Хороший и замечательный

- Римус рассказал мне, что Нюниус тебя третирует, — Гарри поморщился. - Не называй его так, — Сириус притворился, что не услышал. - Специально валит и придирается, а потом назначает бесконечные отработки. Это правда, что последние две недели ты всё свободное время, исключая тренировки по квиддичу, проводишь в подземельях? - Да. Но профессор Снегг не отбирает баллы у Гриффиндора. - Меня не гриффиндор волнует, а ты! – перебил Блэк. - Дослушай, пожалуйста, — Гарри в такие моменты, становился, удивительно, похож на Римуса. Такой вот усталый вздох, терпеливая речь и мягкий взгляд были свойственны только оборотню. Бродяга подумал о том, как, наверное, сложно приходится его близким. – Мне сейчас очень тяжело из-за ситуации с наследником Слизерина. На меня давит общественное мнение. В последние две недели тебя не было рядом. Это не обвинение я просто пытаюсь объяснить. У тебя командировка как Аврора. Потом тут же полнолуние и ты несколько дней не отходишь от профессора Люпина. Я понимаю, почему и ни в коем случае не виню вас. Но мне было плохо. Я отправлял тебе письмо о том, что Гермиону... - Гарри захлебнулся воздухом и зажал рот ладонью. Сделал несколько рваных дрожащих вдохов и выдохов. – Мне была очень важна её поддержка. А статуя не может говорить. Рон в шоке от произошедшего. Ему не до меня. А меня травят! – голос снова сорвался и мальчик опять глубоко задышал. Сириус хотел раздражённо сказать, что это всё никак не связано со Снеггом, но собравшись, произнёс совсем другое. - Тебе необязательно глушить эмоции, — вышло именно так как надо. Мягко и в меру обеспокоенно. Лунатик бы похвалил. Гарри хоть и слабо, но благодарно улыбнулся и замотал головой. - Нет. Я не глушу. Точнее глушу, но не из-за тебя. Просто мне важно сначала всё объяснить, а потом уже растечься тут лужицей. Это просто дыхательная гимнастика. Мне профессор Люпин давно рассказал о ней. А профессор Снегг так сказать помог поставить эту реакцию на рефлекс. - Так как моя командировка связана с твоими отработками в подземельях? - Ну, смотри. Гермиона стала статуей. Рон в депрессии из неё. Джинни плохо себя чувствует из-за тайной комнаты. Профессор Люпин мучается от полнолуния. Ты в командировке, а потом с ним, — Гарри загибал пальцы на руке, пока кисть не сжалась в кулак. – У меня не было близких к кому бы я мог подойти со своими переживаниями. А переживания были. Я просто ходил по коридору туда-сюда в свободное время. Мне было плохо наедине с собой, а близкие заняты. Это заметил профессор Снегг. Я не говорил тебе, но с самого начала учебного года я столкнулся с проблемой. Помнишь как вы с профессором Люпином обманом позволили использовать на мне леггилименцию? – Сириус поморщился. Гарри как-то уж очень мрачно описывал тот эпизод. - Да. Но мы тебя не обманывали. Мы просто не предупредили тебя. Ты ведь сейчас понимаешь, что это было для твоего же блага? - Да. Уже понимаю. Но это не отменяет того факта, что вы очень сильно пошатнули моё доверие. Но это сейчас не важно. Я расплакался тогда, не просто так. Снегг осматривал воспоминания бегло. До самой сути наказания не доходил. Поэтому я особо не пугался. Но потом он увидел тот эпизод... - Гарри рвано вздохнул. – Когда мне было шесть. - Что за эпизод? - Первая... - мальчик чуть побледнел и поджал губы, — плата за опекунство, — Сириус мысленно пожелал себе смерти. Надо было догадаться по возрасту. Но Поттер продолжил говорить. – Наверное, он удивился. Он чуть дольше задержался в том воспоминание. Я не хотел переживать это второй раз, но ничего не мог сделать, — Гарри обнял себя за плечи. Его чуть трясло. – Потом он видимо опомнился и стал прокручивать память дальше. Больше ни на одной из сцен, он так не задерживался. Я бы даже сказал, спешил на сценах платы. То есть меня даже поймать не успевали, а профессор уже прокручивал дальше, избегая этих моментов. Сейчас я уже понимаю, что он чувствовал вину. Его ужаснула первая сцена. Он не смог сразу справиться с собственными эмоциями. И чувствовал вину передо мной. Но я тогда в кухне трактовал его задержку неправильно. Если человек предпочитает долго смотреть на что-то, ему это нравится. Если нравится, он попробует снова это увидеть. И соответственно воплотит в реальность, — Гарри выучился у Люпина и абстрактности, потому ярость Сириусу в голову ударила не сразу. – Я тогда так разозлился на всех, что не сказал никому. Но когда я поехал в школу, то начал бояться профессора Снегга. Вести себя очень агрессивно и настороженно. Он, конечно, заметил это. Попросил с ним поговорить. Я не пришёл. Просто проигнорировал его просьбу. Поэтому он назначил первую отработку и вместо строчек или мытья котлов, усадил меня пить чай с успокоительным. Ты знаешь, что я упёртый. Поэтому я разбил кружку. Ничего не ответил на его извинения и объяснения. Просто убежал. Он назначил мне вторую отработку. Правда, не сразу, а так, чтобы не мешать тренировкам по Квиддичу. И если быть совсем честным он заслуженно тогда прицепился. Я вёл себя очень невежливо. Он сказал мне писать строчки. Сто строк «Сириус не позволит никому мне навредить», — если до