Имя твое

В нетопленной избе было холодно, было тихо и темно, как в гробу. Закутавшись в овчинный тулуп, Олег лежал на печи, по привычке занавешенной пологом, и смотрел в потолок лишенным осмысленности взглядом. До рассвета было еще далеко, но сон к нему ни в какую не шел, а вставать было незачем. Не было сил. Не хотелось. На остывшей печи, сквозь овчину холодившей спину, в искрящей безысходностью тишине Олег чувствовал себя мертвецом, захороненным в глубокой могиле. Упокоенным, оплаканным мертвецом, каким он никогда бы не стал, ведь о нем было некому плакать, и жалеть его было некому. Он с рожденья для всех был чужим, был «лишним ртом», обузой и бременем даже для собственной матери, что пыталась от него избавиться. Олег жалел, что у нее не получилось, и ненавидел себя за то, что вместо расколотого черепа он, сброшенный матерью с печи, отделался лишь неделей горячки, хотя должен был умереть. К несчастью для себя самого, Олег оказался живучим. Ни лихорадка, что сгубила его мать, ни жизнь впроголодь в доме двоюродной тетки, ни побои мальчишек-односельчан не сжили его со свету, сколько бы ни пытались. Тетка трижды заводила его в лес — он всегда находил дорогу обратно. Деревенские закидывали камнями — ни один не проломил ему голову. Мальчишки скидывали его в овраг, топили в лужах, сталкивали в колодец — и отовсюду он выбирался живым, словно был заговорен или проклят. В последнем были уверены все, даже поп, окрестивший его (не по святцам — по судьбе) Олегом. Впрочем, имени своего Олег почти ни от кого и не слышал. Не оттого, что был глух (ибо слух у него был отменный), а оттого, что кликали его черт-те как — дураком да калекой, недоноском, ублюдком и выродком и еще десятком-другим бранных слов, выражавших всеобщую ненависть. Этой ненависти было так много, что Олег захлебнулся бы в ней, когда бы к теткиному дому не прибилась хромая дворняга, едва не подыхавшая с голоду. Она еле стояла на ногах и горестно выла под окнами, за что домочадцы швыряли в нее чем придется, и лишь Олег ее жалел и кормил. Делил с ней напополам черствый хлеб и прогорклую кашу, чесал плешивые бока, приносил в своих ладонях воду. И впервые ощущал, что рядом с ним есть живое существо, которое его понимает. Ощущение это, меж тем, продлилось, к несчастью, недолго — за пару месяцев собака отъелась, оклемалась и уже к февралю ходила по деревне брюхатая. По весне же она ощенилась и на следующий день померла, а от всего ее помета было решено избавиться. И сколько бы ни плакал Олег, сколько бы ни таскался за теткой, жестами упрашивая ее оставить хоть одного из щенят, всех их, маленьких и звонко скулящих, под вечер побросали в мешок, и теткины дети потащили этот мешок на озеро. Под их громкий хохот да теткины злые окрики Олег кинулся за ними бегом и догнал уже у самого берега. Выхватил мешок из их рук, хотел было убежать от них, спрятаться, но они были старше и сильней. Их было больше. В итоге они победили. Это было последнее, что Олег о той ночи запомнил, и в дом двоюродной тетки он больше никогда не вернулся.

