Имя твое

Едва успел тонкий месяц неуверенно выглянуть из-за облака, как Сережа, изнывающий от нетерпенья, услышал приближающиеся шаги. Шаги громкие, быстрые и решительные, шаги, знакомые и слуху, и сердцу. В сладостном предвкушении Сережа высунулся по пояс из воды и увидел того, по кому тосковал с рассвета. О ком думал весь день, схоронясь в глубине, среди тины, чьи черты представлял, прикрывая в томлении веки, встречи с кем так желал, что под вечер был на грани отчаяния. Из-за леса вдали показался, к Сережиной радости, высокий юноша, что лишь завидел его среди волн, как тут же кинулся ему навстречу. Как на крыльях, подлетел он к воде и, не раздумывая, нырнул прямо в омут, заключая Сережу в объятия, прижимая к оголтелому сердцу. Оставляя невесомые поцелуи на его просветлевшем челе, с глубокой нежностью заглядывая в очи, касаясь то́ропко то лопаток его, то волос и вздыхая донельзя тихо и сладко. Сережа с жадностью ловил каждый вздох, жался ближе к разгоряченному телу, и холодная русалочья кровь согревалась от живого тепла, а озерная вода подле них была парным молоком, не иначе. Сережа льнул к груди юноши тесней, млел и таял в его крепких объятиях и все ждал, что услышит: «Сережа! Сережа, родной, я люблю тебя одного на всем свете!» Отчего-то казалось, что тогда, услышав эти слова, самые важные слова на свете, Сережа станет другим или станет собой, или будет наконец свободен. Да только юноша все молчал и молчал, лишь любовно глядел на Сережу. — Эх, мой милый! — мягко пожурил его тот. — Не к лицу тебе немота, это мне бы молчать, как рыба, раз уж всяко живу под водой. Немой горько усмехнулся его шутке да опустил виновато глаза. Взял в ладони Сережины руки и, словно извиняясь за себя, поцеловал каждый перст, обжигая теплом дыхания. Приложил его руки к груди, где стучало так настойчиво сердце, громче слов говоря о любви. — Что ж ты делаешь со мною, немой? — отняв руки, простонал Сережа. И сам тотчас же обнял его, припадая к губам губами. Целовались до рассвета, всю ночь. Жаль, что ночи нынче были коротки, и пролетали они в один миг, неизменно завершаясь разлукой. Только небо начинало светлеть, Сережа прятался от солнца в озере. Там, на илистом дне, он до ночи изнывал от тоски, ощущая, как на бледных устах остывают поцелуи немого. Целовал тот сперва торопясь, будто думал, что Сережу отнимут, будто каждый его поцелуй был немому дороже воздуха, и он даже задыхался порой, не желая прервать лобзания. Тогда Сереже приходилось, смеясь, брать в ладони его лицо и, высвободив губы, нашептывать: — Не спеши, дурачок, никуда от тебя не денусь. До зари далеко, мы еще нацелуемся вдоволь. Немой послушно кивал и, краснея, хватал ртом воздух, а затем возобновлял поцелуй, выходивший теперь робким и нежным. Губы мягко приникали к губам, чуть прихватывали их, лаская, поочередно обхватывали то одну, то, немного погодя, другую, и Сережа, замирая, стонал. Немой вторил, мешая их стоны. Точно так же он стонал и тогда, когда Сережа, перед тем, как проститься, целовал его шею, добираясь до свежих ран, и впивался в них вновь острыми своими зубами. Кровь немого была сладкой, как мед, и пьянила Сережу пуще браги. Ее хотелось выпить всю, до конца, не оставив в слабом теле ни капли, но Сережа останавливался всякий раз, как только стоны немого прерывались. Какая сила останавливала его — Сереже было неведомо. То ли сам Господь Бог защищал и берег немого, то ли черт имел планы на него. А может, был этот немой заговорен, оттого и приглянулся Сереже. Но в ту ночь, когда Сережа хотел исполнить просьбу немого да забрать его с собой, под воду, что-то будто помешало ему — всплыли в памяти воспоминания о