этого Блэк сдерживал распирающую изнутри ярость, стараясь не перебить крестника, то сейчас не смог удержать удивления. - Что? – Гарри кивнул. - Да. Он сказал писать мне именно это. Я тебе дословно повторил. И когда я сдал ему работу, напомнил, что никогда не запирает кабинет. Сказал, что ты, несмотря на командировку или полнолуние, откликнешься, если я напишу письмо. Что клятва не позволила бы тебе просто стоять на месте, если бы кто-то попытался причинить мне физический вред. В общем, напомнил о моей абсолютной безопасности и отпустил. Если честно сто строчек это очень мало. Обычно он даёт гораздо больше. Я стал вести себя менее агрессивно, но из-за этого стало очевидно, что я боюсь его. Похоже, его это напрягало не меньше чем когда-то тебя. Он придрался ко мне на уроке и сделал вид, будто собирается назначить мне отработку. На самом деле он просто снова сделал чай с успокоительным. Я согласился его выслушать. Он спросил, научил ли меня профессор Люпин дыхательной гимнастике. Сказал использовать ее, если почувствую приближение панической атаки. Потребовалось довольно много времени, чтобы меня перестала накрывать тревога от его вида. Хотя тут ещё и сыграли разговоры. Мы много говорили. Профессор признался, что его тоже били в детстве. Тревога постепенно ушла и злость тоже. Он стал относиться ко мне терпимее. Не как профессор Люпин, конечно. Так, наверное, никто больше не умеет. Но он больше не провоцировал меня на агрессию, не оскорблял и не унижал. Не придирался. В целом вёл себя очень справедливо и спокойно. Однажды я почувствовал, что мне очень плохо психологически и мне срочно надо с кем-то поговорить. Тогда было полнолуние, и я не хотел тревожить тебя или профессора Люпина. Мне третью ночь подряд снились кошмары про плату за опекунство. Надо было выговориться. Но я пока не готов рассказывать об этом кому-то из ребят. И я вспомнил, что о том, что делал дядя Вернон знали не два волшебника, а три. К тому моменту я уже два дня почти не ел и не спал. Боялся, что лягу и снова увижу, почувствую всю эту боль. Но друзья требовали объяснить, что со мной и я попросил профессора Снегга дать мне отработку на как можно более длительный срок. Он сделал вид на уроке, что недоволен моим зельем. При всех громко объявил, что ждёт меня после уроков. Ребята смотрели на него так, будто собирались убить. Я охотно сбежал от них при первой же возможности. Профессор Снегг спросил, что со мной, но я отказался отвечать. Он подумал немного и посадил меня за строчки. Писать фразу «Никто не имеет права бить меня». Я расплакался на третий строке. Он выслушал мой сбивчивый рассказ про кошмары. Про то, что меня тошнит от воспоминаний, от Вернона, от слов и от самого себя. Я сказал, что чувствую себя грязным. Он снова напоил меня чаем. Помог успокоиться. Знаешь, профессор Снегг не утешает в привычном смысле слова. Просто выслушивает и холодно говорит, что это было неправильно, незаслуженно, нечестно или несправедливо по отношению ко мне. Что мой обидчик был не прав. И этот холод внушает доверие. Кажется, достаточно беспристрастным, чтобы верить. Тогда и пошла эта традиция. Если мне плохо, и я хочу спрятаться от друзей, я прошу профессора Снегга назначить мне отработку. Я, наверное, несколько тысяч строчек за эти месяцы расписал. Много фраз было. И «Я не грязный», и «Я замечательный», и «Я заслуживаю счастья», и «Я нормальный» и «Я не хуже других». Правда в половине случаев я в какой-то момент начинал истерить, и строчки заменялись беседой. В эти две недели я как ты понимаешь не вылезал из подземелья по как раз этой причине, — наконец, закончил Гарри. - Не ожидал подобного от... - Сириус увидел серьёзной взгляд ярко-зелёных глаза и со вздохом переборол себя, — Северуса. - Я тоже. Но он не плохой. Точнее плохой, но не во всём. В общем, профессор Снегг просто тоже уставший и измученный жизнью человек. Как ты и профессор Люпин. Как все. - Рановато тебе ещё так рассуждать, — задумчиво сказал Бродяга. - Самое время сказать, что я "учусь у Лунатика плохому". Ты любишь эту присказку, — Гарри улыбнулся. Блэк действительно часто жаловался на убойную всепрощаемость оборотня. - Мне жаль, что я не оказался рядом, когда был тебе нужен, — вздохнул Сириус и обнял крестника. Гарри ответил на объятья. - Ничего страшного. Просто не беспокойся по поводу профессора Снегга. Он не сделает мне ничего плохого. И прекрати называть его Нюниусом! - Теперь вы с Лунатиком вдвоём насядете с защитой его права на имя? – проворчал Бродяга уже понимая что готов уступить. - Да. Мне это важно. Я люблю тебя Сириус. И не хочу, чтобы ты говорил гадости про человека, который тоже заботится обо мне. Это как если бы ты сказал что-то не то про профессора Люпина. Я бы очень расстроился. - Хорошо, ребёнок, я тебя услышал. Больше никаких Нюниусов, если для тебя это так важно. Хотя мне и будет тяжело себя переучивать, — Сириус уже давно думал над тем, что Римус прав. И весь этот конфликт со Снеггом тянется со школы и приносит одни неприятности. Да и они давно уже не дети. - Спасибо, — выдохнул Гарри с облегчением. На детском лице была светлая, хоть и усталая улыбка.