* * *

Под окном застрекотали сороки. Зачирикали синицы и воробьи, настойчиво требуя завтрака. Вслед за их надоедливым гомоном в горницу пробрался рассвет. Олег устало вздохнул и, отдернув матерчатый полог, свесил ноги с печи, согнувшись при этом в три погибели. Уперся тяжелым взглядом в ближний угол избы, в соломенный тюфяк, в лежащего на тюфяке Друга. Опустил красные сухие глаза и, встряхнув головой, решительно спрыгнул на пол. По всей видимости, заслышав его, птицы принялись кричать пуще прежнего и даже, совсем обнаглев, застучали в окошко клювами. Олег сощурился и невесело усмехнулся — на нем, на прóклятом, даже самые верные приметы непременно давали сбой. Угомонив бойких птиц остатками вчерашнего ужина (и попутно обрадовав их необычайно щедрым угощением), Олег натянул стылые валенки, накинул на плечи тулуп, мельком глянул на рукавицы и, заткнув их за пояс, на пару мгновений замер. Что-то было не так. Друг не лаял, не прыгал вокруг, не ласкался доверчиво ó ноги. И это казалось Олегу настолько же неестественным, как, к примеру, сенокос в январе или снежная буря в июле. Понурив голову, Олег подошел к тюфяку, опустился на корточки, провел ладонями по шерстяному боку. Всхлипнул жалко, бесслезно, бессмысленно. Погладил снова, еще и еще. Друга не стало вчера. Олег к этому еще не привык. Не поверил, не принял, не понял. Не заметил, когда из щенка, каким-то чудом не утонувшего в озере, тот вдруг сделался взрослым серьезным псом, а после и вовсе старичком с сединой на добродушной морде. Когда стал меньше лаять, дольше спать и быстрей уставать, когда наступил вчерашний день, и Друг тихо, спокойно умер. И вместе с его смертью ничего, ничего не поменялось в этом мире. Клонившееся к закату солнце село где-то за лесом и снова взошло поутру. Зимний лес за окном не затих ни на долю секунды, и деревья все скрипели на ветру, а птицы громко хлопали крыльями. И свалившееся на Олега горе в целом свете не тревожило никого, как бы велико оно ни было. Потрепав напоследок мохнатый загривок и покрытую проседью голову, Олег поднялся на ноги и, пригнувшись, чтоб не приложиться о матицу, впервые вышел в утренний лес в одиночестве. Хмуро глянул на нахохлившихся синиц, на кусты орешника, чернеющие голыми ветками, на подлесок, подступающий к его избе с каждым годом все ближе и ближе. Поймал себя, наивного дурака, на том, что выискивает среди кустов и деревьев черную спину Друга, так любившего носиться пó лесу. Покачал снисходительно головой — сегодня только первый день без него, сегодня можно разрешить себе глупость, можно даже поплакать, были бы только слезы… Идти за тридевять земель, чтобы выкопать для Друга могилу, Олег не стал, похоронить его решил возле дома. Это было против правил, он знал — мол, живые и мертвые не должны находиться рядом. Но Олег не боялся мертвецов, да и к нечисти был привычен — в доме тетки за ним присматривал домовой, леший раз или два помогал в детстве выйти и́з лесу, водяной у него на глазах утащил как-то по́д воду обидевшего его мальчишку. Видно, всякая нежить принимала Олега за своего, оттого и приходила на помощь — неспроста родня считала, что мать прижила его, проклятого, от черта (или от заезжего татарина, что, впрочем, было ничем не лучше). Самому же Олегу, сказать по правде, было все равно. Если он видел помощь, то был за нее благодарен, а человек ему помог или зверь, или даже сам черт, его волновало мало. Много времени ушло у него на то, чтобы выкопать глубокую яму — земля была твердая, как камень, неподатливая, насквозь промерзшая. Когда Олег закончил, солнце было уже высоко. И идти за телом Друга в сумерки холодного дома, выносить его, уже окоченевшего, на залитую светом поляну, класть, как ребенка в колыбель, в зияющую пустотой могилу, было больно вдвойне оттого, каким мир был красивым и ярким. Как предельно безразличен ему был немой дурак, хоронивший свою собаку.

