Blindfold

Первые несколько секунд Эйджиро просто не верит в реальность. Его словно нет в ней, а она, противоестественная и искаженная, продолжает быть. И лишь когда Бакуго поворачивается на бок, подтягивая колени и едва не сжимаясь в комок, внутри у Эйджиро щелкает спусковой крючок. Он поспешно хватает ранее брошенное в изножье кровати одеяло и бережно накрывает Кацуки, словно стараясь спрятать от мира. — Баку-бро, — произносит Эйджиро одними губами, потеряв голос. — Боже… Его накрывает чужой болью и собственным ужасом. Неужели он настолько все испортил? Что-то делать… Нужно же что-то сделать? Он пытается провести ладонью по волосам Бакуго. Тот резко вздрагивает, вскакивает, отбрасывая одеяло, и Эйджиро на чистом инстинкте ловит его за плечи. — Не трогай меня! Взрывы гремят остро и беспорядочно, а Эйджиро, чья причуда уже рефлекторно включается на жар, думает только о том, чтобы Кацуки не ранил этими взрывами себя. Отступить почему-то не приходит в голову. Ему физически необходимо быть рядом. Творится что-то непонятное, страшное, и Эйджиро не может пустить это на самотек. Силы Кацуки быстро иссякают, и он обмякает в руках Эйджиро, позволяя прижать себя к груди и уткнуть лицом в ключицу. Сердце Эйджиро бешено колотится, разбиваясь каждый раз о грудную клетку. Кацуки уже не вырывается, просто не сдерживает ни голоса, ни слез, и плечу Эйджиро вдруг и скользко, и мокро. И нет больше в уютной съемной квартире ни про-героев, ни вроде бы взрослых парней, уже окончивших академию. Есть двое мальчишек, каждый из которых не знает, что теперь делать. Эйджиро успокаивающе поглаживает Кацуки по шее снизу вверх, ничего не говоря. А слезы все льются. Это похоже на глубокую рану, что затянулась сверху тонкой кожей, но так и не зажила. И там, внутри оно зрело, словно нарыв, чтобы теперь вот выплеснуться наружу. И как и с раной, Эйджиро просто ждет, пока весь гной, вся сукровица вытечет, и тогда должно стать легче. Она не излечится от этого, но по крайней мере путь к исцелению станет короче и чище. — Еще, — чуть ощутимо подталкивает он Бакуго пальцами под затылок, когда его рыдания становятся тише. — Еще немного. Так странно, когда его слушаются. Эйджиро прикусывает губы изнутри, и собственная слюна смешивается с кровью. — Все хорошо, — он протаскивает эти слова через пересохшее от страха горло. — Плачь. И Кацуки плачет. Задыхается, дрожит всем телом, доверяя свою боль, и Эйджиро боится вспугнуть его из этой близости неловким движением. В конце концов они остаются в тишине и бессилии. Кацуки едва дышит, поэтому Эйджиро подтягивает свою брошенную футболку за неимением ничего более подходящего, дает высморкаться и снова натягивает одеяло на плечи Кацуки. — Я сейчас, — ему хочется добавить что-то успокаивающее, что-то, что обозначило бы, как близко и как надежно Эйджиро готов быть, но ничего подходящего и не слащавого нет, поэтому он просто повторяет это обещание как мантру. — Сейчас. Всего минуточку. Ванна здесь маленькая и неудобная, но в большинстве квартир нет и этого, и Эйджиро поспешно набирает теплой воды. Его самого неспешное валяние