Имя твое

Имя твое — птица в руке,

Имя твое — льдинка на языке.

Одно-единственное движенье губ.

Имя твое — пять букв.

Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,

Всхлипнет так, как тебя зовут.

В легком щелканье ночных копыт

Громкое имя твое гремит.

И назовет его нам в висок

Звонко щелкающий курок.

Имя твое — ах, нельзя! -

Имя твое — поцелуй в глаза,

В нежную стужу недвижных век.

Имя твое — поцелуй в снег.

Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.

Марина Цветаева, 1916

Неплотно сомкнутых тревожной дремой век коснулся луч белесого света, холодный, словно кожа покойника. Распахнулись бирюзовые очи. Тело от макушки до пят наполнилось той особой тоскою, истинные причины которой потонули в мутном омуте памяти, затерялись на илистом дне. И сколько бы не шарили по нему исхудавшие дрожащие руки, ничего не могли отыскать. Лишь осколки воспоминаний о минувшем царапали побелевшие пальцы, острой болью терзали сердце. Заставляли тем пуще беречь то последнее, что еще согревало душу: имя, данное покойницей-матерью, так давно не ласкавшее привыкший к безмолвию слух. В тихом плеске волны не звучало это звонкое имя, шелест донной травы и отдаленно не походил на него. Одна лишь полная луна, что манила и звала на поверхность, порой шептала в ночи: «Сережа, Сережа, Сережа». И Сережа откликался на этот зов, тянулся к слабому лунному свету, как к надежде все вспомнить, как к заветной мечте о покое, столь желанном, сколь и недостижимом. Тогда зеркальная водная гладь расходилась над его головой, и жестокая лгунья-луна слепила его светлые очи. Мир надводный неизменно оказывался пуст: ранней ли весной иль на самом закате осени, он был вечно безлюден и тих, будто до ближайшего селения была дюжина верст пути, а не меньше полусотни саженей. Сережа помнил, что не так далеко от воды было место, что когда-то звалось его домом — край деревни, покосившаяся изба, полутемные узкие сени да горница с низким потолком. Он заглядывал туда иногда, лишь раз в год, на русалочьей неделе, когда, неприкаянный, полночи слонялся по лесу, пока не набредал на тот дом. Дом, где прежде он будто бы жил, был запущен, забыт и заброшен, и подлесок подбирался к нему с каждым летом все ближе и ближе. Сереже думалось порой, что в тот час, когда изба его будет разрушена, он утратит последнюю связь с подлунным миром и людскою жизнью. О том, что сделалось бы с ним тогда, было боязно даже помыслить. «Сережа, где ты? Сережа, проснись!» — все никак не унималась луна, и Сережа сбросил с себя тяжелую дрему, словно птица, устремился ввысь. С отчаянной надеждой выглянул из-под толщи воды и опять не нашел никого, кто скрасил бы его одиночество. Ночь была тиха и темна, озеро — бесконечно пустынно. Лишь ветви плакучей ивы изредка тревожили воду, да в чернильной пропасти небес зажигались и гасли звезды. Студеный ветер шелестел в камышах, талый снег ручейками стекал в низины, весна едва вступила в свои права, а сон Сережи уже был прерван. Отныне и до осени, пока озеро не покроется льдом, забытья ему было не видать. Днями — из-за вездесущего солнца, по ночам же — из-за зова луны. Весь окутанный ее призрачным сиянием, Сережа медленно выбрался из воды и устроился на покатом валуне в паре саженей от берега. Достал из-за пазухи маленький резной гребешок и принялся расчесывать доходившие до пояса волосы, цветом алые, будто самоцветы заморские, на ощупь мягкие, словно шелка византийские. С тоской гляделся он в озерные воды и напевал сложенную русалками песню, что не умела ни отвлечь, ни утешить, лишь понапрасну бередила душу: Ясным ли вечером, темной ли ноченькой Как ни взгляну я на звезды небесные, Все мне мерещатся милого оченьки, Самые чистые, самые честные. Ветер ли северный взвоет безжалостно, Птица ночная закличет ли боязно, Вспомню я милого друга — мне радостно, Вспомню разлуку — становится горестно. Тяжко на сердце без ласк его трепетных, Стынут уста без лобзания жадного… Кто мне ответит средь ночи безветренной, Где отыскать моего долгожданного? Встретить бы сызнова мне нареченного Вкруг его стана лозою обвиться бы Да под водой, среди омута черного Вечно ласкаться и вечно любиться бы. Невеселое Сережино пение вдруг прервали громогласные крики, доносившиеся до него издалека, откуда-то из-за леса. Настороженным зверем Сережа поднял рыжеволосую голову и внимательно прислушался к тишине — не обманул ли его острый слух, не причудилось ли ему желаемое. И, убедившись, что человеческие голоса в самом деле звучат вдалеке, приближаются, смешиваясь с шагами, он немедленно соскользнул с валуна, притаился в камышах, глядя на пустынный берег. Очень скоро (или тысячу лет спустя — от волнения он не ощущал хода времени) крики стали ужасно громкими, и тогда на берег, к огромному Сережиному разочарованию, выбежало четверо мальчишек. В них, должно быть, сейчас вовсю бурлила юная, обжигающе горячая кровь, при одной мысли о которой Сереже кружило голову, но попробовать ее он не мог, ведь лишь только одинокие путники поддавались порой его чарам. И двоих-то ему было не одолеть, не говоря уже о четверке… Тем временем, оглушительно визжащая детвора подбежала к самой кромке воды и затеяла шумную драку. Сперва Сереже подумалось, что мальчишки не более чем дурачатся, однако, приглядевшись, он понял, что трое нападают на одного. Тот один был смуглее