* * *

Легче не станет. На то, чтобы это понять, у Олега ушло три месяца. Три месяца бессмысленной борьбы с самой простой и очевидной истиной — Олегу в этом мире не место. Олег с ним не совпадает совсем, и с каждым днем это становится все яснее. Все яснее и солнечней становились весенние дни, половодили реки, возвращались перелетные птицы, оживала, воскресала земля, избавляясь от тоски да хмари. И Олег ощущал — от него она тоже желает избавиться. Чтобы он не мешал ей цвести, не марал небеса своим темным печальным взором, не примешивал горечь и боль к ароматам весеннего воздуха. Олег ее понимал, разделял ее желания полностью. Олег и сам был бы рад умереть, да рука не поднималась накинуть петлю на шею. Что-то будто бы удерживало его, не давало совершить преступления — то ли страх перед Божьим судом и вечностью в геенне огненной, то ли чувство, что в жизни земной он ни дня не был счастлив, то есть, будто и нé жил вовсе. Было, впрочем, и кой-что еще, что мешало Олегу взять охотничий нож да полоснуть им себе по горлу — шепот внутреннего голоса — мол, дурак, ты покончишь с собой оттого, что подохла блохастая псина? Это просто смешно! Иди и заведи себе новую, их в округе — как грязи, приюти у себя хоть всю стаю. И хоть голос был, конечно, не прав, Олегу все равно было стыдно. Не за то, что тоскует по Другу, с которым прóбыл половину жизни, а за то, что не может терпеть свалившегося на него одиночества. Каким бы страшным и горьким не было Олегово детство, он все же жил тогда рядом с людьми, во что-то верил, на что-то надеялся. Думал, может, милосердный Господь пожалеет его и однажды подарит голос. И потом, обосновавшись в лесу, Олег тоже мог отыскать порой радость. После смерти же Друга радости больше не стало. И детской веры в Божью милость не стало, и надежды на Его чудеса. Зато пришло осознание, что одиночество его — навсегда. И выносить его Олегу не за чем. Решение было одно — умереть. К вопросу собственной смерти Олег подошел основательно. Накануне сходил до деревни, сбыл пушнину и мех, выделкой которого занимался. Прибрался в хате, любовно расставив по местам все немногочисленные вещи. Он не назвал бы это место своим домом, но был благодарен ему за полные спокойствия годы, когда ни человек и ни зверь не решался их с Другом беспокоить. У этой избушки в народе была издавна дурная слава. Поговаривали, что здесь когда-то жила не то ведьма, не то знахарка со своим безотцовщиной-сыном. И что когда она захворала да померла, повадился к этому мальчику ходить старостин сын, уж неясно, за какой такой надобностью. И ходил он туда не год и не два, пока в той же избе не нашли его со вспоротым брюхом, а ведьмин сын с той поры пропал, и никто не знал, что с ним сделалось. Олега эти россказни не пугали, они были ему только на руку. Отыскав этот дом поутру после той самой ночи на озере он не придумал ничего лучше, чем поселиться тут вместе со спасенной собакой. И во время молитвы Олег ежевечерне поминал прежних хозяев дома, кем бы они ни были и какого бы зла ни сделали. Оставляя теперь этот дом, он, признаться, надеялся, что тот кому-то еще послужит. Может, даже этот кто-то потом тоже будет молиться за Олега, пусть и не зная о нем ничего — ни его жизни, ни судьбы, ни имени. Ни того чаяния, что было у него в душе, когда в безветренную апрельскую ночь Олег вышел на берег озера. Место было знакомым — он приходил сюда почти каждый день, чтобы набрать для своих нужд воды, постираться, помыться, поплавать. Деревенские, в отличие от Олега, обходили это озеро стороной. Вблизи их деревни протекала полноводная река, и она нравилась народу куда больше. Про озеро же рассказывали, что в нем топились девки, после смерти становясь русалками, да жил злющий, как черт, водяной, куда страшнее того, что был в широкой реке рядом с ними. Однако же, «озерного черта» Олег тут никогда не встречал, а русалку, хоть и мельком, но видел. Каждый год