щенке, о мальчишке, что плакал от счастья, о лучине пред иконой Христа, освещавшей лесную чащобу. О куске хлеба да о меде, наконец, что лежали на пороге избушки, заботливо укрытые рушником. И хоть чистая кровь была слаще, была много вкуснее, чем мед, Сережа вынырнул тогда из воды и вытащил немого на берег. А следующим вечером немой пришел к нему на озеро вновь. — Уходи ты отсюда, дурак. — прокричал ему сердито Сережа. Но дурак не послушал, стал показать жестами — мол, ты, Сережа, обещания своего не сдержал. Говорил мне про смерть, а сам топить меня не стал. Непорядок! И Сережа хотел возразить — не давал он никаких обещаний, да, признаться, залюбовался немым: его смуглым лицом и черными, как агаты, очами, косой саженью в плечах и огнем, что горел во взгляде. Вспомнил вкус его губ, силу рук и тепло его крови… и, смягчившись, сказал: — Хорошо. Давай попробуем снова. Только несколько попыток спустя до немого дошло, что топиться — совсем неприятно. А приятно — целовать под луной уста Сережи, розовеющие от ласки. Обнимать его, нежить, утешать, согревать его, замерзшего, своим телом и отныне не быть одному хотя бы ночью, что не так уж и мало.

* * *

Олег больше не был один. И был до того счастлив, что ему самому не верилось. «Это явь или сон?» — вечно спрашивал он себя, выходя на закате и́з дому. Сердце сладко замирало в груди, трепетало, как птица, и заходилось трелями. Улыбка расцветала на губах в предвкушении встречи с Сережей. С его Сережей, с его самым родным, самым близким человеком на свете. Если б только Олег мог сказать, как сильно любит его, если б только мог окликнуть по имени! Сереже это было нужно, он знал. Сережа верил, что слова порой могут творить чудеса, если сказаны они с любовью. И любовь у Олега была, а вот слов, как на беду, не было. И откуда они могут взяться, Олег не ведал, как не ведал и того, откуда взялась любовь. Она будто бы была в нем всегда, родилась вместе с ним, проросла в душе сорной травою, не нужной никому на земле, на которой и Олег был не нужен. Однако же в озерной воде она мигом распустилась кувшинкой, потому как недалече был тот, для кого ей захотелось цвести, кого ей захотелось радовать. Тот, кто был к Олегу ласковей всех, кто глядел на него светло и беззлобно, кто впервые коснулся его так, как никто не касался доныне. Кто позволил прикоснуться к себе. Его Сережа, его милый Сережа, имя которого Олег твердил про себя, будто имя это было молитвой. Человек, которого Олег полюбил. — Ах, немой, ты пришел! — кинулся ему на шею Сережа, едва Олег оказался в воде. — Кабы знал ты, мой милый, до чего я по тебе тосковал! «Кабы мог я сделать так, чтоб ты больше не ведал тоски, все бы отдал за это,» — подумалось вмиг Олегу. Он прижал к себе Сережу сильней и припал к его губам в поцелуе. — Ты опять за свое! — попытался возмутиться тот, но Олега не оттолкнул, а, напротив, обнял еще крепче. — Хорошо, когда ты рядом, немой. С тобой я вспомнил, что на свете есть счастье. «А я — впервые узнал,» — улыбнулся Олег и вдруг с досадой замотал головою. «Не зови меня «немой», я ведь твой, всей душою твой!» — захотелось ему воскликнуть, но даже шепот не выходил у него. — Что такое, не… «Твой» Договорить Олег Сереже не дал — приложил к губам палец и достал из-за пазухи нечто, что Сережа хотел было взять, да не смог — отдернул руку, обжегшись. Ладонь Олега разжалась, и Сережа увидел на ней простой образок с грубо высеченным ликом святого. — Это что? Это зачем мне, немой? — отшатнулся Сережа, став в минуту белее снега. Олег снова замотал головой — нет же, нет, ты меня, дурака, не понял. И вновь протянул ему маленькую иконку, второй рукою указывая на себя. Сережа