда лишь Дилюк-Дилюк-Дилюк, и никто не мог просочиться в этот поток мыслей об умершем.         Но здесь, в лесу, где нет людей, лишь земля под ногами, небо над ней и деревья окружают, внимают безмолвно тебя и твои мысли, никому никогда не расскажут твоих тайн и грез. Словно тоску вытягивают магнитом из груди, воспоминания притупляются, размываются в спокойном шелесте листвы в танце с ветром. Лишь молчаливая незнакомка приходила сюда каждую ночь. Он никак не мог понять, приходила ли она к нему, или потому что больше некуда, или дело в том ветхом мостике, наверняка хранящем в себе воспоминания многих лет.        Проходит месяц их немых встреч, когда он начинает говорить.         Он говорит о Дилюке, говорит о том, каким его делала жизнь, о волосах-пожаре, о глазах цвета шоколада. Доверяет незнакомке самое сокровенное — воспоминания. Он повествует о мире, которого она не знала, а помнить больше некому. Поет песни-баллады-серенады давно ушедших дней, говорит каким мир был, есть и будет.         — Он мертв, да? Твой возлюбленный, — резкость слов больно вспарывает тишину.        Это был первый раз, когда он услышал ее голос. Не мягкий и сладкий, словно патока, не нежный напев птиц, не изящество королев. Но колыхание жизни и твердость духа. Она многое пережила, подумал он, такая юная и такая потерянная для мира.        — Мм, ты права. Когда засыпал, он был мертв уже сорок один год.         — Почему ты ждешь? Откуда у тебя уверенность, что он вернется, а ты – дождешься?  — У меня нет уверенности. Но есть вера и надежда. Как и у всех людей. Сколько бы у тебя ни было денег, связей, мастерства, кто ты без веры? Если у тебя нет веры, значит ты влачишь свое существование без цели, без столпа, который поможет выдержать бремя жизни.        Она продолжает спрашивать, а он отвечать. Из ночи в ночь, из недели в неделю. Он рассказывает ей историю своей любви, о космосе, о том, что не все люди могут чувствовать, а все нелюди – бесчувственны.        — Я не приду сюда больше, — и его хрустальный покой заплакал трещинами.        — Уезжаешь?        Она косит глаза на небо, на звезды, сегодня особенно яркие, и улыбка мелькает в уголках ее губ.        — Мой возлюбленный, я уезжаю к нему. Возьми это, – она протягивает ему резной камень какой-то горой породы с вкраплениями янтаря, — Я назвала его Память о пыли. Можешь выкинуть потом, если не понравится.        Он сжимает руку, заторможенно мотая головой. Впервые за все время их сомнительного знакомства она смотрит ему прямо в глаза. Душа в душу, сердце на распашку. Ее глаза сияют ярче, чем он когда-либо видел, но на дне зрачков таиться непонятная печаль. Ее кожа бледнее чем обычно, но он смахивает это на освещение. Молчит, потому что не знает, что сказать на прощание. Подсознательно чувствует, что это последняя встреча. Эта девушка, этот мост и ненавязчивый перелив ручья стали тихой гаванью, и, если бы у него была душа, именно на этом всеми забытом мосту она бы нашла покой. И теперь пришло время двигаться дальше, вновь найти в себе силы идти вперед, пропуская сквозь себя года, опыт, людей.        — Спасибо, что говорил со мной все это время, – кажется, ей и не нужен его ответ, —Это было интересно и познавательно. Ты скрасил последние месяцы перед моим переездом. И перед тем, как уйти, послушай совет: живи. Не скитайся по мире в скорбном ожидании, не проходи мимо, не отпускай. Собери яйца в кулак, откинь прочь свою отрешенность и живи, пока у тебя есть время. Твой возлюбленный хотел бы этого, будь я на его месте, я бы хотела, чтобы ты был счастлив, дышал полной грудью, а не мелькал тенью.        Она впервые сказала так много слов разом, что он даже рот приоткрыл в удивлении к концу этого монолога. На секунду он захотел сказать ей, что будь она на месте Дилюка, ей бы ничего не хотелось, потому что в посмертии лишь темнота да покой, и мысли не терзают беспокойный разум.        — Не забывай этого, понял? Я не каждому наставления даю. И да, зови меня Гуйчжун.        С ней точно что-то не так, думал он. Слова льются из нее потоком, а сказанное имя — прямое нарушение их безымянной идиллии. Раз она так говорит, значит и правда больше не вернется. Знает, что это их последняя встреча.        — Да, я запомню. Спасибо, Гуйчжун, и хорошей дороги. Было приятно поболтать.        — И это все? И свое имя сказать не хочешь? – недоуменно донеслось в ответ.        — Имя?        — Да-да, оно самое. Как там тебя любимый величал, мама, папа, друзья.         — Ни в одном моем имени нет достаточно меня, чтобы я мог считать его своим. Лучше запомни меня как печального странника, скорбящего под луной.         — Это звучит очень подозрительно, ты знал? Ты какой-то маньяк? Без имени, несколько месяцев живешь в лесу.         — Серьезно? То есть ты стала считать меня подозрительным только сейчас? – смех вырвался из горла неожиданно.        — Ну, раньше мне было все равно, будь ты хоть убийцей, хоть монахом. А теперь я ухожу, и некому следить за тобой.        — То есть ты слушала меня, только чтобы проследить за мной? Ты ранишь мои чувства, я-то думал между нами установилась глубокая связь, – с особым драматизмом выпалил он. В душе стали просыпаться заледеневшие и покрывшиеся пылью времени чувства.        — Ладно, – сказала Гуйчжун, судя по голосу подводя итоги, — Раз у тебя нет имени, значит я возьму на себя честь наречь тебя. Гордись этим!        Она, вытесняя всю серьезность ситуации, шуточно-горделиво поднимает подбородок и показательно прикладывает палец к губам, задумчиво закрывая глаза. Он смотрел на нее с мягкой усмешкой и заинтересованностью. Внутри было так легко, радость-смех-удовольствие текли по сосудам, и он не знал, ощущал ли хоть раз такое прежде.         — М-м-м, – промычала девушка, серьезно глядя на него, — а ну-ка серьезнее. Это важный момент, а ты совсем не помогаешь! Так, ладно, пусть будет... Кэйа.         Гуйчжун еще раз оценивающе оглядела его с ног до головы, взором будто доставая до глубин космоса, таившихся в его существе, и радостно хлопнула в ладоши.        — Идеально! Это точно твое имя, другое даже звучать будет несуразно. Что же, приятно было познакомиться, Кэйа, – она широко улыбается, сцепляет руки за спиной и довольно переминается с пятки на носок.         И это был словно удар под дых. Имя... Его имя. Именно для него выбранное. Личное, единственное.         Кэйа... Он пробует эти буквы на языке, примеряет их на себя. К-э-й-а.         — Хм, вынужден признать, звучит неплохо. Я подумаю над тем, чтобы его однажды кто-то услышал.       Он улыбается, а внутри все равно что-то скребет о ребра. Возможно, это привязанность, думал он, сжимая в руке Память о пыли. Она вторая.         Гуйчжун вглядывается в его глаза, словно запоминает образ, который боится забыть.  Он задается вопросом, будет ли она скучать, когда замечает, как она наконец глубоко вдыхает и по обыкновению обращает взор к небу. Они впервые расстаются в момент, когда луна в зените. Он видит, как рука Гуйчжун мелко дергается в его сторону, но они оба не позволяют этому стать чем-то большим. Последняя встреча глазами, первый и последний безмолвный разговор и она, девушка-луна, спасительная тишина от беспрерывно ревущих мыслей, уходит в сгустившуюся мглу. Может быть, это лишь игра его разума, а может, бестелесная темнота действительно готова поглотить Гуйчжун без остатка, заставить думать, что ее никогда не существовало, а память — подделка, пропитанная фальшью и самообманом.        Когда первые лучи солнца настигают его лицо, он понимает, что пора идти дальше. Передышка закончилось, время вернуться к пути. Он идет в том же направлении, куда обычно уходила Гучжун, и петляет по извилистым тропам, выходя порой на широкие поляны, пока наконец, по ощущением навернув несколько огромных кругов, не выходит на широкую тропину, вскоре сменившуюся песчаной дорогой в поле. Он останавливается у небольшого ручья, который скорее всего идет как раз к тому, от которого он недавно ушел, чтобы умыться и привести себя в порядок. Он отдыхает у того же ручья, и только следующим утром отправляется в путь снова. Всего через часа два после рассвета он доходит до крупного поселения: он отвык от такого количества людей.         