Blindfold

Если ад и существует, то Эйджиро теперь точно знает, какой он. Светлый, с колючим воздухом, разрезающим легкие, переполненный неловкостью и страхом. Его неуклюжие в своей осторожности ласки Бакуго старательно зеркалит, и получается механически верно, но на сексуальный лад вообще не настраивает. Эйджиро хотел бы ощущать эти прикосновения легкими, уверенными, но вместо этого они быстрые, отрывистые и тщательно выверенные в спешном копировании. Если руки Эйджиро скользят по плечам Бакуго, то секунду спустя ладони Бакуго делают то же самое. Царапают мозолями и случайно цепляют вроде бы остриженными под корень ногтями. Это не неприятно, но это убивает уверенность в собственных действиях. И меньше, чем через минуту, Эйджиро не выдерживает. — Стоп-стоп-стоп, — с улыбкой, которая призвана скрыть собственную панику, он резко сокращает дистанцию, прижимаясь лбом ко лбу Бакуго, — так ничего не получится. Просто дыши со мной, ладно? — Бля, — нервно выдыхает Бакуго сквозь зубы, но Эйджиро показательно делает глубокий вдох, и Бакуго тут же догоняет его. Раз-два-три. Задержать дыхание на счет до пяти. И выдох на семь. Так, чтобы выдыхать было нечего и в голове зазвенело от нехватки кислорода. Задержать дыхание еще на три. Вдох. Раз-два-три-четыре. Еще по одному счету в каждую фазу. Голова слегка кружится и нижняя часть ребер начинает ныть на пятом круге, но это работает. Взгляд Бакуго перестает рыскать по лицу Эйджиро и становится медленным. Эйджиро постепенно выравнивает схему до простого соотношения три-два-пять-три. Общее занятие, в котором у них обоих все хорошо получается, помогает немного синхронизироваться. Кислород слегка пьянит, и Эйджиро рискует наконец отстраниться, заодно кивнув на постель: — Ляг на живот, — алые искры не успевают загореться, как он тут же добавляет успокаивающее обещание. — Я все помню. Комната почти трещит по швам от нереальности, когда Бакуго молча подчиняется. Эйджиро чувствует напряженный, немигающий взгляд, направленный на него через плечо, и старается двигаться медленнее. — Ты просто супер, Баку-бро, — честно выдыхает Эйджиро, располагая ладони между острых лопаток. — Все в порядке. В его движениях нет ничего, что было бы про секс. Плотно прижать основания ладоней к коже и провести к шее, потом к плечам вдоль верха лопаток и вернуться назад, чтобы через пару кругов пройтись уже по длинной мышце спины вдоль позвоночника. Некоторое время Эйджиро делает то, что в журнальных статьях называется «медленным растиранием» и постепенно расширяет зону своего присутствия, не встречая сопротивления. Шея, поясница, руки — небо свидетель, ему нравится прикасаться. И только перейдя от поглаживаний к разминанию мышц, Эйджиро замечает, что Бакуго продолжает дышать ровно по схеме. — Ахренеть, — вырывается у него против воли, и он поспешно замазывает этот возглас, на свой страх и риск приникая губами к локтю Бакуго. — Продолжай, пожалуйста, просто продолжай. Все хорошо, ладно? Бакуго чуть хмурится, выражая собственное недоумение, но с места не двигается. Вообще не шевелится, позволяя Эйджиро самому решать, что дальше. Черт возьми, Эйджиро не имеет права его подвести. То, что Бакуго отлично учится и может выполнять сложные задачи практически в любой ситуации, было проверено и доказано неоднократно за эти годы совместного обучения, но Эйджиро подумать не мог, что настолько в любой. И то, что его просьба до сих пор выполняется — черт, это горячо. Нет, нет и нет, Эйджиро не накосячит. Нельзя. Не сегодня, не здесь. Не с Бакуго. В мыслях водоворот и калейдоскоп. Знания и опыт кружатся клочьями, складываясь в подобие плана. Где там были эти точки? Между позвоночником и лопатками, на уровне третьего-четвертого позвонка. Любопытно, на девушках найти не получалось, а тут Эйджиро тут же ощущает небольшие уплотнения, несмотря на хорошо прокаченные мышцы. Мысленно назвав себя прекрасной китайской массажисткой и едва удержав глупое всхрюкивание, Эйджиро позволяет себе быстрый поцелуй в шею и снова выпрямляется. Нужно просто не торопиться. Вся техника изначально направлена на расслабление и нужный настрой, и остается только надеяться, что она сработает. Ну хотя бы в чем-то. У Эйджиро уходит некоторое время, чтобы пройтись массажем по всей спине и удовлетворенно отметить, что это имеет положительный эффект. Бакуго под его руками ощутимо выдыхает, и его пронзительный взгляд теряет свою цепкость, подернутый серым туманом. Он все еще смотрит на Эйджиро, но видно, что ему неудобно и он все чаще позволяет себе отпустить контроль в ожидании. Эйджиро нравится прикасаться. Бакуго горячий, его кожа гладкая и приятно ощущается под пальцами. Эйджиро не может себе объяснить и не пытается, просто замечает отличие и растягивает собственное удовольствие от вдруг