Норфолк Хилтон

Не знаю, почему люди туда попадают, я всегда боялась этого места. Оно не только пугало меня находившимися там людьми, но и сама атмосфера сумасшествия была мне чужда. Я не понимала, что творится в голове тех людей, которые там оказываются. Я их не осуждала. Когда я стала взрослее, то мое отношение в какой-то степени изменилось к такого рода заведениям. Может быть, потому что я прочитала огромное количество книг, и границы реальности и сумасшествия смешались в моей голове. Меня стали привлекать странные люди, полные особенным набором тараканов в голове. Меня тянуло к таким людям. Сама же я не была не бунтарем, ни заучкой; имела своенравный характер. Хотя всегда была непоколебимо спокойна. С течением некоторого времени, я поняла, что перестала жить. Мне стало все равно на большинство вещей, то, что радовало раньше, перестало радовать; раньше я проводила время во многих компаниях, гуляла, кутила, а сейчас стало не интересно. Мама говорит, выросла. Меня только изредка радовали простые ценности, проявление добра, не наигранной искренности, честности. Все это я видела так редко, что практически забыла, каково это на вкус. Я жила в том обществе, где нужно было не только выживать, но и быть лучшей. Ну или у меня установки просто были такие, неправильные. Но все-таки хочется верить, что я до последнего оставалась порядочной. Я родилась в аристократической семье Романовых. Нет-нет, это не та самая династия Романовых, а жаль. Мои прабабушка и прадедушка были в последствии разорившимися дворянами, самыми настоящими. Но наша семья самая обычная. Моя бабушка еврейка, мама наполовину, соответственно я — на четверть. Хотя внешность у меня совершенно простая, совсем не еврейская. Доход у нас средний, живем не богато. Зато религия в нашем доме проповедовалась на "Ура". Я верю в Бога, но не кричу об этом так, как это делает моя семья. Может быть дело в нынешнем поколении, время сейчас другое, но я не схожу с ума по религии, в отличии от моей семьи. Мама моя, оставаясь верной традициям, воспитывала меня исключительно в жестких, строгих рамках. Никуда не отпускала, в доме всегда все должно было быть так, как скажет она. Но я не всегда ее слушала, часто все делала по-своему, за это себя никогда не прощу.

