Хищник и сверххищник

Она оказывается на вкус, как Врубелевский перламутр. То самое переливающееся свечение на самом кончике языка, которое можно прочувствовать только, проникнув до упора в лоно или пальцами во внутреннюю сторону морской раковины, раскурочивая её до основания. Такой цвет, вкус, запах носят на себе переливающиеся крылья бабочек, такую красоту может узреть лишь побывавший на обратной стороне морской пучины и увидевший во всех прикрасах её красу. Тот трепет, восхищение, восторг и жадность испытывает собиратель жемчуга, на который похож сейчас её пульсирующий в агонии клитор, к которому она так и просит (нет, отчаянно требует) прижаться губами. Её ноги широко разведены в разные стороны, она опирается натренированными ягодицами о стол, беззащитная и открытая к его действиям — тлеющая сладость, монгольский дух захватничества, своенравие и бунт, вот воплощением чего она ему сейчас казалась; она, тянущая его за волосы ближе к себе между ног, она, буквально насаживающаяся на его язык для достижения разрядки и проезжающаяся у него на лице. Айса Уланова на вкус была терпкой, мокрой, соленой, как первая накатившая и отпечатавшаяся неровно на поверхности песка волна. Аскольд вспоминал свои первые дни в Мексике, когда он лежал на пляже и наслаждался морем, песком и солнцем (и думал, что пляж Любви, Плайя-дель-Амор, мог бы прийтись Айсе очень даже по вкусу. Такой же закрытый, таящий всю свою красоту внутри, как и она сама) — не чета им был спертый душный воздух кабинета питерского отдела полиции, приглушенная интимная темнота с полуфиолетовой дымкой от зашторенных окон и грязный пол, на котором он коленями расположился. Но всё это было не важно. Как он здесь оказался? Тоже не важно. Самое главное находилось здесь, в сосредоточении её половых манящих губ, к которым он приникал жадно, глядя чёрными глазами в её такие же чёрные глаза. Она была абсолютно беспомощна перед ним, её лицо краснело, как нижняя часть флага Мексики, означающая пролитую кровь за независимость, и он видел, как натужно удовольствие проступало на нем, словно она в стыде пыталась скрыть то от него. Айса сдерживалась, и Аскольд был рад быть рядом, став тем, кто поможет ей раскрыться. — Ещё, пожалуйста, ещё, черт… — Маленькая донья буквально начинает вколачиваться, проезжаться по его сделавшемуся плоским языку, несмотря на весь риск столкнуться с острыми зубами. Она шутит, не хочет ли он отгрызть от неё лакомый кусочек именно здесь и сейчас, и в ответ Аскольд, хищно скаля зубы в ухмылке, игриво, но не больно прихватывает острыми зубами капюшончик клитора. Айса ахает, хватается сильнее за его волосы, понимая в полной мере, что он может ей сейчас отожрать, но Аскольд не усиливает давление больше нужного. Кровь достаточно приливает к клитору, чтобы сделать его внешне ещё более чувствительным, и он доводит её своим языком, стимулируя им уже изнутри. Зубы вовремя разжимаются, их сменяет интенсивное прикосновение губ. Аскольд вылизывает её недолго с упорством, и кончает она быстро, буквально заставив его откинуть голову и чуть ли не усевшись к нему на лицо. На вкус как солёные брызги картин Айвазовского. Кровь и огонь, дым и своенравие волнующегося закипающего моря. Настоящий Чесменский бой с раздающимся залпом пушек в ушах от грохочущего пульса. Аскольд с ухмылкой сыто щурит глаза и медленно переводит дыхание через нос. Глаза Айсы закрыты. Одна из ладоней всё ещё держит в зафиксированном положении его затылок, чтобы голова пока не меняла своей позиции. Вторая лежит у него на челюсти, хватка на ней постепенно расслабляется, однако он всё ещё может чувствовать давление. Кавказские горы, разряженный воздух, ощущение полёта и нетвёрдость в ногах — вот, что подарил Аскольд Фишкин Айсе Улановой, решивший попробовать её все-таки на вкус. Она помнит, он распылялся в речах, что являлся