Хороший и замечательный

Сириус ещё раз посмотрел на Гарри. Надо было понять, что делать. Люпин однажды с тяжёлым вздохом пошутил про то, что «Гарри нужен психолог». Но о каких психологах может идти речь в магическом мире? Правильно, ни о каких. А значит с душевной болью, надо как-то своими силами справляться. Таких вот бытовых способов было два. Высказаться или забыть. Ну, забыть будет проблематично. Ребёнка, в отличие от того же Римуса, нельзя затащить в паб и споить до потери сознания, чтобы воспоминания притупились. Да и Римус в последнее время предпочитал более человеческие пути разруливания внутренних конфликтов. Значит надо разговаривать. — Ты можешь рассказать? — как мог мягко спросил Сириус. — О чём? — уточнил Гарри, пряча лицо. — Обо всём что было. Ты ведь не рассказывал никому в Хогвартсе о том, что происходило в доме Дурслей. — Не рассказывал. Но зачем? — уточнил Гарри. — Всё плохое, что происходит в жизни, нужно эмоционально пережить. Поэтому на похоронах от близких погибшего ждут слёз. Через крики, плач, агрессию и другие деятельные проявления негативных эмоций можно выплеснуть горе наружу, — вмешался Римус. Гарри повернулся к нему и Римус что-то прочитав по детскому лицу нахмурился. — Да. Прости. Слишком сложно. Просто Сириус знает, что если ты выскажешься, тебе станет легче. Ты не против, если я останусь? — Не против, — бесцветно проговорил Гарри. Сириус транспортировал Гарри к дивану. Люпин притянул манящими чарами какие-то цветные квадратики со второго этажа. Полупустая кружка чая снова наполнилась и была всунута в холодные детские пальцы. Сириус пытался создать хотя бы иллюзию того, что всё под контролем. — Пей, — Гарри сделал глоток. Но снова как-то по-кукольному. — Ты чего? — Нет. Ничего, — но на этот раз ложь была откровенно неубедительной. Гарри попытался скрыть это уточнив. — С какого момента мне рассказывать? — С конца, — попросил Люпин. Гарри кивнул, смотря лишь в кружку. — Я действительно не знал чего ждать эти недели. Сириус был хорошим. Слишком хорошим для опекуна. Медальон сказал, что я этого не заслуживаю. И он прав. Я плохой. Так было всегда. Я не понимаю, почему в волшебном мире никто этого не видит. Со мной хотят дружить. Обращаются так же как со всеми. Но я же не все. Я трусливый, грязный урод и это очевидно. Я был так счастлив в Хогвартсе. Счастлив как никогда прежде. Лучшие новогодние каникулы в моей жизни. Я и подумать не мог, что всё будет так, когда прочитал письмо. — Ты можешь поподробней рассказать, что произошло в августе? — решился чуть направить рассказ Люпин. — Вначале ничего. Я был уверен, что меня отправят в школу для детей с криминальными наклонностями. Знал, насколько плохо к таким как я там относятся. Морально готовился к худшему. Когда впервые пришло письмо, я даже не попытался его открыть. Мне никто никогда не писал. Такому как я и не могли написать. Я подумал, что это ошибка и отдал письмо дяде Вернону. Он, прочитав, побагровел и, оставив без ужина, запер меня в чулане. Это не удивительно. Кто-то ошибся адресатом и напомнил Дурслям о моём существовании. Им не нравится моё имя. Не нравится моя фамилия. Им ничего во мне не нравится. Само собой напоминание их взбесило. Но на следующий день писем стало три. Я так и не решился уточнить ошибка это или нет. Просто увидел, как дядя Вернон сжигает письма в камине. На следующий день писем стало семь. Чем больше их становилось, тем сильнее на меня злились. Я старался поменьше попадаться на глаза, но это не работало. В один из дней я случайно услышал, как тётя Петунья говорит о письме. Дословно не помню, но что-то про