Под контролем

Ноги едва волочились по дороге, по весне прекратившейся в серое месиво слякоти и грязи. Было не то чтобы слишком холодно, но от долгого пребывания на улице коченели пальцы — приходилось прятать в карманы в слабой надежде их отогреть. — Дядя, дядя! — пищал детский голос за спиной, но Лололошка старательно делал вид, что не слышит. Это не его дело, да и зовут, конечно же, не его (улицы предательски пусты и одиноки в такую мерзкую погоду). — Дяденька, да постойте же вы! Тонкие пальцы вцепились в подолы плаща, оттягивая на себя, чтобы обратить внимание. Лололошка со вздохом опустил взгляд на источник очередной головной боли, и в ответ на него вылупились два янтарных пятака, невинно мигая. — Чего тебе, мальчик? — он мягко отстранил ребенка, освобождая покрывшийся россыпью туманных капель плащ. — Дяденька, — мальчик, радуясь заполученному в свои руки вниманию, наклонил голову, улыбаясь, — вы наблюдатель? Лололошка спокойно, будто ожидал такого вопроса, покачал головой. Не в первый раз такое случалось с ним, проверяя его нервы и выдержку на прочность. Он привычно сделал глубокий вдох, смывая с лица раздражение. «Это просто ребенок, и он просто по своей природе любопытен…» Его нередко принимали не то за наблюдателя, не то, того хуже, за девианта. Взрослые только переглядывались, бросая друг другу слово-другое (Лололошка умело притворялся, что его слуховые импланты каждый чертов раз барахлили, как назло), и опускали глаза в пол, проходя мимо него как можно скорее. Дети же, как создания самые бесстрашные, любопытные и безрассудные, что известно всем и каждому, не стеснялись подходить и доставать занимательного незнакомца расспросами. Невольно Лололошка подумал о том, что стоило бы все же достать себе форму какого-нибудь алгоритма, что ли. Причем не важно какого, главное, чтобы не выделялся в толпе. «Хотя моя одежда будет поудобнее». — Девиант? — с детской невинностью продолжил мальчик, может быть, даже и не понимая значения этого слова, но не раз слышав его от взрослых. — Девианты пострашнее меня будут, — снова покачал головой Лололошка, чуть нахмурившись. Так называли в Империи тех, кто отличался от общей массы и представлял угрозу обществу (где-то на затворках сознания дребезжали слабые воспоминания: душный класс, размашистая таблица «виды девиантного поведения» мелом по темно-зеленой доске со стершимися клеточками, рисунки ручки на полях тетради). Доводилось ему встречать на своем жизненном пути парочку — не самое приятное зрелище, мягко выражаясь. — Почему тогда вы не в форме, дядя? — не унимался мальчик, семеня следом за широкими шагами Лололошки. — Мне можно, — он резко остановился, отчего ребенок, не успев затормозить, врезался в его спину. — Тебя уже родители обыскались, иди. — Откуда вы знаете? — мальчик быстро спохватился и, привстав от волнения на носочки, придал своему голосу побольше убедительности: — А вот и нет! Слуховой имплант пискнул, словив случайную помеху («Надо бы сменить уже наконец», — думалось Лололошке), и вновь вернулся на нужную частоту, улавливая приближающийся зов. Ухо ребенка дернулось, видимо, тоже засекая звук, и он замер в оцепенении на мгновение. — Тебя Калебом же звать, да? — мальчик сглотнул и неуверенно кивнул, отводя стыдливо взгляд. Лололошка неожиданно для себя улыбнулся и потрепал его по волосам. — Ну все, иди уже. Калеб, видимо, заметив боковым зрением знакомое лицо, ойкнул и стал переводить взгляд с матери на «дяденьку» и обратно. — Мне пора, — наконец решился он и вдруг расплылся в такой улыбке, какая бывает только у детей. — Еще увидимся, дяденька! Лололошка внутренне усмехнулся, смотря на то, как Калеб влетел с разбегу в невысокую женщину, крепко, явно обеспокоенно прижавшую его к себе. Она что-то спросила, проследила за направлением, в котором указал сын, и быстро, почти испуганно увела его прочь, оборачиваясь и косясь