Шумно, пыль взметает тут и там, кричат люди вокруг и бегают дети, а сам он будто просыпается ото сна. Он идет дальше, к большой толпе людей, что собралась на, видимо, площади. Там, на аккуратно выложенной по кругу куче поленьев лежала девушка, облаченная в белое. Ее руки были сложены на груди, а волосы красиво уложены на плечи. В ней он узнал Гуйчжун. Гуйчжун, которая прошлой ночью улыбалась, глядя на звезды, с мягкой мечтательностью говорила, как поедет к возлюбленному.        Эта изломленная красота и обескровленные губы никак не вязались с образом той девушки, вбивающей в его голову непрошенный, но нужный совет. Ее кожа бела, словно снег, веки опущены, будто сну отдалась, только вот грудь не вздымается мелко при вздохах, губы не складываются в улыбку. Она не выглядит радостной, не выглядит грустной, уставшей, спокойной. Время для нее закончилось. Без ее прекрасной бойкой, такой яркой и теплой души это тело стало обезображенным, кривым отражением ее прошлой. Ее живой. Когда сердце качало кровь, а глаза-кианиты бегали туда-сюда, выискивая нечто понятное ей лишь одной в далеких небесах.         Он не знал, как выглядел со стороны, но, наверное, шокировано, раз некий пожилой мужчина подошел к нему, ненавязчиво начиная разговор.        — Вы, кажется, молодой человек, удивлены тем, что видите. Обычно мы не хороним людей с такой пышной церемонией, но эта девушка сделала для всех нас так много, что это меньшее, чем мы можем ей отплатить.        — Она была лекарем? Чем же она заслужила такой чести? — он говорил, а взгляд не мог оторвать от разбившейся скорлупы ее души.        — Эту девушку звали Гуйчжун, — он дернулся от имени, словно пощечины, ощущая как последняя наивная надежда на то, что образ перед ним — лишь неудачное искривление реальности, искажение его собственных мыслей, таяла как лед над огнем, и быстро стекающие капли нагревались, обжигая внутренности, — Она и ее жених, Чжунли, всегда защищали это поселение, как и некоторые другие. Мы зовем их Стражами. Она всегда храбро сражалась, защищая поселение, ни разу не дав слабины. Она была сильным и верным себе человеком.         Мужчина на мгновение замолк, с печалью и тоской, затекшей в сети морщин черными тенями, всматриваясь в изломанные черты. Копируя его самого.        — Чжунли погиб три года назад во время нашествия Гончих Разрыва. Он боролся за жизнь до последнего, но мы не смогли его спасти. Гуйчжун никогда не винила нас, но я знаю, что его смерть лежит на наших плечах. Несмотря на всеобщие ожидания, она не падала духом, хоть порой скорбь охватывала ее сердце, заставляя остановиться и уйти в себя. Она так и не смогла найти кого-то еще, говоря, что кроме Чжунли ей никто не нужен. А год назад она заболела. У нас уже были подобные случаи, но, к сожалению, способ лечения мы так и не нашли, в наших силах было лишь продлить ее жизнь на пару месяцев. Она не плакала, не сидела дома в отчаянии, и это было печальнее, чем если бы она это делала. Почему на долю таких прекрасных людей всегда выпадает самое тяжелое? — мужчина опустил взгляд на землю, не найдя в себе сил дальше смотреть на немую девушку, — В последние полгода она перестала разговаривать, потому что болезнь отнимала все силы, но несмотря на это она каждую ночь ходила к лесному ручью. Она никогда не рассказывала зачем, лишь однажды упомянула о том, что оттуда лучше видно созвездие Чжунли. Правда это или нет, нам уже не узнать.         Мужчина замолчал.        — Вы собираетесь сжечь ее?        — Да, мы делаем это со всеми Стражами после смерти, чтобы их душа не была привязана к телу, и они могли спокойно уйти. Гуйчжун всегда говорила, что прах запросто можно перепутать с грязью, и что после столь героической жизни ей претит становиться горстью пыли.        Она подарила ему Память о пыли. Ее самоирония поразила его даже больше ее смерти. Она была просто невозможной. Изо рта против воли вырвался истеричный смешок, а на глаза навернулись слезы. Старик удивленно поднял на него взгляд, но скорбно скривился, завидев капли горечи в уголках глаз, и это выражение лица сделало его на десяток лет старее.         