поклонником морских тем в творчестве Врубеля и Айвазовского. Отсюда и пришли, наверно, такие диковинные ассоциации. Айса просыпается в холодном поту, но тело её горячее, как при лихорадке. Она сжимает пальцами одеяло в районе паха, мнет его вафельную поверхность, пока приводит дыхание в порядок. Он снится ей не один раз и даже не два в таком виде и в таком контексте. Айса хорошо помнит, как ей снились его сильные длинные широкие пальцы и то, что он ими делал. Она встаёт и выходит на кухню. Достаёт пакет молока и, недолго думая, пьёт прямо из пачки, прижимая после её к горящей щеке. Абсурд. Твою мать, почему это не мог быть кто-нибудь другой? Кто угодно! Хоть бы даже Борисов или Гром! Хотя учитывая частоту их пересечений, это, наоборот, было бы нежелательно… Видеться с ними и переносить их присутствие Айсе стало было невыносимо. Радовало только одно — с Фишкиным если они и пересекутся, то явно не скоро. Она успеет ещё разобраться с внезапным наплывом скабрезных фантазий о нём. Некоторых людей заводит опасность и нехватка адреналина в крови начинает отдаваться ломкой во всём их существовании. И даже несмотря на нелегкую совсем не безопасную службу, Айса понимает, что это именно про неё. По крайней мере, отзвуки её старой жизни помогают осознать, почему её к нему тянет. В глазах Айсы это выглядит вполне объяснимо. Айса осаживается рядом с открытой дверцей холодильника и достаёт мороженое. Сава увидит, засмеет ведь. Скажет, чего расселась, как в американских фильмах прям, холодильник нам разморозишь, а разбираться потом ему с ребятами! Айса в её нынешнем состоянии его только красноречиво пошлет. Прошлый сон был тоже с таким толстым налётом эротичности. Даже с настоящей шубой, она могла бы заметить. Он был в своём красном костюме, как при их первой встрече. Загнал её в угол где-то на Севкабеле, а она не смогла от него отбиться. Или даже толком не пыталась, во сне почему-то всегда так — чем больше прикладываешь усилий, тем слабее себя чувствуешь. Вот так было и с Айсой. А потом что-то пошло не так. Их борьба плавно перетекла как-то в кровать, он вздернул её ноги, развёл их, прижал её к невесть откуда взявшейся постели… Расстегнул её джинсы и, приспустив их, начал брать её пальцами, перехватив свободной ладонью запястья и вздернув их, словно преступника на рее. Вспоминая это сейчас, Айса с силой сжимает стремительно пустеющую банку с мороженым, с особым остервенением облизывая и кусая ложку. Зубам стало больно, языку — холодно. Она перестала торопиться. «Держи бедра вот так… Да, молодец, хорошая девочка. Тебе ведь нравится именно вот так, маленькая донья? Чтобы сначала пот, кровь, слезы, искры, а потом взяли в оборот и не оставили выхода? Я понимаю…» Его бархатный голос раздавался у неё в ушах и в реальности, и на секунду Айсе даже показалось, что он был здесь. Она боязливо огляделась, освещаемая лишь жёлтой лампочкой из холодильника, но дальше вытянутого прямоугольника света ничего увидеть не смогла. Там лишь была непроглядная темнота, в которой могло обитать что угодно и кто угодно. Айса закусывает нижнюю губу. Ей кажется, будто его чёрные глаза из темноты наблюдают за ней. Следят за каждым её действием. Оттого её вдвойне грызёт и гложет стыд, когда она запускает в пижамные штаны руку, испуская тихий полувздох. Она прикрывает глаза. Откидывается сильнее спиной на железные полки холодильника и слышит, как пальцы влажно скользят внутри неё. Айсе не хватает объема и обхвата побольше, но если добавить сразу три, получается похоже. Тело подбрасывает через минуту, когда она ускоряет совсем чуть-чуть движения, с силой потирая основанием ладони клитор — она уже и без того была распалена до крайности ещё после сна. Мороженое и молоко не сильно это пламя смогли затушить. Айса ощущает наконец освобождение от наваждения, но это ненадолго. Лишь до следующей ночи.