в ванне расслабляет, наверное, должно сработать. Вопреки ожиданиям Кацуки приходит сюда сам, пошатываясь и собирая закутанными плечами косяки. Он держит руки скрещенными на животе даже под водой, и Эйджиро запоздало жалеет, что здесь нет ничего похожего на пену. Кацуки бесполезно смотрит на свои плотно сжатые колени, и Эйджиро просто садится на корточки рядом, кладет руку на бортик и прислоняется к ней щекой, не отрывая взгляда от лица Кацуки. — Как ты? — спрашивает он через некоторое время. Кацуки едва пожимает плечами, приоткрывает рот, чтобы ответить и снова закрывает, не найдя слов. По щекам снова ползут влажные, соленые дорожки. — Сколько же ты в себе накопил, — добродушно улыбается Эйджиро, не в силах больше соответствовать царящему напряжению. Он ласково смахивает слезы со скулы Кацуки, чуть потирается волосами о его колено и не смеет радоваться, когда Кацуки не отдергивает ногу. — Ты говорил об этом хоть с кем-нибудь? Кацуки качает головой и устало щурится. Эйджиро нежно прикасается губами там, где только что были его красные космы, и Кацуки наблюдает за этим с тоской: — И не противно тебе? От слов больно. Эйджиро хватает воздух и кажется, что пора звонить в скорую, с таким жаром, опаляющим внутренности, он спешит сказать «нет». Кацуки горько усмехается и отводит взгляд: — Врешь. В голове Эйджиро пышет огнем пустыня. До самого горизонта ни одного четкого слова, которое могло бы доказать, что все его мысли и чувства насквозь искренни. — Нет, нет, — Эйджиро ловит руку Кацуки в воде за запястье, прижимается лицом к мокрым пальцам. — Я… Я всегда восхищался тобой. Ты самый крутой парень, которого я когда либо знал, правда. Ты мой лучший друг, Баку-бро. — Кацуки все еще смотрит в стену, и Эйджиро продолжает уговаривать. — Ты просто лучший. Уголки губ Кацуки опущены в отвращении, и Эйджиро не выдерживает, подается вперед, стараясь сцеловать это выражение, что полосует его сердце наискось. Кацуки не уворачивается, но и не отвечает. Наконец, их взгляды встречаются, и Кацуки упирается пальцами в ключицы Эйджиро, выстраивая шаткую дистанцию в несколько сантиметров. Мгновение. Второе. Долгое, как шоссе, мелькающее белыми полосами в подсознании. Зрение — кадры. И в них Эйджиро вдруг видит, как Кацуки едва размыкает губы. Мыслей нет, есть инстинкты. Чувство, будто разделив дыхание на двоих, они смогут что-то да починить. От поцелуя горчит во рту и оторваться невозможно. Ладони Эйджиро скользят по плечам Кацуки, прижимая ближе к себе. Господи, если бы он только мог доказать все, что говорит. Если бы мог все исправить. Но реальность такова, что даже боль этого момента Эйджиро не может забрать себе. Если бы тогда, в те проклятые дни он не ждал. Если бы они решились пойти раньше, отбросив сомнения и привычку слушаться правил. Всех не спасти — каждый в UA знает эту истину. Эйджиро не хотел бы спасти всех. Одного — и он посчитал бы свою миссию выполненной. Но она уже безнадежно провалена. Они целуются долго. Эйджиро не знает, зачем. Но Кацуки не отталкивает, наоборот, скрещивает запястья на его затылке, и времени больше не существует.

