Сухоцветы

остановка. я оглянулась. сверху всё было залито ярким весенним светом, снизу были видны лужи на дороге, по которым барабанил дождь. я не вернула в такую возможность погоды, но продолжала упорно видеть в этом предзнаменование. и я смогла. я встретила тебя. тогда ни сегодня и ни здесь. но я думаю, это все сделал тёплый дождь в февральское морозное утро.

ри фервиль

      Дождь. Меланхоличные чувства. Осадок. Тоска.       Ощущения, ставшие лишь набором слов и сочетанием букв для Хан Джисона, после встречи с ним. Он — Ян Чонин. Тот нахальный юноша, что без стеснений закидывал руку на чужое плечо и заглядывал внутрь глазных яблок, где расцветало что-то нежное. Причиной всему он.       Он — виновник частых прогулов и снисходительной улыбки, источник сияющих глаз и желания прикосновений, причина мурашек на коже и ночей без сна в раздумьях о нём же.       Осознание такого приходит не сразу, и появляются вопросы без ответа: Почему? Когда? Для чего же? И зачем, собственно?       Когда они впервые встретились? Этот наглый мальчишка влетел со всей силы в Джисона и лишь нагрубил то ли в порыве злости, то ли испуга. Может, когда он извинился из-за произошедшего в следующий раз? При встрече у круглосуточного поздним вечером или на их первой прогулке? Возможно.       Когда пошёл первый снег? Наверное. Стоя на разных сторонах дороги они смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Чонин явно наслаждался, расплываясь в яркой угловатой улыбке, а Хан просто не мог сдержать оскал при себе. Он морщил нос от холода, пока громадные невесомые хлопья падали на тёмные чужие завитки. Всё начинается с простого, как и самые нежные чувства.       Так и с ума можно сойти ведь.       Небо разливалось асфальтным серым, Джисон закрыл пшеничную макушку руками, когда вышел из здания, и вымученно посмотрел на свои кеды, которым придётся вымокнуть в дорожных лужах, в предвкушении мерзкого холода. Тень накрыла глаза, и Хан посмотрел вверх. Чонин стоял почти неподвижно, прикрывая чужую голову раскрытым ежедневником корешком наружу.       — У меня тоже нет зонта, — проговорив куда-то в кулак, убрал руку в карман и отвёл взгляд в неком смущении.       И сердце застучало где-то в желудке.       — Тебе разве не в другую сторону?       — Всё равно по пути, просто пойдём.       Погода, всегда вызывавшая бренные чувства, сейчас же открывала новые виды: по его сточенному лицу стекали крупные капли прямо с волос, проходились по скулам, порозовевшим губам, капали с носа наземь. Рубашка вымокла почти насквозь, отдаваясь горечью вины за свою беспомощность в ситуации.       — Смотри под ноги почаще, — Чонин усмехнулся, в очередной раз дёргая старшего за руку, — так и упасть можно, зная тебя.       — Боишься, что буду выглядеть нелепо? — Джисон одёрнул чужую руку над головой. — Себя прикрой лучше.       — Боюсь не поймать.       Место, где должны были разойтись пути, давно уже позади. Они подошли к дому Джисона не спеша, Чонин особенно замедлился. Он схватил уходящего парня за руку и посмотрел полный грузной пустоты. Джисон, всё ещё чувствовавший вину за мальчишку, что теперь пропах петрикором, взялся за другую руку, где промокший ежедневник ронял буквы на асфальт, и уткнулся головой в плечо.       Сердце всё ещё не на месте из-за него. (Из-за него ли на самом деле?)       — Посмотри на меня, — прошептал, уткнувшись носом в волосы.       Хан медленно поднял округлые глаза, готовый расплакаться от чувств, коим нет объяснения, и стал вглядываться в чужие, почти не моргая.       «Ну же…»       Чонин тихо внемлет и оставляет сладкий след на лбу, на щеке, затем на оледенелых губах. Строчки позабытого ежедневника смывает дорожный сток, пока вмиг опустевшие руки прижимают парня к себе до мучительного хныканья. Он царапается даже через одежду и рвано дышит в поцелуе, оставляя пламенные следы на холодной мокрой коже. Припухшие губы протыкают сотни тысяч иголок, земля совсем ушла из-под ног. Джисон снова отстранился, утыкаясь вниз, где чернильные и карандашные буквы смывало вместе с рисунками маркера на его кедах и уносило под землю.       — Почему?       — Потому что для чувств не нужны причины, — юноша ухватился ладонями за промёрзлые щёки и вновь втянул в поцелуй, наполненный любовью детской и глупой, но такой важной для обоих.       О, как кричит его сердце в этой клетке из рёбер. Как молит о пощаде, а затем: «Ещё, ещё, ещё и ещё». Заморозить ход времени до завтра и прокрутить обратно повтором мелодии бешенной ненужной мышцы, что неистово бьётся внутри и болит.       — Пойдём уже, — тянет за собой к дому — дождь грозится смыть их без остатка.       — Не позволишь уйти?       — Не отпущу.       Они зачастую говорят странные вещи друг другу, оставляя их же без ответа, задают ненужные вопросы в поисках подтверждения взаимности сердечной склонности и тихонько улыбаются в мыслях.       Хан куда-то уходит, пока другой остаётся ждать где-то ещё у входа в прихожей. Он приносит полотенце и накидывает на голову юноше, аккуратно промакивая бледное лицо и волосы — Чонин слёзно улыбается и срывается на тесные объятия без выхода для обоих.       — Всё хорошо?       — Будет.       Они прилипли друг другу ужасно сильно и тревожно как жвачка к одежде, отчаянно и въедливо. Этому как нет объяснений, так и спасения. Если вещь можно спасти, отправив в морозилку на пару часов, то они напротив — притянутся ещё больше, чтобы согреть друг друга.       «Души меня, души в своих объятиях. Я приживусь и там»       — Можно так навечно?       — Очень наивно и по-детски, — Джисона пробивает на грустную усмешку от осознания важности его слов, пусть глупых, но столь серьёзных в желании.       — Мне всё равно нравится, — и обнимает только сильнее, утыкаясь носом во всё ещё влажный сгиб шеи.       И всё-таки их внутренности были сотканы из долгих прогулок после занятий, странных слов без ответа и ненужных вопросов; из мелочей, с которых всё началось и из тех же, которыми и закончилось; из тихого шёпота со спины, тёплых объятий и нежных поцелуев в пушистые макушки. Именно из этого и было.       Чонин всегда пах креозотом железной дороги как настоящий беспризорник, никогда не гнивший от сырости. Хан — хлопком, что смертельно боится дождя. Сейчас же оба пропахли петрикором насквозь, промокнув до нитки, расцеловывая скуловые кости при тусклом свете заоблачного солнца, согреваясь друг в друге. У них был свой запах любви, что пахла слякотью и грустью, а ещё холодной дерзостью и детским смехом, что застревал на губах и рассыпался пылью по ещё невинным лицам, коже и костям. Они бы простояли так всю осень и зиму, слушая, как внутри бьётся хрусталь от мороза, и пересчитывали: «Серьёзно, сколько ложек сахара в твоем кофе?» Точно бы.