поколебался еще, потом все же решился и внимательней рассмотрел образок. — Не понимаю, это женщина, что ли? — пробормотал недоверчиво он. — Крест в руках, княжья шапка на ней… Это что же, княгиня Ольга? Олег радостно закивал и опять показал на себя, в этот раз уже обеими руками. — Покровительница твоя? — догадался наконец Сережа. И в мгновение просиял: — Это имя твое? Ты хотел, чтоб я знал твое имя? Олег с улыбкой притянул его к себе. Зашептал про себя: «позови меня, позови меня, позови». И, уже наклоняясь к губам, услышал ласковое Сережино: — Олежа…

* * *

Пасха в этом году была поздняя, она выпала на середину мая. И Олег бы и не вспомнил о ней, когда бы не ждал с нетерпением идущей за нею Троицы. Не оттого, что был набожен — это время давно минуло, но оттого, что не думал ни о чем, кроме русалочьей недели. То была их с Сережей мечта: Сережа выберется, наконец, из озера, и они вместе с Олегом войдут в его старый дом, который станет на время их домом. И Олег считал дни и часы до той минуты, когда это случится. Случилось в новолуние. В тишине, простиравшейся над лесом и озером, Сережа вышел из студеной воды, облаченный в льняную рубаху. Посмотрел на Олега, ожидающего его на берегу, и улыбнулся плутовскою улыбкой. — Искупаешься нынче со мной? — спросил он озорно и лукаво. — Не спроста ведь купальская ночь. Олег неловко мотнул головой. Сережа хохотнул: — Накупался? От волнения его голос дрожал, хоть Сережа и пытался храбриться. Олег взял его за руку. «Я с тобой, — подумал он, глядя в синие очи. — Ты теперь не один, мы вдвоем.» Вдвоем устремились они прочь от берега. Сережа стал мало-помалу вести. Олег шел за ним, доверяясь ему всецело, словно сделался еще и слепым, к его-то немоте в придачу. Словно шел за ним до края земли. За Сережей он и в бездну пошел бы. У порога избушки Сережа испуганно задрожал. Обернулся, весь бледный, спрятал голову на груди у Олега. — Не могу туда войти, не могу! Мне так страшно, Олег! Помоги мне, прошу, помоги мне… Это больше не мое, мне нельзя! Отведи меня до дому, скорее. Олег обнял его, дрожащего, всем собой, спрятал, будто в колыбели, от мира, что пугал их обоих и к обоим был так жесток. «Ты не бойся, родной, я тебя от всех бед укрою, — думал он, сожалея опять, что сказать ничего не умеет. — Мой Сережа, не бойся ничего, я тебя уберегу от беды, я дурному не дам случиться.» Сережа будто бы услышал его, а может, понял без слов, как обычно между ними бывало. Дрожать осиновым листом перестал, поднял голову, обвил шею Олега руками. — Как невесту, понеси на руках. — робко выдохнул он, от стыда розовея щеками. Олег почувствовал, что краснеет и сам, и, потупившись, закивал головою. Он подхватил Сережу на руки так легко, будто тот ничего не весил. Едва коснулся губами чела и перешагнул через порог, проходя через сени в горницу. Внутри было тепло и темно — лучина уже догорела. — Ты, наверное, спишь на печи? — прошелестел возле уха Сережа. — Там ведь мама спала, а я маленьким спал на лавке. А потом — на полу… Олег, не зная, что делать, присел вместе с Сережей на лавку. Тот вдруг сделался печален и тих. Все глядел по сторонам и не произносил ни слова. Но затем будто отмер. Слабо выдохнул в шею: — Расстели… расстели на полу, пожалуйста. Олег не посмел отказать. Опустив Сережу на лавку, он стянул с неостывшей печи одеяло, подушку с периной, постелил на полу. Вопросительно глянул на Сережу. — Ляжешь вместе со мной? — стыдливо попросил его тот, садясь на угол перины и поджимая под себя колени. Олег послушно присел возле него. Заробел, сам не зная, отчего — там, на озере, они столько ночей были вместе, а сейчас, оказавшись в избе, вдруг почувствовали