Он не смог остаться на похороны. До самого вечера простояв на площади перед треснувшей оболочкой ее души, выглядящей сейчас как никогда уродливо, он вспоминал все их совместные ночи, минуты тишины, заменившей часы разговоров наперебой, мимолетные жесты, принадлежащие только ей. Она не разговаривала последние полгода. Ни с кем, кроме него. Возможно, в его глазах она увидела отражение собственной скорби. Он был последним, кто слышал ее голос. Ее смех, перелив эмоций в течении слов. Ему больно за нее, ему радостно за нее. В небрежно брошенных словах обретается смысл, который до этого был ему неведом.        Когда пришел момент церемониального сожжения, он отвернулся, до боли сжимая в ладони Память о пыли и понимая, что не хочет видеть, как ее сожгут. Он хотел, чтобы она осталась его в голове такой, дышащей полной грудью, хранящей в глазах штормы и драгоценные камни, сияющие живее всех звезд в этом мире. Чтобы в чертогах его бессмертной памяти ночи под полной луной застыли серебряной пылью с отпечатками ее улыбок, а не грузным пеплом, оседающим печалью на стенках легких.        Он шепчет слова прощания, зная, что Гуйчжун их не услышит, шепчет, пока губы не сжимаются в полоску от тупой обессиленной боли.        Он дергает плечом и идет к выходу из поселения, думая, что больше никогда сюда не вернется.         Он усвоил урок, уготованный ему этим местом.   

Четыре

      Дилюк смотрел с презрением в четвертую их встречу.        Он не был маленьким ребенком, подростком или отважным юношей. Теплота его карих глаз превратилась в обезображенные и искореженные корни старого древа, опороченные чернеющей скверной Бездны, и он не узнавал в этом человеке Дилюка.        Эта усмешка убивала только вспыхнувшую надежду, а глаза хотелось зажмурить до боли, чтобы не видеть ее, виднеющегося в ней холодного безразличия и непристойного интереса, а с острых клыков, казалось, вот-вот скатится яд.        Кэйа смотрел и смотрел в его глаза, иррационально желая увидеть в них то же узнавание, что он знал, было в его собственных. Только вот этот Дилюк чужой, острый как висевшая на его поясе сабля, коснись кончиком пальца и лишишься руки.        — Это еще что за красавчик? А говорили, что здесь ни души не обитает, – он слышит родной голос, чье эхо уже готово было стереться из памяти, но совсем не узнаёт в нем знакомых интонаций. Это как увидеть злого двойника: вот он, твой, родной, тот, кого так долго искал. Да только сердце, слезами обливаясь, шепчет: не твой.        — Капитан, походу так и есть, мы ведь только этого разноглазого и нашли.        — Хм-м, – молодой мужчина задумчиво прикладывает руку к подбородку, с ног до головы оглядывая пленника перед ним. Их глаза встречаются всего на мгновение, когда на лице Дилюка расползается хищная улыбка, — ну и Бездна с этим островом, все равно я не ожидал найти там что-то стоящее. Поднять якорь!         Он говорит это, присаживаясь на корточки рядом со связанным, нагло вторгаясь в личное пространство и оглаживая огрубевшей ладонью его щеку.        — Здесь нам больше нечего ловить.        И Кэйе впервые хочется откинуть его руку.        Минул уже месяц его плена на этом корабле. Порой, конечно, он задумывался, можно ли назвать это пленом с учетом, что он бессмертное хтоническое создание, которое может уничтожить этот корабль, как и планету, в мгновении ока. Больше он склоняется к тому, что да, это все же плен. Если он попытается уйти, его задержат и не выпустят, значит держат насильно, следовательно...        Он с тяжелым вздохом откидывает голову назад, с силой ударяясь затылком о стену кубрика, ощущая, что боль больше не отрезвляет, но бешеные мысли сбрасывают скорость и их гонка превращается в контролируемый ход.        Он смотрит в щель от люка, преграждающего его путь наружу, и уставший меланхоличный взгляд цепляется за тонкую полоску темного неба. Он смотрит и смотрит в эту щель, смотрит пока глаза не начинает резать болью от сильного напряжения, а картинка видимого окончательно расплываться. Веки опускаются, и он проваливается в темноту.        Возможно, сейчас лучше было бы уснуть? Умереть? Трусливо сбежать с борта этого пиратского корабля, так разительно отличающегося от веселых пиратов из детских сказок. Ком горечи и жалости к себе собирается в горле, и прежде, чем оттуда вырвется мерзкий скулеж, он бьет кулаком по полу.         