перед Троицей она ночами плутала по лесу, и Олег оставлял для нее возле дома немного меда и хлеба, отчего-то ее жалея. Приходил он и к озеру в особо лунные летние ночи, с замиранием сердца находя ее хрупкую фигуру на валуне у берега. Но подобраться к ней ближе не мог — Друг всякий раз заливался истошным лаем, и русалка пугалась, уходя глубоко под воду. Но из сердца Олега она не уходила никогда. Хоть в течение дня он и гнал от себя ее образ, тот неизбежно настигал его в ночи, являясь в томительных грезах. Олегу снилась она — белокожая, светлоокая девушка, с волосами цвета меди, доходящими ей до пояса, с тонким станом в прозрачной сорочке, с очаровательно босыми ножками. Она входила, робея, в освещенную лучиной избу, на половицах за ней оставались мокрые следы, отпечатки ее узких ножек. Она пленительно улыбалась, откидывая голову назад, когда Олег вел ладонью по ее изогнутой шее, задевая лямку сорочки, оголяя округлое плечо. Олег ночь от ночи, год от года становился все ненасытнее, все смелей — нетерпеливо стягивал с русалки сорочку, мял в ладонях девичьи груди, зацеловывал белые плечи. И под надрывные стоны ласкал ее все более жадно, уже не отдавая отчета в каждом своем движении, но целиком погружаясь в паточно-медовую негу. Сны к утру проходили, но сладость на языке оставалась, как и очарованность Олега русалкой, единственной, кого он в своей жизни желал. В ночь, когда Олег пришел на озеро в одиночестве, луна сияла в безоблачном небе, словно серебряная монета. Она подсвечивала лесное озеро изнутри, и на его гладкой поверхности Олег сразу заметил высунувшуюся из воды голову. Вдумчивым холодным взглядом на Олега пристально глядела русалка. Еще более прекрасная, чем во сне, с чертами лица более резкими, даже мужественными, но со взглядом много глубже и ясней. Олег в изумлении смотрел в ответ. Оба будто ждали чего-то, и никто не понимал, чего. — Эй, немой. — раздалось вдруг над стылой водой. — Отчего ты сегодня без собаки? Олег настолько опешил, что, наверно, не нашел бы ответ, даже если бы умел разговаривать. Но русалка, похоже, поняла все по лицу, по взгляду. — Ты один на всем свете остался. — задумчиво протянула она и подплыла чуть поближе, облокотившись на камень у берега. Теперь над водой виднелись ее острые плечи, более широкие, чем во сне представлялось Олегу, и изящные кисти рук, на которых она устроила подбородок. — Тяжело тебе, наверно, немой? Олег завороженно кивнул и подошел к самой кромке воды. Голос русалки тоже звучал иначе, чем в Олеговых грезах — он был гораздо ниже, но ничуть не грубее, даже будто еще мелодичнее. И он приманивал Олега к себе, как манят уток обманками-свистками. Олег был не дурак и понимал, для чего он русалке, но все равно закивал и присел на песок у берега. Русалка явно оживилась, ее бледные губы растянулись в холодной усмешке. — Если хочешь, немой, я могу тебе спеть. Мои песни пеленают сердце. Олег мягко покачал головой. Чуть повернул голову и положил ладонь себе на шею, глядя прямо в глаза русалке. Та нахмурилась. Спросила почти враждебно: — Коли знаешь, что я сделаю с тобой, то начто ты пришел? Олег приподнял широкие брови и, не убирая руки, несколько раз кивнул. Русалка расхохоталась. — Ты пришел покормить меня, немой? — всплеснула она руками. Взгляд Олега тут же выцепил из темноты ее голубоватую шею. — И даже песню не послушаешь перед смертью?! Олег покачал головой и, теплея щеками, приложил свою ладонь к губам. Прозвучал короткий звук поцелуя. Русалка засмеялась вновь. Совсем не весело, а как-то плаксиво, надрывно. И, ни слова не сказав, кинулась Олегу на шею, прижалась плоской грудью к груди. Плоской, мальчишеской грудью. Олег только тогда осознал — его русалка оказалась юношей. Юношей, который сейчас смотрел Олегу в глаза и накрывал его губы своими. Олег тихо всхлипнул и послушно разомкнул уста. И даже не почувствовал, что вода давно сомкнулась над их макушками.