себя так неловко. Словно в свете луны грех — не грех, словно можно творить, что угодно, если этого никто не увидит. «Не увидят и здесь,» — подумалось так кстати Олегу, и он устроился на самом краю перины. Сережа лег на середину, рядом с ним. Придвинулся вплотную, так тесно, что возбуждение окатило волной. Олег повернулся к нему и встретился с Сережей губами. В этот раз поцеловал не спеша, будто спрашивая у Сережи разрешения, осторожно касаясь лица и с трепетом ожидая ответа. Ответом было умоляющее: «Олег!» и проворный язык, толкнувшийся ему прямо в губы. Поцелуй утратил невинность в один миг, стал глубоким и жадным и до неприличия мокрым. Сережа шумно вздохнул и притянул Олега ближе, на себя. Зашептал между стонов: — Хочу быть под тобой, Олег… Я хочу, так хочу… Чего он хочет еще, Олег дослушать оказался не в силах — и без того в паху болезненно ныло, перед глазами все плыло от желания. Он вновь прильнул к устам Сережи, и тот, замычав в поцелуй, откинул одеяло в сторону. Рубахи на нем уже не было, и о том, когда он успел ее снять, Олег не думал — он утратил способность думать. Сережины невесомые руки умудрились так же быстро раздеть и его самого, и теперь их не разделяла одежда. Их отныне не разделяло ничего — близость казалась Олегу немыслимой, запредельной. От нее заходилось дыхание, и слезы наворачивались на глаза. Не выдерживая, Олег отстранился. Посмотрел на Сережу. Сережа лежал перед ним. Не пригрезившийся, а такой, какой был, невыдуманный, живой настоящий. С полупрозрачною, голубоватой кожей, с волосами, разметавшимися, как костер, с затуманенными очами и губами, заалевшими от бесчисленных поцелуев. Он тянул к Олегу руки, стонал, повторял вновь и вновь на разные лады его имя, и желание им обладать распаляло, опьяняло Олега. Тело будто не принадлежало ему, оно теперь принадлежало Сереже и не хотело в этой жизни ничего, кроме как соединиться с ним. Сережа вскрикнул, выгибаясь навстречу. Олег был рядом, был так близко, был в нем. И внутри все переворачивалось от восторга, от того, как Олега сейчас было много и, в то же время, все еще недостаточно. «Ох, пожалуйста, пожалуйста, Олег!» — стонал Сережа, едва ли понимая, о чем просит. Чего хочет его тело, для которого удовольствие и боль давно смешались и стали едины. Олег был рядом. Это было самым важным сейчас — видеть, слышать его, целовать его сладкие губы, отдаваться ему, ощущать, как он толкается внутрь все сильней. Звать его, как в бреду, пытаясь запомнить сквозь морок каждый шепот и вздох и его хриплые стоны на пике, когда теплое семя выплеснулось Сереже на бедра. Самым важным было Олега не потерять. Не провалиться в глубину своей памяти, где мать наказывала ему: «не забудь, не забудь, Сережа — отыщи на Купалу цветок, только ты будешь знать, где он прячется. Никому про него не говори, а как сорвешь — загадай. Все, чего пожелаешь, загадывай. Ты, мой милый, душою чист, тебе будет любое чудо даровано.» Дальше в той глубине ни чудес, ни наказов матери не было. Был сперва только голод, после — голод да лютый мороз, после — ярмарка, где Сережа стащил корку хлеба. И где его поймал старостин сын, по доброте душевной Сережу отпустивший. По доброте душевной пришел он в гости к Сереже уже на следующий день, принес хлеба, муки да два кочана капусты. Поговорил с ним о матери, о семье, о том, как тяжко зимовать сироте, у которого ни родни, ни надела. Пообещал зайти к Сереже еще, чтоб приглядеть за одиноким дитятей. Сережа даже обиделся на него, возразил, что он давно уже не дитя — ему скоро исполнялось четырнадцать. Старостин сын усмехнулся, покрутил не спеша черный ус. Он тогда был почти вдвое старше. Был он молод