то, что меня хотят «забрать». И с этого момента мне стало всё равно на риск наказания. Я хотел лишь чтобы «забрали». Всё равно кто и куда. Ночью я взломал дверь в кабинет дяди Вернона и украл одно из писем. Я прочитал его у себя в чулане. Понял, что больше всего на свете хочу в Хогвартс. Даже если не получится. Даже если окажется, что я не волшебник, я хочу попробовать. Но я не смог бы сам купить книги. Не смог бы попасть в Лондон. Я решил написать ответное письмо. Попросить о помощи. Я передал его почтальону, но он посчитал это детской шуткой и отдал письмо прямо дяде Вернону. Минут сорок он орал без перерыва. Хотел сжечь моё письмо, но в открытое окно влетела сова и вырвала бумагу из его пальцев. Это стало последней каплей. Он замахнулся. Я знал, что не имею право уклоняться. Это бы разозлило его ещё больше. Наверное, я вывихнул ногу. Помню только, что в какой-то момент, кричал не из-за очередного удара. А он всё бил и бил. Я подумал, что он меня убьёт. Просто забьёт до смерти. Или по крайней мере до скорой. Я не знаю, чем всё закончилось. В какой-то момент просто отключился. А проснулся уже в чулане. И начался какой-то ад. Даже руками двигать было больно. Я просто лежал и ждал чего-то. Наверное, помощи. Но её всё не было. Чулан был заперт снаружи. Да и не смог бы я доползти до кухни. Но мне очень хотелось пить. Наверное, я долго там пролежал. По крайней мере, я слышал, как звенит будильник Дадли. Я всё ещё верил, что мне кто-нибудь поможет. Что сова отнесла кому-нибудь письмо и на него откликнуться. А потом замок чулана щёлкнул и меня схватил за волосы дядя Вернон. И я сразу понял, что ошибся. Что понадеялся на кого-то. Поверил, что на меня не плевать. Глупость… Ужасная глупость с моей стороны! Мне никто никогда не поможет и никто никогда не поверит. Я понял, чего хочет дядя ещё, когда увидел часы. Тётя говорила до этого, что в четыре дня у неё парикмахер. Если дома никого нет. А дяде Вернону зачем-то нужен я, а не исполнение какого-то приказа, значит дело в плате за опекунство, — голос Гарри, наконец, начал дрожать. — Я тогда даже бегать не мог. Обычно-то меня надо поймать. А сделать это не сломав мне руки сложно. Хотя и это его часто не останавливало. Кости же всё равно срастались. Он тогда меня чуть не придушил. Если бы не магия, пришлось бы месяц ходить с оттисками пальцев на шее. Потом снова кинул в чулан. Я был уверен, что умру. Думал только о том, что хочу пить и точно ссохнусь там на полу. Наверное, на этот раз было что-то слишком серьёзное. Дядя Вернон до этого говорил тёте Петунье, что если перестарается, будет проще просто «прикопать в лесу». Я узнал значение этого словосочетания. И вот тогда в чулане думал, что всё. Что плата была последней. Это неожиданно даже обрадовало. Больше ничего не будет, и боли тоже. Но потом что-то громко бахнуло. Я услышал крики. Кто-то вырвал дверь чулана. Я уже не очень чётко видел. Просто понял что человек, какой-то слишком большой. И почувствовал, что жить слишком больно. Меня взяли на руки и куда-то понесли. Позже, я познакомился с Хагридом и узнал, что именно он тогда забрал меня. Письмо всё-таки было доставлено. Следующие дни снова в тумане. Я много спал, но почему-то без снов. Это хорошо. Мне наверняка бы снились кошмары. А потом я познакомился с Дамблдором. До учёбы оставалось не так много дней. Я много читал и был один. Хагрид рассказывал мне о магии. Я так радовался, что могу с ним общаться. Искренне не понимал, как ад мог смениться прекрасным сном. А потом начался учебный год. И так много всего. Рон с крысой, которая оказалась каким-то преступником. Гермиона