на подозрительного незнакомца. «Ну конечно». Лололошка сунул руки обратно в карманы и, нащупав брелок офисных ключей, стал медитативно перекатывать его между пальцами. Успокаивало. «Сами не следят за детьми, а потом меня плохим выставляют». А может быть, он, наоборот, был тем, кто возвращал потерявшихся детей домой? Может быть, благодаря ему у детей появлялся загадочный общий «воображаемый» друг? И ведь его знали практически все, и у всех взрослых в детстве был такой же. «Мода», — с умным видом сказали бы психологи. Лололошка честно старался меняться, подстраиваясь под потоки бурного развития культуры, и даже поколение через поколение перебирался в Омен-сити: замести следы своего уж слишком долгого неизменного существования и навести порядок в отдаленном городке Империи. Однако, впрочем, это не сильно спасало: узнаваемые черты не вымывались из него с годами. — Где вы были? — с порога встретил его допросом Войд, на что Лололошка снисходительно усмехнулся, вешая мокрый плащ у входа. — Не стоит твоего беспокойства, забудь, — он по-дружески похлопал того по плечу и рухнул в кресло напротив. — Вы опять были в городе? — не отступал Войд, нахмурившись. «Ровно как тот ребенок», — Лололошка хмыкнул на такое сравнение, пришедшее ему против воли в голову. — Это моя работа, — он пожал плечами, — и я ничего не могу с ней поделать. А тебе стоит вернутся к своей и не забивать свою светлую голову глупыми вопросами. Лололошка уставился в свой коммуникатор. Новых сообщений не приходило, но скоро, в течение, вероятно, дня, должно было. Удивительные свойства Рехобоама предсказывали отчасти и его, внесистемной переменной, действия и мысли. Да и сам Кэлхун знал его достаточно долго, чтобы догадываться, о чем он думает, и наверняка скоро свяжется через Кима. Войд всем своим видом излучал недовольство, однако к работе вернулся. Может быть, было что-то такое в механическом переборе документов, что расслабляло его металлические нервы. Лололошка откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Спать хотелось убого, до отключения сознания на секунды в течение дня. Он и не думал, что кто-то вроде него (или Войда), кто-то, кого едва можно было назвать человеком, а не киборгом, может настолько нуждаться в восполнении физических потребностей. Рваная дрема затянула черным полотном глаза. Уведомление непосредственно на имплант вырвало его из цепкой сети сна, резко до тошноты и синюшных пятен перед глазами. Голубой свет экрана коммуникатора ударил по ним, и Лололошка, их и себя не щадя, принялся читать новое сообщение. — Похоже, я вновь вынужден покинуть твое наиприятнейшее общество, — хмыкнул он, пожав плечами, будто говоря, что ничего не поделаешь. — Постараюсь вернуться до конца смены, не скучай тут без меня. Лололошка улыбнулся, пожалуй, слишком искренне и направился на выход, захватив по пути свой плащ и у самой двери на прощанье отсалютовав шутливым жестом. Разумеется, он вернется к концу смены. В конце концов Войд и не заканчивал ее, пока Лололошка не гнал его прочь из кабинета всеми правдами и неправдами. В кабинете повисла концентрированная, густая, тягучая, как мед, тишина. Войд оперся лбом на сложенные домиком руки и выдохнул почти облегченно, прикрывая глаза. Наконец-то ушел. Он не мог сказать точной причины, но присутствие Лололошки рядом вызывало странное чувство, слишком далекое от опаски, чтобы зваться напряжением, но похожее на него, а с его уходом разум будто отпускало из раскаленных железных тисков. — Так, дело о увеличении количества бездомных… — пробормотал себе под нос Войд, перекладывая очередной доклад из стопки в стопку. Ала и Терра разве что знали, что у него за свои порядки сохранялись на столе, но он крайне не терпел, когда их нарушали, и потому не подпускал никого к своему рабочему месту. Работа успокаивала, но не занимала достаточно, чтобы отвлечь от посторонних