и вдов, на лицо был хорош, да и ростом тоже удался. И с Сережею до того он был мил, что вскоре стал для него светом в окошке. И когда в одну ночь он пришел к Сереже в хату с бутылкою браги, тот, конечно, его сразу впустил и жену помянуть не отказался. А наутро уже очнулся один с головой, как чугун, с ломотой в изможденном теле, с простыней, перепачканной в крови и укусами на синюшной коже. Через неделю гость пришел к нему вновь. Покормил, пожалел, расспросил, что с Сережей случилось, погладил ласково по дурной голове — что ж ты бедовый у меня такой, Сережка. Тому нечего было сказать, тот позволил усадить себя на колени и зацеловать все следы синяков. Тот ответил кивком на вопрос: «Сережа, ты меня любишь?» Сережа любил до конца. И терпел до конца, и до конца ему верил. Принимал за проявления любви и пощечины («я ведь просто тебя воспитываю»), и угрозы изрезать лицо («если будешь мужикам строить глазки»), и болезненную возню на полу, где его раскладывали против воли. И только узнав, что к старосте в дом пришли сваты, предлагая его сыну невесту, а тот согласился на все, Сережа терпеть отказался. Едва лишь сын старосты заявился к нему на порог, Сережа с криками накинулся на него, хотел прогнать, хотел сделать ему, обманщику, больно. Обманщик был, конечно, много сильней, зато ножа у него с собой не было. Чтобы смыть со своих рук его кровь, Сереже пришлось нырнуть в озеро. Из глубины его он больше не выплыл.

* * *

Привкус крови на губах был иным. Был невинным и сладким, кровь была не испорчена, чиста. Она медом разливалась на языке, ее было так много, ее было чудовищно много… Сережа опомнился. Сережа в диком ужасе отскочил от лежащего на перине Олега. Тот не шелохнулся. На его шее и на голой груди виднелись пять черных ран — пять следов от глубоких укусов. Сережа замер, пересчитывая их. Раз за разом, снова и снова. Будто это способно было что-то изменить. Будто можно было что-то исправить. «Ты исправишь, — зашептала вдруг сама темнота, волной тумана кружа Сережину голову. — Непременно исправишь, бедняжка. Ты ведь слышишь мой голос? Так иди же за мной, вспоминай.» Сережа, заколотившись от страха, принялся озираться в пустоте. Вокруг не было ни души. Только он и Олег. Олег, убитый самим Сережей. «Не трясись, дурачок, — вновь проникла в его ум темнота. — Вспоминай поскорей, ты ведь знаешь дорогу в прошлое. Ты успеешь, идем. Вспоминай, вспоминай, вспоминай!» Сережа ахнул. Подскочил резко на ноги, побежал на тот голос, что пугал его и приманивал. Он бежал, не разбирая дороги, сбивая ноги о камни, продираясь сквозь бурьян и кустарники. Ощущал — оно близко. И оказался прав. Оно глядело на него красным глазом, притаившись на дне глубокой расщелины. Оно подмигивало, то скрываясь под листом, то выглядывая из середины папоротника. Оно было цветком. Колдовским, небывалым цветком. И Сережа кинулся за ним с обрыва, кубарем прокатившись по камням рухнул в жаляющую его крапиву. Потянулся за волшебным цветком и почувствовал, как десяток когтистых лап хватает его за руки и за ноги. Над оврагом разнесся дьявольский смех, и Сережа во весь голос заплакал. Из последних сил он снова дернулся к проклятому цветку и увидел, как чужая рука уверенно его срывает. В одно мгновение наступила тишина. Пропал и голос, и смех, и даже лапы на его теле исчезли. Остались тихие всхлипы да слезы, что текли по холодным щекам, его первые слезы с той ночи, когда Сережа не выплыл из озера. Что-то теплое коснулось его лица, и Сережа поднял голову, обмирая — перед ним стоял на коленях Олег, и в его руке алым пламенем колыхался цветок папоротника. Олег слабо улыбнулся. Он сказал: — Сережа. Я люблю тебя, Сережа.