с её начитанностью. Волан-де-морт и Квиррел. И всё это было так странно. Я попросил у Дамблдора остаться на лето в Хогвартсе. Я был согласен даже отправиться на лето в приют, но Дамблдор сказал, что я должен считать домом Тисовую улицу. Я умолял его изменить решение, но это было бесполезно. Я попросил его убить меня, — Сириус перестал дышать. — Я подумал, что это хороший выход. Я всё равно не пережил бы лето. Так какая разница, сейчас или неделей позже. Дамблдор снова отказался. Я решил, что я убегу. Приехав на платформу, спрячусь где-то и проскользну мимо Дурслей. А дальше… где угодно будет лучше, чем с ними. Мне нечего терять. Видимо, Дамблдор это понял. Он в последний момент передумал. Огорошил меня новостью о новом опекуне. О том, что как минимум часть лета, я проведу со своим крёстным отцом. Дальше я уже говорил, — закончил Гарри и отпил ещё чаю. Слишком мало эмоций. Как будто ничего особенного не произошло. Будто рассказ был просто о происшествие. Как отчёт. Если это обыденность то, что страшного? — Ты упоминал «плату за опекунство», — сглотнув, уточнил Люпин. — Ну, да, — кивнул Гарри. — Что это? — и у Сириуса вдруг потемнело в глазах, от догадки которая дрожала в заданном вопросе. Гарри поднял лицо. Бледное, холодное. — Вы издеваетесь? — искренность, но тёмная, почти обиженная. — Нет, Гарри. Я просто хочу понимать, что ты закладываешь в эти слова. — Тоже что дядя Вернон, — пожал плечами Гарри. — Я слышал их только от него. Больше нигде подобное не упоминается. Но много что из повседневной речи нигде не упоминается. — И всё-таки уточни, пожалуйста, — аккуратно попросил Люпин. — Вы не можете не знать. Это все знают, — убеждённо сказал Гарри. — Просто никто об этом не говорит. — Ты можешь сказать значение слов? — снова попросил Сириус. — Ты и сам знаешь, — Гарри неожиданно всхлипнул. — Я и не понимаю, почему при этом обещаешь не причинять мне боль, — Кружка в детских руках задрожала. Гарри ссутулился. — Нельзя взять плату не больно. Поэтому ты врёшь. Все врут. И я вру. И всё будет плохо. Потому что всё всегда плохо. И то, что всё было хорошо это плохо. Потому что потом снова будет плохо, и я буду помнить, что было хорошо и от этого будет ещё хуже, — Гарри убрал кружку на стол и подтянул ноги на диван. Снова сжался в клубок. — Гарри, я тебе не вру. Я правда никогда не сделаю тебе больно. Никак. И плата мне никакая не нужна. Я не собираюсь ничего у тебя отбирать. Я вообще не собираюсь вести себя как Вернон. Поэтому объясни, что… — но Люпин помотал головой и Сириус замолчал. — Гарри, послушай. Никто не позволит больше тебя бить. У тебя же теперь есть столько мест, куда ты можешь пойти. Нора, дом Гермионы, хижина Хагрида. Я, в конце концов, никогда не брошу тебя в беде. Почему ты так… — но Гарри открыл рот и Люпин тут же замолчал, боясь сбить ученика с мысли. — Дамблдор заставит меня вернуться. Когда Хагрид кричал, что меня нельзя было отправлять к Дурслям, Дамблдор, в ответ, сказал что-то про защиту крови. Про то, что я должен считать домом Тисовую улицу, чтобы меня не убил Волан-де-морт. Я не очень понимаю, как это всё связано. Вряд ли Квирл не смог бы убить меня тогда. Я вообще не понимаю, как уцелел. Но я знаю, что меня вернут дяде Вернону и я не хочу этого. Я лучше умру чем снова, — Гарри дрожащей рукой коснулся собственной шеи. — Ты сказал, что он тогда тебя чуть не задушил. Плата всегда сопровождается подобным? — аккуратно уточнил Люпин. — Нет. Только если я слишком громко кричу. Соседи могут подумать что-то не то. Или если настроение у него такое. Я не знаю. Просто помню, что если не выполнять приказы, он