Норфолк Хилтон

Душевнобольные люди — удивительные создания. Над лечебницей стоит туманный день. Прохладно, дует ветер. Стеклянный человек проходит мимо: теперь он не может отсюда выйти, вероятно, он узнал, где оказался, и уже придумал план побега. Дома его ждет семья, две красивые дочери — близняшки. Всегда казалось, что слово близняшки произошло от слов "близкие" и "няшки", причем второе слово меня всегда особенно раздражало. Но теперь это неважно. Теперь его голову превратили в зажигательное стекло, но он из осторожности все же надел резиновые калоши — вдруг будет гроза, а она для него опасней, чем яркое солнце. В мягких порывах ветра стеклянный человек стоит неподвижно перед клумбой с цветами. Любопытно. О чем он думает, когда на них смотрит? Из-за зеленого стебелька выползает весьма большая зеленая гусеница, увидев стеклянного человека, она с минуту стояла не шелохнувшись, затем куда-то уползла. А стеклянный человек по-прежнему стеклянным взглядом смотрит на эту клумбу. Что он там увидел? Я редко выходила на улицу. Может, это связано с тем, что воля в данном случае была только несмешной издевкой: я могу выходить на улицу, я могу там быть определенно время, но я не могу ощутить всей прелести проливного холодного дождя, потому что нас сразу же загоняют во внутрь; я не могу наблюдать за этой гусеницей столько, сколько мне заблагорассудится. Я могу только стоять у входа во внутренний дворик и наблюдать за стеклянным человеком, который все еще смотрит на клумбу точно на огонь или на воду. Пройдя дальше, я села скамейку. Рядом со мной сидят две пожилые женщины и каждая старается объяснить другой, почему та сошла с ума, причем обе друг друга на слушают. Их речь не совсем разборчивая, и я понимала далеко не каждое слово, но суть примерно в том, что одна — заезженная тема — увидела мужа с любовницей и убила, как следствие, обоих, плюс еще детей и собаку. Собаку-то за что? У другой оказалось раздвоение личности, причем в одном своем рассказе она употребила несколько имен, говоря о себе так, что за одну короткую минуту я успела насчитать около семи имен. Сегодня мне показалось, что жизнь здесь течет спокойно и непринужденно, это место излучало дикую стабильность. Неизвестно еще, где сумасшедший мир — здесь или там, на воле. Никого не тревожит то, что курс евро резко увеличился, что автобус подорожал на три рубля, никто из-за этого не вешается, никто даже не знает об этом. Это место очень отличалось от стереотипных психиатрических больниц, о которых я слышала. Знаете, как в этих историях. "Я просто подумывала о том, что хочу вскрыть себя, но тут ко мне в комнату ворвались трое высоких мужчин в белых халатах, положили меня к себе на спину (все втроем?) и унесли с собой. В больнице мне что-то вкололи (естественно, я была против этого, сопротивлялась там, дергалась, но потом почувствовала слабость и в конечном счете отъехала) и потеряла сознание." Нет, здесь все по-другому. Здесь каждый занимается своим делом, кто-то смотрит на клумбы, а кто-то ругается. Кто-то просто стоит, а кто-то долбится головой об стену. Кто-то Пеппи, овощ-овощем. А кто-то я. А кто я? В сущности, живой труп. В прошлом я была мертва, ничего не чувствовала и не замечала. А теперь я здесь, и воскресла, обрела смысл жизни. Сейчас я замечаю красоту природы, которая меня окружает. Еще полгода назад мне это ровным счетом было безразлично. Константин. Кто он? Странный, сутулый, закрытый. Если меня попросили бы описать его тремя словами, я бы непременно описала его так. Во внутренний двор вышел мужчина лет пятидесяти, совсем не похожий на овоща. Он шел и внимательно осматривался, сперва посмотрев на небо, затем поймал мой, возможно, излишне заинтересованный взгляд. Некоторое время смотрел, затем сел на скамейку рядом со мной. — Вы, должно быть, новенькая? — Нет. Не совсем, — глаза у него было зелено-карие, в центре желтые прожилки. — Что вы здесь делаете? — А вы? — Я просто торговал антиквариатом, к тому же я муж и отец. Я посмотрела на торговца антиквариатом, мужа и отца. Справа на носу у него был прыщ. — В чем смысл жизни? — вечно мучает этот вопрос. — Да, в чем же? Я улыбнулась. — Я первая спросила. — Я просто торговал старенькими вещами, кормил семью и был этим доволен. Наверное, в этом весь смысл жизни. — В торговле антиквариатом? — Нет. В смирении. Счастье в покое. Я думаю, я постиг счастья. Это человек, однако, поразил меня своими рассуждениями. — Ну, а как же любовь? — А вы верите в любовь? — Не особо. — Любовь должна быть в душе. Что ты тут