Норфолк Хилтон

Утро начинается не с кофе. А с утренней поверки перед завтраком. У нормальных людей, может быть, начинается с кофе. Встают, как заведено, в семь утра, пять минут полежат, после того, как сработает будильник. Они действительно уповают в то, что именно эти пять минут дали ту жизненно-важную энергию на весь день, чувствуя себя бодрыми первую половину дня. Что же, так оно и есть, по себе знаю. Вообще, склонна предположить, что это исключительно психологическое убеждение своего организма и себя самого, некое надувательство, своего рода реверсивная психология, что пять минут стали решающими, пять минут как две чашки кофе (и без сахара!), пять минут словно в последний раз касаешься головой подушки, и больше уже не уснешь. Люди всегда были для меня удивительными существами, каждое это существо имело свои взгляды на жизнь, свою философию, логику (или ее отсутствие), в общем, еще много чего. В семнадцать лет, будучи еще совсем юной максималисткой, я заключила для себя, что совершенно не понимаю людей. Нет, мне не трудно находиться в обществе, мне трудно понять мотивы их зачастую весьма неразумных поступков. Некоторое время я закрывалась в себе, пыталась навести порядок в своей голове, но все оказалось так перепутано, что я значительно продвинулась в своих поисках, заключив, что я теперь и саму себя не понимаю. Иногда люди бывают злыми и агрессивными. Но это решается просто: не говорите им то, что думаете о них, и агрессия исчезнет. Давайте нотку недоговоренности, будем просто ненавидеть друг друга или любить, но молчать. Не нужно ничего объяснять. Люди бывают добрыми: удивительно, стоит людей назвать теми, кем они не являются, но хотели бы являться, и они готовы благодарить вас за это вечно. Такова наша природа — у нас у всех есть свои идеалы, которым мы не соответствуем, но обязательно хотели бы дотягивать до них. Кто-то хочет научиться вязать, кто-то — стать умнее. Кто-то — разбираться в искусстве, а кто-то хочет стать нигилистом. О последнем поподробнее. Знала одну девушку, в сущности, ничем не отличающуюся от остальных, но имеющую всегда потерянный в пространственном континууме взгляд. Любила смотреть сквозь человека, думать о суициде, говорить о смысле жизни. Она оказалась особенного рода социопатом: однажды маленькой девочкой она пришла в новый класс, где ее никто не замечал. Она пыталась подружиться с людьми, но в то время была совсем застенчивой, поэтому ходила одна. В течение нескольких лет она вбивала себе в голову, что нужно научиться игнорировать людей, стать развязной, исключить моногамию как возможный вариант ее отношений с кем-либо, навязала себе принципы, совершенно не присущие ее меланхоличной натуре. Когда мы с ней познакомились, (оказывается, мы были знакомы пять лет до этого, просто я об этом забыла) я начала замечать за ней совершенно странные и различные проявления ее характера: она отрицала дружбу, любовь, веру, но все-таки привязывалась к людям, говорила о Боге и встречалась с парнем. Зачем она тогда все это делала, если ее душа так безнадежно утеряна? Таков ее демон. Двойственность человеческой натуры, ничего об этом не слышали? А однажды она осталась совсем одна, потому что совсем "заотрицалась". Это первый человек, мотивы поступков которого мне не понятны. Ее поиск жизненной цели почти так же очевиден, как и трагичен. — Апокрифично! — сказала Вика, смотря на горшок с цветами. — Апокрифично? — я спросила. — Апокрифично. — Табуретка! — Причем тут она? — А причем тут апокрифично? Она посмотрела на меня взглядом, полным размеренного такого раздражения, из-за того, что я не поняла смысла ее слов. Мы еще несколько минут стояли около этого горшка. Что-то в нем было особенное: листья толстые, с темно-зелеными прожилками, стебель словно из бамбука; листья у кромки были желтые, безжизненные, выцветшие, но растение впечатляло своей несокрушимостью, поскольку оно было самым большим и самым высоким растением в лечебнице. Земля совсем мокрая, только что политая, в землю вбиты две деревянных палочки, которые связаны белой прозрачной марлей. Постояв еще с полминуты, я поймала себя на мысли, что стою точно тот стеклянный человек около клумбы, но у него там и гусеница была, и разноцветные цветочки, а у меня просто