побьёт меня. — Когда ты впервые услышал о плате за опекунство? — В шесть лет. Я не понял что произошло. Просто в какой-то момент его взгляд изменился. Оказалось, что я могу приносить пользу не только своими действиями. Я тогда так испугался. Мне показалось, что я просто умру от страха и боли. И всё абсолютно непонятно. Я даже думал обратиться к тёте, но потом вспомнил, что мне не помогут. Мне никто и никогда не поможет. Потому что я грязный, отвратительный урод. Просто ничтожество. И не заслуживаю спасения… Надо было прервать этот поток самоуничижения. Надо было начать отрицать слова, которые Гарри уже не говорил, а придушенно шептал. Но Сириус не мог выдавить из себя и слова. Просто сидел и пытался не сойти от услышанного с ума. Это ребёнок месяц казался почти нормальным. Может слишком подозрительным, скованным или напряжённым, но всё-таки обычным ребёнком. Сириус думал, что сможет помочь выслушав. Облегчит ношу на плечах крестника, но сам оказался не готов к такой боли. Волны ярости сменялись отчаяньем. Грудина казалось вот-вот провалиться внутрь. Рёбра треснут и пронзят сердце острыми краями насквозь. Сердце, которое и так скручивает от одной мысли, что Гарри сейчас не истерит. Гарри испытывал гораздо больше чувств от даже самых мелких конфликтов с крёстным, потому что любил опекуна. Вернон вызывал только страх, а вот Сириус оказался «хорошим» и Гарри с ужасом ожидал момента, когда «прекрасный сон» снова превратиться в «ад». Люпин тоже молчал. «Шесть лет» как пуля пронзила сердца обоих взрослых. Короткое первое предложение ответа ожогом впечаталось в сознание. Максимально ненормальное. То, что не должно было существовать. Просто невыносимая часть реальности. А Гарри всё говорил и говорил и в какой-то момент закричал. — Так почему вы ведёте себя так? Я плохой! Сколько можно делать вид, что не ненавидите меня? Мой голос, мой взгляд, мой внешний вид. Всё во мне отвратительно. Я устал ждать удара. Я устал надеяться на чудо. Я хочу хоть какой-то определённости, — Гарри сжимал волосы у себя на макушке и сам тянул их вниз. Тянул, наверняка больно, и всё равно продолжал сжимать пальцы грозя вот-вот вырвать клок чёрных кудрей. — Тогда тебе придётся поверить моим обещаниям, — чётко проговорил Сириус. Гарри как-то жалко всхлипнул и, отпустив волосы, спрятал лицо в ладонях. — Каким? — Я не ударю тебя. Я не причиню тебе боль. Я не возьму с тебя никакой платы. И если смогу, я никому не позволю сделать с тобой ничего из этого. Если ты позовёшь меня на помощь, я приду, Гарри. — Но это неправильно. Я плохой, ужасный, отвратительный! Со мной нельзя, не надо по-доброму, — почти провыл Гарри, всё сильнее сжимаясь в комок. — Всё что тебе говорили ложь. Гарри, ты замечательный. Ты хороший. Тебя есть за что любить. И тебя любят. Много людей любят тебя и хотят тебе добра. Искренне хотят. И это правильно, — собрался с мыслями Люпин. — Нет. Мне… — Гарри вскочил с кровати. Упал. — Мне надо в комнату, — снова поднялся и убежал по лестнице вверх. То и дело, спотыкаясь и падая. Сириус разрывался между желанием пойти за крестником и собственной беспомощностью. Что в такой ситуации вообще можно сделать? Это не комплекс или страх. Это вколачиваемая много лет подряд ненависть к себе. И Гарри привык с этим жить. Привык ждать удара. Такое вообще можно вылечить? Во всяком случае, парой разговоров дело не исправить. — Иди сюда. Люпин как-то механически поднялся. Посмотрел растерянно на кресло и пошёл к дивану. Сириус дождался, когда Римус сядет на диван и порывисто обнял наконец задрожавшие плечи. Люпин не удивился. Сириусу очень нужно было