Он не знает, почему все еще не сбежал, не сгубил к чертям это судно, населенное жадными до жестокости и убийств людьми. Ему не хочется, но образ Дилюка, такой любимый и родной, всплывает в его разуме и стремительно искажается настоящим. Может, все еще надеется? Надеется, что этот Дилюк узнает его, спутника из прошлых жизней, надеется, что перестанет быть таким непростительно-жестоким-холодным-равнодушным-бездушным.        Хочется уйти, бросить все. Но, но. Это ведь Дилюк. Он годами, десятилетиями ждал именно этого человека. Или он ждал, что к нему вернется тот, кого больше нет?        Каждая жизнь Дилюка для него первая: и он всегда разный. Кэйе казалось, что за эти три цикла перерождений в его существе укоренились определенные качества и черты, что тот Дилюк — это раз и навсегда.         И вот, правда обухом ударила его по голове, а он все еще не хочет это принять.         Этот Дилюк жестокий до ужаса, его глаза загораются извращенной похотью и восторгом, когда собственная рука проворачивает кинжал в чужой груди на сто восемьдесят, когда кровь, брызжущая из перезанного горла, теплыми каплями попадает на его лицо. Он упивается криками и мольбами, с нежностью родителя проговаривая, как будет кромсать их тела.         Ему страшно, страшно порой даже Дилюку, капитану этого ужасающего судна, пропитанного кровью, смотреть в глаза. Дилюк никогда его не бил и другим не позволял, что абсолютно противоречило его вполне очевидным садистским наклонностям. Кэйа здесь в принципе, как безбилетник. Единственная его работа — это мыть палубу да рыбу разделывать, и он не знает, как долго это будет продолжаться.         Когда их взгляды — полуночный нефрит и янтарь против стылой крови с примесью огня — встречаются, Дилюк всегда улыбается. Азартно так, по-хищному, словно зверь добыче. Он любил иногда молча спустится на нижнюю палубу, сесть напротив него и смотреть, смотреть долго и вызывающе.        Он вспоминает Гуйчжун.         Это — рана, которая никогда не заживет.        Они с Дилюком так похожи и так отличаются одновременно.         Дилюк, юный и неопытный, взрослый и очерствевший, был его сердцем. Тем самым, что в груди билось и литры крови туда-сюда качало. Он был якорем, маятником, чертовой константой. А Гуйчжун — молчаливая мудрость и воплощение смирения и смиренности, отваги и преданности, преодолевшей даже смерть, она была его душой. Она — голос разума, она заведует его мыслями и поступками, моментами поощряя, а моментами говорит: «стой, оно тебе не нужно». И только сейчас он понимает, вот оно. Так и должно быть. У человека есть сердце, и есть душа. И ни одно не может полноценно функционировать без другого.        Он представляет ее перед собой, сидящую совсем близко, как тогда. Ее кожа не бела, словно вылепленная из снега, глаза смотрят понимающе-грустно, и этого достаточно.        Она его покой, она своим образом приносит с собой безмятежность. Интересно, ей там хорошо?         Его тихой гавани в посмертии.         Шум поднявшегося слева от него люка заставляет Кэйу опасливо поднять голову вверх. Это был Хоффман, вспомнил он. Это имя достигло его слуха еще в тот самый, первый день этого невероятного круиза. Он знал, за беспечно-праздной улыбкой Хоффмана прятались десятки украденных жизней. Трепетная нежность плелась в его голосе, когда он рассказывал, как обрывал их последние вдохи, как забирал чужие мечты и любовь. Кэйу всегда начинало тошнить.        — Вылезай, парень, Капитан хочет видеть.        В ответ ему смотрят зло и устало, волосы спадают на лоб, делая его выглядящим еще более поверженным, чем есть на самом деле. Но нет, конечно.         Он встает, кратко разминаясь от долгого нахождения в одной позе и поднимается по лестнице вверх, на палубу, к солнцу и ветру, ласкающему отросшие волосы соленым воздухом.        Дилюк стоит к ним спиной сразу у штурвала, повернувшись к носу корабля и высматривая что-то в бушующих волнах. Широкие плечи, прямая твердая спина. Вся его поза, каждый мимолетный жест так и кричит: «Я! Я здесь хозяин!» Он помнит Дилюка совсем маленьким, но едва ли сейчас тот мог напоминать ребенка с букетом светяшек в руках с побитыми коленями. Ему жаль, что он встретил Дилюка только сейчас.         