***

Утро встречает их веселым щебетанием птиц да желтыми лучами с востока. Эйджиро насилу вспоминает события вчерашнего дня. Они кое-как добрались до постели, а потом оба вырубились и последнее, что осталось в памяти, так то, как Кацуки кутал их обоих в одеяло, уткнувшись носом между ключиц Эйджиро. Но сейчас они лежат по разным краям кровати, и Кацуки уже садится, потягиваясь. Эйджиро беззаботно любуется его бицепсами, рельефной спиной. Кацуки чувствует его взгляд кожей и резким движением подтягивает одеяло, закрывая отметины на бедрах. — Это неважно, — отвечает на его жест словами Эйджиро. — Они тебя не портят. Кацуки зло цыкает, дергает плечом, и Эйджиро с улыбкой отмечает, что он снова в боевом расположении духа. — Кацуки… — уютно зевает Эйджиро, ловит предостерегающий взгляд и тут же поправляется. — Баку-бро! Я есть хочу. — Заебал, — огрызается Кацуки. — Отвернись, блядь! Эйджиро не успевает выполнить требование, как подушка с размаху приземляется ему на лицо, закрывая обзор. Когда он выбирается из-под нее, Кацуки уже нет в комнате, а в ванной шумит вода. Эйджиро натягивает запасной комплект одежды, принесенный вчера с собой и идет до магазина. Как известно, спасение утопающих дело рук самих утопающих. И он искренне надеется, что завтракать в одиночестве ему не придется. «Купишь ебучие чипсы — я тебя выгоню, понял?» Эйджиро пялится в экран, не справляясь с дурацким счастьем. Кацуки в очередной раз пинает его в сторону правильного питания — это ли не знак, что сегодня все лучше, чем вчера? «Понял!» Крылья Ястреба мелкие и медленные по сравнению с теми, что толкают Эйджиро на обратном пути к съемной квартире. Мчась широким шагом по тенистой аллее, он гонит от себя смешные, детские видения, что так можно было бы и жить: в одной комнате на двоих, а лучше в одной постели, и лучше бы не друзьями, а чем-то больше, но его все равно распирает изнутри от счастья и ничего с этим нельзя поделать. Кухня наполняется запахом еды, шкворчанием масла на сковороде и ворчанием Кацуки. Эйджиро помогает и мешается, вылавливает неуклюже разбитую скорлупу из миски с яйцами, получает оплеуху за свою неловкость и смеется в голос. Кацуки хмурится, как обычно наигранно и беззлобно, доливает молока в миску, отбирает вилки, чтобы взбить омлет самостоятельно. Ситуация знакомая, простая, и Эйджиро чувствует себя так свободно, что не может сдержать искреннего, порой совсем неуместного смеха. Сейчас, когда они вместе, рядом, делают то, что уже тысячу раз делали в общежитии, и Кацуки выглядит как обычно, а у Эйджиро словно пелена с глаз спала. Будто давно запылившееся стекло облили мыльной водой, стерли всю дымку мягкой тряпкой, а потом и натерли до блеска, до кристальной прозрачности. Он смотрит на Кацуки и открыто, и украдкой, не может насмотреться, словно впервые увидев, улыбается и не чувствует цепей на своей шее. Конечно, думать о чем-то общем еще рано, но эти мечты вдруг становятся яркими, мелькают отрывками галлюцинаций. И нет ничего лучше мимолетного ощущения, что они могут стать явью. — Жри уже, — фыркает Кацуки, кивая на дымящуюся тарелку перед Эйджиро. — Харэ пялиться! — Не могу оторваться, — бездумно и честно ляпает Эйджиро, на ощупь найдя палочки на столе, и Кацуки вмиг напрягает линию плеч: — Уймись, блядь, нахуй, — Эйджиро послушно вздыхает и переводит взгляд на омлет. — Приятного аппетита. Наверное, умей Эйджиро вовремя останавливаться, то он не поступил бы в UA. Ну или не дружил бы с Кацуки. Потому что пока все четко воспринимали сигнал «отъебись», Эйджиро видел только, что пока это не угрожает жизни напрямую, а, значит, можно и попробовать подойти поближе. И он снова делает глупость, которую ему, может быть, даже и простят: находит ногу Кацуки под столом и потирается о нее своей голой лодыжкой. — Я хочу быть с тобой, — выдает он влюбленно, когда ошалевший от такого нарушения границ взгляд Кацуки обещает ему самые страшные кары. — Правда-правда. Кацуки глотает все, что во рту, не жуя: — Делать больше нечего? Эйджиро улыбается