мыслей. И, как назло, все они крутились уже привычно вокруг этого странного… паренька? Войд не знал, как иначе назвать своего «босса»: он не говорил никогда своего возраста, но выглядел явно моложе реальности; у него не было даже определенной должности, он просто ошивался постоянно в кабинете Инспектора и, кажется, всегда был там; это казалось абсолютно естественным. Лололошка был чертовски странным человеком, если вообще заслуживал подобного звания. И, что не менее странно, о нем не было известно ровным счетом ничего. Однажды Войду, еще по относительной молодости (Лололошка уже тогда крутился рядом), довелось перерывать архив из-за внезапной утечки данных. Прекрасная, казалось бы, и единственная на тот момент возможность подглядеть хоть одним глазком досье подозрительного знакомого. Но все базы, как одна, заявляли, будто такого человека и не существовало никогда вовсе. Но «несуществующий» человек продолжал отдавать Войду вполне реальные приказы и распоряжения, связываться с самими Архонтами (кажется, Лололошка был единственным, кто имел доступ к коммуникации с ними) и отчитывать его за переработку. Войд, честно признаться, не раз задавался вопросом, что же его «босс», черт возьми, такое. Но ответ всегда ускользал из-под носа, салютуя знакомым жестом на прощание, и он уже просто смирился, не видя смысла в размышлениях, что никогда не придут к логическому завершению. Войд выдохнул слегка раздраженно, поняв, что перед ним все так же лежит документ «о увеличении количества бездомных». — Вот же ублюдок. Лололошка запил смешок кофе (вероятно, все, кто соприкасался с Кэлхуном, нещадно убивали свое здоровье им — до поразительного заразительная привычка!), наблюдая через камеру за внутренними терзаниями Войда. — Так что там, говоришь, с формой? — он отложил на стол коммуникатор, поворачиваясь на кресле к Киму. — Завтра! Завтра будет готово, — серьезно кивнул сам себе тот и широко улыбнулся. — Мы будем стараться! — Молодцы, — Лололошка едва качнул головой, но в глазах Кима загорелся гордый блеск, и он убежал, повторяя себе под нос: «Молодцы! Мы молодцы!». Усмехнувшись себе под нос, он переключил вкладку на компьютере, и перед глазами замелькали прыгающие строки невнятных цифр, едва улавливаемых глазными имплантами. Лололошка еще раз щелкнул по клавиатуре и открыл на весь экран изображение Войда, неспешно перебирающего бумаги, а затем переключил на следующую камеру, на главной площади Альт-сити. Империя была, безусловно, неидеальна. В любой системе, безусловно, допускались недостатки. И настолько же безусловны были усилия, которые они с Кэлхуном прилагали, чтобы их если не исправить, то как минимум по возможности сгладить. Если Ровоам, как сущий антисоциальный затворник, Рехобоама не покидал, а от Кима, как бы он ни хотел, многой помощи ждать не приходилось (что взять с несчастного безумца с армией недоношенных, несамостоятельных клонов), то Лололошка проводил свои дни, выходя на встречи, патрулируя улицы Альт-сити и раз в несколько лет капитально прочесывая Омен-сити. Рутина — скучная и незаменимая. И все же такая махина, такая огромная, неповоротливая система не могла развиваться так же быстро, как люди. С каждым годом подавать манию контроля Кэлхуна так, чтобы люди добровольно и беспрекословно ее принимали, было все сложнее, недовольных становилось все больше. Они старались молчать (во имя Света и сохранения памяти), однако против Рехобоама и здравого смысла молчание не имело смысла. Это грозило созреть в нечто весьма неприятное и масштабное. Это было бы попросту не-у-доб-но. «Но если дать людям то, чего они хотят… Если дать им видимость желаемого хаоса, но держать его под контролем…» — Ровоам, — Лололошка обратился в пустоту. Что бы он ни сказал, в какой бы точке Империи он бы ни находился, Кэлхун все равно услышит его с помощью своей сверхмашины. — Что думаешь насчет революции?