***

Я проснулась и осмотрела комнату. Такая белая. Белый кафель на полу, белый кафель на потолке. Слишком много белого! Вообще, я люблю белый цвет. Цвет чистоты, непорочности. Вот видите? "Ну, мне вообще это нравится, только какое-то оно не очень." И так всегда. В моей голове столько мыслей, у меня нет ничего определенного. Вот белое окно - это всегда будет классно. А вот белая комната - это, скорее, странно. Белая комната? И только сейчас я поняла, где нахожусь. Белая комната, белая постель. Больница! Удивительное сочетание. Осмотревшись получше, я заметила, что повсюду из меня торчат прозрачные трубочки и я одета в непонятного рода одеяние. Я не шевелилась и пыталась сообразить, что же произошло. — Очнулась, наконец-то, — зашла в палату молоденькая медсестра. — Вот вы, доктора, всегда так говорите. — Как чувствуешь себя? — Никак, — ответила я, потому что я действительно никак себя не чувствовала. Затем она в трубочку ввела какой-то, вероятно, чудодейственный препарат, и я сразу же отключилась. Не знаю, сколько я проспала, но проснулась вечером того же, а может быть, и следующего дня. Я отлежала спину. И копчик. Трубочки уже не торчали из меня, поэтому ничто не препятствовало мне встать. Я еще раз осмотрела комнату. Почему-то сейчас она не казалась мне такой белой. В некоторых местах плитка облазила, в некоторых - плесневела, а в некоторых ее вообще не было. И с окон давно уже облезла краска. Я осторожно открыла дверь, я знала, что мне нельзя выходить из палаты, но мне было любопытно узнать, что же там, за дверью. А за дверью был огромный коридор, голубые стены и белая известка, деревянный пол и недавно побеленные потолки. Посередине коридора стояла стремянка. Я медленно шла по коридору, рассматривая все, что было вокруг. Стены были хоть и стремно покрашены, но тем не менее, это делалось сравнительно недавно; во всяком случае, выглядели они более менее прилично. И тут из кабинета с красивой дверью, красной краской на которой было число двадцать, вышла другая медсестра. — Девушка, вы из какой палаты? Я ей не ответила. Я внимательно смотрела на нее, она была удивительно красива. Странно, что работает медсестрой в такой некрасивой больнице. К тому же она обратилась ко мне на "вы" и назвала девушкой, это, между прочим, тоже о чем-то говорит. — Ах, да, забыла, что вы тут не все умеете говорить. Идемте за мной. — Что? — улыбнулась я. Она повернулась. — А, ничего, — она отмахнулась. Она завела меня в ту палату, в которой я проснулась несколько минут назад. — Это ваша палата? Нет, все-таки приятно, когда к тебе обращаются на "вы". Как-то утонченно и аристократично. Я утвердительно кивнула, не посмотрев на нее, и подошла к тумбочке, на которой лежала моя карта. Я увидела непонятные цифры и свою фотографию. Я там такая смешная. — Вам нельзя смотреть, — она энергично подбежала и схватила карту, выпучив на меня глаза. — Хорошо, — сказала спокойно я. В палату зашла та медсестра, которую я увидела первой в этой больнице. — О, а чего ты меня раньше не позвала? — спросила она у другой медсестры. И почему они такие молодые? — Я сама ее только заметила, блуждала по коридору в одиночестве. Ну да, у вас тут так интересно. Они обе посмотрели на меня, а я смотрела на свою карту. — Пойдем, — сказала одна из них, не помню даже какая именно, я запуталась. Я посмотрела на ту медсестру, которая стояла у тумбочки, подошла и обняла ее. — Спасибо вам, — а что обычно говорят в таких случаях? Она замолчала, а потом я отошла от нее и пошла за другой медсестрой. Выйдя из палаты, я развернулась и увидела, как та медсестра, которую я обняла, вышла из палаты. В руках ее не было моей карты. Я развернулась и побежала за картой. — Я кое-что забыла, — крикнула я. Слава Богу, она забыла про карту и не стала искать ее. Пока я обнимала ее, я кинула карту за тумбочку. Наверное, получилось громко, но они не заметили. Достать ее, конечно, было в разы сложнее, чем кинуть, но я с первого же раза ее достала. Куда мне ее спрятать? Ничего другого мне не пришло в голову, как засунуть в штаны. Рубаха была длинная, поэтому вряд ли будет заметно, что в штанах у меня торчит приличного такого размера папка с личным делом. И смешной фоткой! Я вышла и, как ни в чем не бывало, пошла за медсестрой. Мы поднялись на этаж выше и зашли в по-настоящему красивый кабинет, если сравнивать со всем, что я видела до этого. — Вот она, Лидия Георгиевна. Лида? — Пусть заходит, — посмотрела она на меня оценивающе. Я села. Медсестра вышла. Лида! — Итак, напомните, как вас зовут? Что? Как меня зовут? Все мысли вдруг перепутались. Я не помню собственного имени! Я вспомнила, на первой странице в моей карте было написано "Романова Маргарита Александровна". — Маргарита, — сказала я спокойно. — Рита, если угодно. Она, видимо, не ожидала, что я вспомню свое имя, потому что ее лицо как-то странно перекосилось. На вид ей было около сорока - сорока пяти лет. Темные волосы, черные, как смола, глаза. Женщина, сразу было видно, с характером такая, приставучая, упертая и далеко не глупая. — Хорошо, Рита. Ты помнишь, почему ты здесь оказалась? Я? Я успела много чего сделать за это время, но спросить саму себя, почему я здесь, как-то вылетело из головы, наверное. — Я не знаю, — спокойно ответила. — А ты знаешь, где ты? — В больнице, я думаю. — Завтра у тебя в 11.30 сеанс с психологом, — сказала она, вставая. — И без глупостей, пожалуйста. Какие могут быть глупости? Сначала мне показалось, что часы сломаны. Нет. Просто там стрелка, отвечающая за секунды, сначала идут на две вперед, потом — на одну назад. И почему они такие классные? Время — около одиннадцати. У меня было в голове миллион вопросов, но так как она — женщина не особо общительная и совершенно не расположенная к моим расспросам, я посчитала нужным завтра узнать все у психолога. — Так, где же твоя карта, — она позвала медсестру. Та ответила, что не знает. — Твоя карта исчезла, — сказала она, садясь. — Да вы что? — спросила я с приличной долей удивления. Черт. Кажется, переборщила. — Да... Ты не видела? — Нет, — сухо ответила я. Некоторое время она проницательно смотрела на меня. Вероятно, что-то хотела спросить, но потом передумала. — Ладно, можешь идти, медсестра покажет тебе комнату. Я молча встала и пошла, обратив внимание на фотографии. Там была сама женщина, с которой я только что разговаривала, двое каких-то уродливых, не побоюсь этого слова, людей и один инвалид. Да, еще бы в рамку повесила, а то висит, прибитая гвоздиком. Когда я вышла, медсестра уже меня ждала. — Что она у тебя спрашивала? — Да так, о жизни поговорили, спросила, как у меня дела, — я посмотрела на нее, и смекнула для себя, что хоть она и блондинка с серыми глазами, но изюминки в ее внешности нет. — А про карту спрашивала? — Спрашивала. Вы ее потеряли? — Получается, что да. Тебе заведут временную, а там посмотрим. — Ну и хорошо, у меня все равно там фотка стремная, — я улыбнулась. Она посмотрела на меня. — Знаешь, ты не похожа на всех, кто здесь обитает, — сказала она. — А кто здесь обитает? Она посмотрела на меня странным взглядом и тут же убрала глаза. — Узнаешь, — сказала она, ухмыльнувшись. Вот бесит, когда люди так делают. Мол, я такая загадочная, сказала "А", но не хочу говорить "Б". Это совсем не круто. Идешь и смотришь на человека, думаешь, он все-таки приоткроет омут великой тайны, а он идет такой, ухмыляется. Куда подевалась старая добрая прямолинейность?