кого-то обнять. — Ты можешь во всё это поверить? — растерянно спросил Люпин. — А мы можем не верить? — отчаянно прорычал Сириус. — После реакции Снегга. После этих недель, сомнений. Разве есть хоть малейший повод усомниться? — Я не знаю, — измученно выдохнул Люпин. Сириус задумался о семьях мародёров. Родители, несмотря ни на что, поддерживали Римуса. Семья Люпинов хоть и имела личную драму связанную с нападением Сивого, всё же была счастливой. Лунатик будучи одним из мародёров, умудрялся почти не нарушать правила. Такого сына не нужно было ругать. Для Римуса слышать о домашнем насилии страшно. Само собой оборотень не может поверить в подобное. Сириус виноват. Да. Опыт из прошлого, был совсем другим. Мать не била Сириуса, а использовала Круциатус. Оскорбляла, но Сириус знал альтернативу и не верил её словам. В комнату к Сириусу никогда не стучались, но у него чёрт возьми была своя комната! Свои стены, которые можно было «портить», а на самом деле украшать как самому вздумается. У Гарри альтернатив не было. Мальчик сломался, потому что иных вариантов ему никто не дал. И всё-таки Сириус должен был догадаться раньше. Должен был… Внутри начал закипать гнев. Затушенная жалостью и сочувствием злость неожиданно стала топить лёгкие. Сириус захлебнулся в ней. Понял, что сейчас утонет. Вскочил с кровати. Кинул волшебную палочку на диван. Чтобы Римус заметил. Чтобы Римус забрал, а потом вернул. Сириус бросился к входной двери. На улицу, где не работают щиты. Трансгрессировать куда угодно, лишь бы подальше от людей. Перекинуться в пса и рвать, рвать, рвать… Мир потемнел. Нет. Просто наступила ночь. Сириус лежал на земле, раскинув руки в стороны и смотря на небо. Звёзд не видно. Только луна слабо пробивается сквозь плотные тучи. Скоро полнолуние. Надо будет отправить Гарри к Молли. Такого эмоционально разбитого Гарри отправить к этой глупой, ничего не понимающей Молли. Но Римусу будет плохо. А с учётом всего случившегося. Сириусу хотелось разорваться на части. На две равные части. Но это невозможно. Нужно хотя бы сейчас подняться и… — Мерлин! — то ли рык, то ли вой боли. Сириус попробовать упереться пальцами в землю, но руки прострелило горячий острой болью. Поворот головы. Собственные пальцы стёрты в кровь. На двух нет ногтей. Видимо пёс царапал камни и деревья когтями. Ненормальное животное. Мышцы болели от перенапряжения. Хорошо, что Сириус успел уйти. Но надо было вставать. Вставать и идти домой, чтобы разбираться с тем, что неожиданно оказалось именно его — Сириуса — личной ответственностью. Потому что именно Сириус опекун. А вначале замкнутость казалась серьёзной проблемой? Несколько недель назад Сириус думал, что с Гарри тяжело налаживать контакт! Кому было тяжело? Да и как можно сравнивать жуткое «сейчас» с просто сложным «тогда». Трансгрессировать вышло не совсем удачно. Наверное, от эмоций Сириус чуть ошибся. Расщеп содрал с кожи левого предплечья дюйм кожи. По руке потекла новая кровь. Люпин открыл раньше, чем Сириус коснулся дверной ручки. Голубые глаза осмотрели со злой тревогой. — Ты учишься у меня плохому, — раздражённо заметил Люпин втягивая друга в дом. Сириус попытался выдавить из себя усмешку. Вышло слишком горько. Люпин суетливо начал что-то колдовать над ранеными пальцами. Боль отступала и Сириус очередной раз вспомнил, почему хочет разорваться. Чёрт… Как всё это сложно! — Что с Гарри? — Он заперся в комнате и кричал. Скорее даже выл. Что-то не тяжёлое падало на пол. По звуку книга или метла. Он меня не пустил. Сказал, что ничего не хочет. — У тебя есть идеи, что со всем этим делать? Люпин покачал головой.