других и на голову ниже ростом, черноглазый парнишка, прижимающий к своей груди не то котомку, не то мешок, который вскоре у него отобрали. И, видно, что-то до ужаса ценное было у того чернявого в мешке, потому как он кидался на обидчиков снова и снова, молча снося удары. Те в открытую издевались над ним, пинали ногами, легко повалив на землю, и перекидывали друг другу мешок, то и дело падающий наземь. В конце концов один из мальчиков взял и под одобрительный свист остальных закинул котомку в озеро, отчего смуглый мальчонка дико взвыл, разразившись слезами. Он хотел было нырнуть за ней в воду, да мальчишки удержали его, продолжая осыпать ударами, пока тот катался по траве и все скулил, словно пес, что лишился хозяина. При виде его отчаянных слез даже в каменном сердце Сережи что-то дрогнуло, откликнулось, ожило, до того неизмеримо глубоко было это детское горе. «А ну пошли отсюда, голытьба!» — грозным голосом воскликнул Сережа и сердито зашуршал в камышах, надеясь отпугнуть мальчишек. Ему повезло — те оказались трусливы, как мыши, и при первом же окрике кинулись врассыпную, прочь. Один лишь глухо рыдающий мальчик все еще оставался на берегу. Даже брошенный, униженный и побитый, он все силился подползти к воде и достать то сокровище, которое у него отобрали. С тяжелым вздохом Сережа первым нырнул в глубину, привычным взглядом отыскал мешок среди тины. Подплыл поближе, развязал из любопытства тесьму и растроганно охнул, обнаружив в холстине не клад, не золото, не серебро, не монеты, а лишь пятерку новорожденных щенят, что уже захлебнулись в пучине. И хотя домашней живности Сережа никогда не любил, у него все же защемило в груди при виде маленьких мертвых комочков. Не желая их видеть, он попробовал завязать мешок, но вдруг заметил, что один из щенков еще жив, еще дергает короткими лапками да хлебает холодную воду. Сам не зная, зачем, Сережа подхватил его под пузо и скорее вытолкнул из воды, надеясь, что смуглый мальчик заметит щенка и поймает. Мальчик поймал. Мальчик прижал его, трясущегося, к груди и замычал что-то неразборчивое, чудное. Мальчик был немым — понял наконец Сережа, глядя, как тот целует вымокшего до нитки щенка, что скулит и тычется ему в грудь черным, словно уголь, носом. Слезы счастья стояли теперь в глазах добросердечного увечного мальчика, и Сережа почувствовал себя почти живым, разделяя его боль, его радость. А когда, закутав бедного щенка в свой кафтан, немой мальчик зашагал прочь от берега, Сережа с грустью посмотрел ему вслед, будто тот уже стал ему другом. В каком-то смысле мальчик им действительно стал. Множество безлунных ночей минуло с той нечаянной встречи, прежде чем Сережа осознал — что-то в нем неизъяснимо меняется. Что-то маленькое и пока еще слабое, словно только проклюнувшийся росток, шевелится у него в подреберье, распускает свои лепестки и во что бы то ни стало силится напитаться светом. Не обманчивым лунным и не обжигающим солнечным, а Сережиным внутренним, казалось бы, давно угасшим. Тем, который, несмотря ни на что, все же теплился в его душе, охваченной безысходным мраком, и теперь разгорался сильней. Этим светом была надежда. Что за чудо пробудило ее, Сережа не понимал, однако подспудно догадывался, что немой мальчик со спасенным щенком могли быть к этому чуду причастны, и сделанное для них добро могло смыть с его души хоть малую толику грехов, которыми он тяготился. Как бы то ни было, дышалось ему отныне не в пример легче и на поверхности воды, и в самых ее глубинах. Он по-прежнему не знал забытья и все так же страдал от сводящей с ума тревоги, но при этом уже не чувствовал себя слепцом, оказавшимся посреди чащобы — далеко впереди он отчетливо видел свет. Где и кем этот свет был зажжен, Сереже открылось скоро: на русалочьей неделе он вновь пошел бессмысленно бродить по округе и, наткнувшись на свой дом, обомлел — свет струился из его окошка. Дрожа осиновым листом и не помня себя от волнения, Сережа на цыпочках подобрался к косой избе, пугливой птицей заглянул в окошко. И увидел в углу чистой горницы образ Спасителя с горящей перед ним лучиной да коленопреклоненного мальчика, не сводящего с иконы очей. Его тонкие губы безостановочно шевелились, впалые щеки раскраснелись и были мокры от слез, руки — сцеплены в замок и прижаты к вздымающейся груди. Он молился так по-детски доверчиво, так старательно, пылко и горячо, что Сережа понял — мальчик просит чего-то несбыточного, как когда-то давно, в своем детстве, просил он сам. О чем просил, чего хотел, во что верил, Сережа не помнил, помнил только, что Бог не дал. Помнил собственный страх, одиночество, боль, отчаяние, стоны матери, что звучали с каждым днем все слабей, запах смерти, становившийся только крепче… Сережа вздрогнул и едва не упал — у него подкосились ноги от одного воспоминания о том запахе. Он невольно прижался тесней к стене дома и через маленькое оконце увидел, как в углу рядом с мальчиком что-то черное и мохнатое с ворчанием поднимается на ноги. Не успел он опомниться, как это самое нечто подлетело к невысокому окошку и залилось звонким лаем, перепугав бедного Сережу до смерти. Он звонко вскрикнул и кинулся бежать прочь от лая щенка, от невинного мальчишки, от родного дома и от всего того, что лечило его и калечило. Будто можно было убежать от судьбы, будто он не бежал ей навстречу.