делаешь тогда, раз такой правильный? — Что? — Сам не знаю, зачем сказал. Сейчас очень часто затрагиваем эту тему на службе. Нам сказали, отвечать так всякий раз, когда нас спросят о любви. Тогда ладно. — Но вы, конечно, так не думаете. — Нет. Я лишь считаю, что счастье в покое и чистой совести. — Прям как Андрей Болконский, — он, конечно, не читал "Войну и мир". Но Анрюша тоже так уповал. А потом ему изменила невеста и в конечном счете вышла замуж за его друга, когда Анрюша умер. Такие вот дела. Хотя как это связано с покоем и чистой совестью? — И все-таки, — начал было что-то интересное говорить. — Я не понимаю, что вы делаете здесь. — Я думаю, что мысленно сошла с ума, поэтому меня так наказали свыше. — О, уверяю вас, вы не сошли с ума. Мы оба замолчали. — Вы верите в земную любовь? — спросил он через некоторое время. — В смысле, в любовь на земле? — Нет. Существуют две разновидности любви. Это земная и возвышенная. А, даже так. — Земная любовь — доступная, похотливая и грязная. А возвышенная — недоступная. Интересная теория. — Так вот, вы верите в земную любовь? Как можно в нее верить? — Верю в возвышенную. — А я считаю, что с доступными можно проводить время, а возвышенная любовь должна очаровывать разум. Он похож на разочаровавшегося в жизни поэта-изгоя, внешне — на растолстевшего инструктора по фитнесу. — Вы со мной не согласны? Это как есть соленые огурчики, но думать о красной икре. О честный колониальный торговец антиквариатом, хотел бы ты держать в одной лавочке и соленые огурчики и красную икру? Ведь соленые огурчики все равно не смогут стать со вкусом красной икры. — Отчего же, согласна. Но я девушка. А мы думаем по-другому. — А как вы думаете? — он заинтересовался. И почему мы раньше не встречались? Такое ощущение, будто мы знакомы с ним вечность. Как и со многими, с кем я повстречалась за это время. Может, все дело в этом обделенном Богом месте? Столько единомышленников за такое короткое время. Немыслимо. — Я всегда думала иначе. Не считала, что смысл жизни в отношениях. — А в чем же? — Я первая спросила вас об этом еще в начале нашей беседы. — Почему вы блондинка? Иной раз, когда он начинал первый говорить после некоторых пауз, мне хотелось перебить его и спросить о чем-то своем. Каждый раз я об этом думала и каждый раз об этом забывала. — Не знаю. А вам не нравятся блондинки? — Нет. Просто существует стереотип такой, знаете, что блондинки — глупые. Я улыбнулась. Никто не может представить себе, сколько раз за всю жизнь я слышала об этом. Сколько раз меня спрашивали, почему я блондинка. Разве на такие вопросы есть ответы? Просто так сложилось, вот и все. — Отчасти они правы. Иногда чувствовала себя таковой, например, когда у нас в универе только-только начался матан. Вообще ничего поначалу не понимала. А потом увлеклась. — Начался кто? — Матанализ. — А, слышал. Это как сопромат или коллоидная химия. Говорят, сдал — можно жениться. — Про сопромат слышала много всего хорошего... Вы химик? — Да. Преподавал в госуниверситете. Ничего себе. Еще один человек, который был со мной в одном здании, которого я ни разу не видела. Как же он попал сюда? После этого его взор заметно потускнел; видимо, я зря затронула эту тему. Работал он в госуниверситете преподавателем, а в свободное от работы время он торговал антиквариатом. Как благородно! И как у него только времени на это хватало? — Что ж, — он встал. — С вами было приятно пообщаться, даже очень. Давно ни с кем не разговаривал о жизни. Не теряйтесь. И ушел. Какая ирония. Клиника для безнадежно душевнобольных людей названа в честь Николая Чудотворца. Пусть идет творить чудо в другое место, например, в онкодиспансер. Да! Вот там чудотворцам будут рады. А мы лучше будем с достоинством страдать философской меланхолией от неизбежности бытия, чем признаемся в том, что действительно неизлечимо больны. Я снова начала разглядывать обывателей. Все-таки они удивительные люди. Вон там ходит парень и говорит на немецком, кажется, ругается. Сам с собой. Вообще считаю немецкий язык не только грубым, но и в некоторые моменты удивительно забавным, например, в такие. А там пожилая женщина просто лежит на земле и смотрит в небо. Руки на животе, голова — прямо. Как будто помирать собиралась. Я все равно собиралась уже заходить внутрь, поэтому решила глянуть на нее. Ее стеклянные глаза смотрели прямо в небо, этого даже не нарушило то, что я подошла. Она не отводила глаз. А тот мужчина в калошах все еще стоял около клумбы. Действительно, удивительные создания душевнобольные люди.