Может, встреться они раньше, он вырос бы совсем другим?        Капитан оборачивается, стоит им только подойти, и смотрит непривычно хмуро, словно заразившись от туч, тяжело свисающих с неба над их головами.        Он впервые чувствует себя под взглядом Дилюка слабее, меньше, не главным.        — За мной, – голос глубже и грубее, чем обычно, полностью соответствует выражению его лица.         Кэйа не сразу понимает, что обращались к нему и пару секунд тупо смотрит на спину прошедшего мимо мужчины. Хоффман толкает его в плечо и все встает на свои места. Он спешит за Дилюком, все же боясь, что остальные члены команды не оценят свободно гуляющего по палубе пленника.        Они останавливаются перед капитанской каютой. Он стоит, выжидающе смотря на Дилюка, то ли не зная, что сказать, то ли просто не желая.       Глаза напротив смотрят более открыто, блуждают снова по лицу, хотя, казалось бы, за все время, что они провели вместе, черты его можно было выучить наизусть.         Все так же молча Дилюк открывает дверь, очевидно пропуская спутника войти первый, после чего заходит сам и закрывает дверь.        — Садись туда, — говорит, ключ поворачивая в замке двери.        Он молча садится на полукруглый диванчик, аккуратно примостившийся к стенке каюты. Дилюк опускается на стул напротив. Кэйа выпадает из реальности, внезапно охваченный мыслью о том, кто додумался вообще взять стул на борт, если корабль то и дело из стороны в сторону качает, словно детскую колыбель.         Дилюк хмурится задумчиво и недовольно, не находя чего-то ожидаемого в его лице. Смотрит непривычно так, и жажда крови не кроется в глубине карих глаз. Руки на груди сложил, будто они без оружия — ненужный груз, потерявший свое предназначение. Губы сложились в полосу, поджатые слегка, и уголки уставше опущены. Спина, в прошлом всегда гордо вытянутая, сгорбилась иссохшим деревом, лишь болезненнее и уязвимее делая его вид. И он выглядел так... Так человечно. Так похоже на себя.        Кэйа давится жестокостью этого момента.         «За что?»        Эти глаза, выражение лица, жесты, поза. Это все его, того, кто навсегда остался в памяти прошлого. Ему хочется крикнуть: «Встань! Хватит делать это, хватит заставлять меня вспоминать!», но их образы мешаются подобно разводам краски на воде, растворяются друг в друге. Это не то, все не то, он понимает, но внутри так воет душераздирающе, молит душу.        «Отпусти его. Перед тобой настоящий».        Нет. Это не он, это не счастье в алом догорающем закате, это не жар объятий. Дилюк здесь холодный и острый, как вековой лед.         Его образ рваным полотном накрывает Дилюка, пришивается нитями души, собирающей себя в единое целое. И Кэйа понял, что потерялся. В боли, в тоске, в душе этого жадного смертного, испившего его до самого дна.       В глазах мутнеет, когда он пытается встать — жалко держась за стол — шагает к Дилюку. И плевать, так плевать, что будет дальше. Пусть убьет, истопчет душу и бросит в океан. Ему нужно лишь одно прикосновение.        Он не успевает дойти до Дилюка, когда ноги все-таки не выдерживают и ломаются сгнившими досками, роняя на пол каюты. Тот молчит все еще, смотрит без злости, но со вселенской усталостью. Кэйа отчаянно — пожалуйста, прошу, хоть раз перед концом — тянет к нему дрожащую руку. Он усмехается про себя, глаза закрывает, думает, вот и все, сказочке конец, когда его руку обхватывает чужая. Горячая и мозолистая, кожа у нее груба и обсушена.         Он сжимает ее в ответ.        Кажется, именно так началась их четвертая история. Со вспоротым сердцем, истекающим болью.         Их истории всегда начинаются сначала. Главы великой летописи их жизней. И каждая новая с чистого листа. Они разные всегда. И чувства, и обстоятельства. Всегда разные, кроме финала. Конец у них всегда один.        И Кэйа надеется, что однажды он сможет искупить этот грех. Смыть с себя то, что собирается совершить.        Ведь они всегда могут начать сначала.