палка, палка и горшок. Но о чем думает Вика, смотря на него? — Рита! Мысли оборвались, на секунду мне показалось, что я готова посвятить жизнь наблюдению за горшком с цветами. Это была Юлия Викторовна, исчезнувшая таинственным образом. На ней была голубая рубашка практически до колена, сразу видно, что совсем не впору; волосы имели неаккуратный вид, обувь была как у нас. Она решила замаскироваться под психа, чтобы проникнуть в здание и освободить меня? Но когда она подошла ко мне, я увидела неописуемо потухших взгляд среднестатистического разочаровавшегося в жизни человека. — Что вы здесь делаете? — После нашего разговора за мной приехали, теперь я здесь. — Значит они знают и то, что я вам сказала? В этой форме она похожа на интерна больницы Сиэтл Грейс в Сиэтле. — Да. Нужно немедленно что-то предпринимать. Через минуту я уже была на втором этаже. — Костя, ее тоже сюда засадили! Он был совершенно спокоен. — Костя? — Ну да... — Ты меня никогда еще так не называла. Действительно. Почему же? — Просто тебе имя Константин идет куда солиднее, чем имя Костя. — Хорошо. Кого засадили-то? — Моего психолога. — Ага? Он задумчиво посмотрел на меня, затем оперся на железную трубу, соединяющую нижний и верхний ярусы кровати. Уголки его губ были слегка напряжены, брови едва заметно сморщены. Он сутулился. И довольно часто. Был весьма высокого роста и до сих просто молчал. — Пойдем за мной. Только не задавай вопросов. Он направился летящей походкой на третий этаж и приближался к служебной комнате, в которую простым безнадежно больным заходить запрещено. Я уже было хотела одернуть его, но тут вспомнила, что он просил не лезть. Видимо, знает, что делает. Я спряталась за его спиной, потому что все-таки не совсем доверяла.Если окажется, что он просто решил прогуляться по третьему этажу и совершенно случайно заглянуть в служебную комнату — это будет воспринято за попытку незаконного проникновения, и я даже представить себе не могу, как здесь за это наказывают. Комната была просторная и белая, впрочем, как и все комнаты, которые здесь есть, кроме, наверное, комнат, где спим мы. Они темные и мрачные. Посередине комнаты стоял мужчина в белом халате, который, увидев нас, был ничуть не удивлен. — Костя! Я же просил тебя здесь не появляться, — сказал этот мужчина, увидеть которого мне не представлялось раньше. — Олег, нам больше нельзя ждать. Помощи из внешнего мира не будет. Олег. В школе нашего физика звали Денис Олегович. Мы часто заменяли Олег на Олень и получилось Денис Оленьевич. — Что случилось? Повсюду стояли шкафы, в шкафах стояли банки с органами. Всегда мечтала поставить себе домой хоть одну такую. — Психолог Риты теперь одна из нас. Молодые люди многозначительно посмотрели друг на друга. Затем этот Олег посмотрел на меня. Глаза у него были серо-зеленого холодного цвета, взгляд удивлял своей глубиной, в то же время отличался непоколебимой спокойностью. Некоторое время мы все стояли молча. — Хорошо. Сегодня во время обеда у вас будет полчаса, чтобы забрать отсюда свои карты и пойти во внутренний дворик. Там и встречаемся. Юноши снова посмотрели друг на друга. Казалось, они хотят что-то еще сказать друг другу, но я мешаю им своим присутствием. — Спасибо. Увидимся там, — Константин был так же невозмутим и холоден. В этот же момент он развернулся, но, видимо, не рассчитал, что я буду совсем за его спиной стоять, и врезался в мой подбородок своим костлявым плечом. Никогда мы еще не стояли так близко друг к другу, на секунду мне показалось, что это даже приятно. Когда мы шли по коридору, я не стала лезть с вопросами, потому что он был угрюм и весьма озадачен; и вряд ли так уж хотел отвечать на тупые вопросы. То, что эти двое как-то связаны — это очевидно. Либо в прошлом хорошие друзья, либо здесь так подружились. Возможно, родственники. Надо сказать, они даже внешне чем-то похожи, уже не говоря об их невозмутимости и холоде одном на двоих. На первом этаже стояли Вика и Юлия Викторовна, которые внимательно разглядывали черно-серую картину в унылых тонах, передающую чувство безысходности. Впереди черные дома, черная дорога. Какой-то неровный человек, еще черные точки, возможно, машины. Спросите, как я на черном фоне увидела черные машины? Все очень просто. Фон не