во все тридцать два треугольных зуба: — Абсолютно свободен. — Долбоеб. — Ага. Они доедают молча. Кацуки — не отвлекаясь от завтрака. Эйджиро — не отвлекаясь от Кацуки. Когда тарелки уже пусты, а тишину не удается закрасить ни уборкой, ни мытьем посуды, Кацуки не выдерживает: — Забудь. Не надо тебе в это вляпываться, — Эйджиро не отвечает, просто молчит, зная, что если вот так ждать, то Кацуки обязательно что-то да добавит, как это бывало с их работой над конспектами. — Сам видел, у меня крышу срывает. Нахрен такое. Это не пугает. Они прожили вчерашний день и пришли в сегодняшний своими ногами. Они оба даже в хорошем настроении с самого утра, так что почему бы и нет? — Я могу помогать ловить крышу, — улыбается Эйджиро, и Кацуки раздосадованно морщится, опершись рукой на столешницу: — Ловец нашелся, блядь. Сказал «нахрен», значит «нахрен». Ты можешь выбрать кого угодно. Любого нормального. Обязательно подбирать что-то испорченное? Как бы Кацуки не был не прав, спорить с ним может только бессмертный или идиот. Эйджиро не относит себя ни к первому, ни ко второму. Он садится на стул, чтобы выглядеть проще и безопаснее, улыбается в ответ: — Я тоже ненормальный. Не знаю только, достаточно ли хорош для тебя. Попробуем? — он протягивает руку ладонью вверх, предлагая сделать шаг навстречу. Секунда. Потом еще одна и еще десять. У Эйджиро болят уголки губ, которые он не смеет опустить. Время звенит каплями росы, срывающейся на гранитные камни. Эйджиро верит. Замирает в своей надежде, строит из нее прозрачный храм, в котором можно принести любые жертвы и читать добрые предсказания. Где можно молиться и знать, что все сбудется. Кацуки отворачивается: — Нет. Хрустальные кирпичи разбиваются в такт его шагам прочь из кухни, оглушая звоном битого стекла. Эйджиро не может пошевелиться, пусть голос разума и говорит, что ничего другого ожидать и не следовало. — Я понимаю, — он произносит это с хрипом уже в спину Кацуки, стоящему в прихожей. — Я не обижен. — Это правда, но больно, словно ребра переломали. — Я надеюсь, что со временем ты дашь мне шанс. Но если даже нет, я буду рад быть тебе другом. Легкая ветровка облегает руки Кацуки в гудящем молчании. Он влезает в кроссовки, проверяет ключи в кармане. Он делает шаг к двери, а потом оборачивается и резко сокращает расстояние между ними: — Прости, Кири, — шепот рвет барабанные перепонки доселе не известным сожалением. — Зря я тебя в это втянул. Мне не нужны отношения. Я… просто… хотел доказать себе, что могу пережить это еще раз и не рехнуться от ужаса. Но… — желудок и кишки у Эйджиро меняются местами, — я не хочу делать этого снова. Ни с тобой, ни с кем другим. И ни сейчас, ни потом. Эйджиро хочется схватить Кацуки за плечи. Прижаться губами. Обнять. Но между ними снова дистанция, которую не перешагнуть, и даже оптимистичная улыбка Эйджиро не делает эту пропасть меньше. Это конец, и пора снова упаковать глупые мысли в коробочку и спрятать на дальней полке разума. Зашторить свой взгляд и забыть, что такое, позволить себе влюбиться в Бакуго Кацуки, которому сейчас ничуть не лучше, чем Эйджиро. Он коротко кивает, показывая, что услышал и понял, и сворачивает в привычную колею, где теперь разбросаны колючие колдобины: — Погнали к ребятам? Мина завтра уезжает, сегодня договаривались на аттракционах потусить. Кацуки на миг зависает, не готовый к смене темы и роли, а потом кивает, и видно, как он выдыхает с облегчением: — Погнали. Они снова друзья, снова без поганого прошлого и страхов на двоих, и солнечный день резвится вокруг ветром и разноцветными флажками парка развлечений. За дверью съемной квартиры остается их общий ад и четкое понимание, что он еще их настигнет, когда сегодняшний запас прочности снова исчерпается. Но это будет потом, а пока Эйджиро болтает про новое коллекционное издание аркады «Лига Героев», и Кацуки насмешливо кривится, слушая про несостыковки в игровом каноне, изредка комментируя сюжетные ляпы. Все снова просто и даже весело, и Эйджиро запрещает кошкам скрести на душе.