такой черный, как машины. Они стояли и не шевелились. Картина была точно из ряда работ постимпрессионистов, где нет ничего определенного, есть абстракции, полулюди, полуоднородная биомасса. Однако сзади был отчетливо заметен серый фон, что все-таки несколько притупляло чувство безысходности. — Юлия Викторовна? — Эта картина излучает странное спокойствие. Картина действительно умиротворяющая. Я хотела им обрисовать перспективы, обрадовать, сказав, что все не так безнадежно плохо, но они были так заняты разглядыванием картины, что я решила пойти в место с менее безысходными пейзажами. Во внутреннем дворе было практически пусто: не было стеклянных людей, бесконечно смотрящих на клумбу, не было криков, стонов и воплей. Стояла гробовая тишина, точно затишье перед бурей. На лавочке сидел тот самый господин, который совсем недавно мне втирал о смысле жизни, о любви, собственно, если меня спросить, что я из этого помню, я отвечу честно: не помню ровным счетом ничего. — Добрый день, — я села рядом с ним. Он молчал. — Как вы думаете, что чувствуют люди, когда их родственники умирают? — спросил он. Уже в который раз замечаю, как он использует собеседника в роли собственного доказательства того, что он не совсем псих, потому что с виду разговаривает с живым человеком. И каждый раз я наблюдаю за тем, как он совершенствуется в этом мастерстве. — Ну, а если смерть вовсе не та, какой мы видим ее со стороны. Если смерть — это особенные возвышенные отношения с Богом? Он видно ожидал прямого ответа на вопрос, а не глупого умозаключения и риторического вопроса в конце. — Я не верю в Бога, — он не растерялся. — А во что вы верите? — В людей. — Чем же люди заслужили ваше доверие? — А во что тогда верить? — он выразительно посмотрел на меня. — Да, во что же? — я опустила глаза. В желтой траве сидело что-то уродливое. — Вы не ответили на мой вопрос. Зато узнали, что я не верю в Бога, хотя говорили мы вовсе не о нем. — Я думаю, что у смерти есть свой философский смысл, о котором можно говорить вечно. — У нас здесь целая вечность впереди. Точно! Его тоже надо с собой взять. — У вас есть семья? Он посмотрел на меня. — Да. А еще я торгую антиквариатом. — Точно, а еще у вас... — прыщ практически прошел. — Интересная работа в университете. — Не такая уж прямо-таки интересная. В окне я увидела Константина. Он стоял будто вкопанный, и смотрел на меня из окна. Я ждала каких-то действий, но она смотрел и не шевелился. — Как вас зовут? — Сергей Петрович. — А фамилия? — Березовский. — После обеда приходите сюда, я буду вас здесь ждать, — он смотрел куда-то высоко в небо. — Хорошо. Я направилась к Константину, к тому же время подходило к обеду. Меня пугала сама мысль о том, что Вика и психолог до сих пор стоят и смотрят на картинку, излучающую безысходность. И все-таки сначала нужно посмотреть, что делают эти две. Я прошла вверх по коридору, но их там уже не было. В библиотеке тоже. — Рита! Это был Константин. Я подошла. — Пойдем со мной, — сказал он, разворачиваясь. — И ничего не спрашивай, — закончила я за него. Но он не оценил этой шутки, только угрюмо посмотрел и дальше продолжал идти, смотря в пол. Мы зашли в кабинет директора, в котором я была в первый день, как сюда попала. Константин подошел и начал открывать ящик за ящиком. — Иди сюда, — он любит командовать, я смотрю. Впрочем, в какой-то степени это притягивает. Я начала искать свою карту и практически сразу же нашла, он тоже нашел сразу же. — Теперь уходим. — Нет! Я должна забрать карту Вики, Юлии Викторовны и еще одного человека. — Зачем они тебе? — Им здесь не место! — А где же им место? Да, где же? Я начала судорожно искать карты, нашла Юлии Викторовны и Сергея Петровича. Но карты Вики нигде не было. Тогда я начала высматривать все ящики, на столе, под столом. Ее карта оказалась в урне, как и несколько других карт. Константин терпеливо меня ждал, хоть и осуждал за то, что я совершаю, как он, вероятно, уповал, глупость. Выйдя оттуда мы прибежали к выходу во внутренний дворик, там, в холле, между выходом и входом, я открыла карту Вики. У нее раздвоение личности: от трех личностей и более. Установлено около пяти. Все сходится. Но как быть? Разве она заслуживает умирать здесь? И где же ей место, кроме как не здесь?