доступной близости. Он никогда бы не нарушил границ, и молчаливое разрешение разгоняет кровь по венам до первой космической. И так классно, что короткие, ласковые поцелуи больше не вызывают мгновенного взмаха светлых ресниц. Кажется, будто сейчас можно все. Локти, плечи, шея, вниз по ребрам и пояснице до границы боксеров и обратно, чтобы потом спуститься уже к бедрам, и тут же увидеть, как Бакуго приподнимает голову с простыни. Отпрыгивать на уже изведанную территорию глупо и трусливо, поэтому Эйджиро просто перебегает пальцами до колен и ниже, делая вид, что так и задумано: — Все хорошо? — на всякий случай уточняет он, и Бакуго, едва заметно кивнув, укладывается обратно. — Отлично. Надеюсь, тебе нравится. — Норм. Что ж, это можно считать за похвалу. Было бы плохо, все было бы иначе. А пока обычно напряженные руки Бакуго выглядят расслабленными и спокойно лежат на простыни, Эйджиро верит, что все действительно в порядке. И все-таки Эйджиро испытывает незнакомое ранее восхищение, когда его прикосновения — именно его последовательные действия — дают такой результат. Что спустя минут десять методичных поглаживаний и массажа его допускают и до задней стороны бедер, и до крестца, отметив собственную нервозность только более громким выдохом. — Все хорошо, — в который раз бормочет Эйджиро. — Все правильно. Теперь можно на спину. Зрительный контакт глаза в глаза убивает. Но с этим Эйджиро уже может справиться. Он хотел бы ответить поцелуем. Нет, не пошлым. Пусть хотя бы целомудренно, но почувствовать эти пересохшие от волнения розовые губы на своих губах. Нельзя. Поэтому он ловит пальцы Бакуго своими, когда тот тянется ответить на прикосновение: — Не стоит, Баку-бро, — он потирается о костяшки скулой, не отводя ласкового взгляда. — Мне нравится то, что я делаю. Пока этого достаточно. Бакуго не возражает. Но руку все же укладывает Эйджиро на колено, чуть заметно поглаживая подушечкой большого пальца. Массаж продолжается. Вдоль ключиц — и сверху, и снизу, вдоль линий бицепсов к запястьям и обратно, и Бакуго устало опускает веки, видимо, измаявшись в ожидании. Ритм его вдохов и выходов становится более мягким, он словно соскальзывает с заданного темпа, и Эйджиро весь обращается в слух, стараясь различить в этих звуках хоть какие-то эмоции. Но все спокойно, тихо, и он продолжает, не получив повода для беспокойства. Его большие пальцы с квадратными подушечками ложатся под грудные мышцы, на удивление легко находя нужные точки и здесь, и Эйджиро облизывается от волнения. Он старательно избегает потенциально эрогенных зон, не прикасаясь к соскам, но, кажется, Бакуго этого все равно достаточно. Редкие, полупрозрачные волоски на его теле поднимаются дыбом там, где прикасаются губы Эйджиро. Черт. Не торопиться. У них два дня, два дня в их распоряжении. Эйджиро повторяет себе это как мантру потому что по комнате начинает плыть едва уловимый, но знакомый на уровне носовых пазух аромат. Этот запах особенный. Он свой у каждого партнера, с которым Эйджиро спал, но он всегда узнаваем. Может быть, это запах пота, смешанный с тонкими нотами интимной смазки. Может, так просто пахнет разогретая желанием кожа. А может, это то, что в журналах называют феромонами и во что никто не верит, потому что продаваемые в секс-шопах вонючки вообще не работают. Но Эйджиро чует этот запах, выцеловывая до сих пор почему-то расслабленный пресс и выглаживая твердые тазовые косточки. Напряжения нет под пальцами, но в выдохах Бакуго мелькает что-то новое, и Эйджиро позволяет себе потянуть вниз резинку его трусов. Правда, приходится тут же припасть губами к обнажившейся полоске кожи и горячо дыхнуть, успокаивая, но очередной шаг вперед уже сделан и пока ни взрывы, ни ругань не гремят над его головой. — Я клянусь, это приятно, — Эйджиро потирается носом о едва заметную дорожку светлых, жестких волос и приспускает боксеры ниже. Ладно, можно и нужно быть честным хотя бы с собой. Он не профи в этом деле. Ему больше нравится валяться на диване или кровати, наблюдая как его собственный член поршнем входит в чужой рот. Но сегодня у Эйджиро в голове лишь судорожные воспоминания о том, что при этом делали его партнеры. Мысленно поставив себе галочку, что все-таки тот раздел в журнале не лгал — неспешный массаж по точкам все-таки привел их к этому полувозбужденному состоянию — Эйджиро плотно прижимает язык к уже набухшему члену Бакуго и проводит снизу вверх по еще закрытой крайней плотью головке. — Эй, — Бакуго едва приподнимается на локтях и чувствуется, что ему сейчас не слишком-то хочется отлипать спиной от кровати, — ебанулся? — Не парься, — беззаботно отзывается Эйджиро, заменяя рот рукой. — Я не кусаюсь. — Да плевать, — морщится Бакуго в ответ. — Это не слишком… немужественно, а? За грудиной звенят и рвутся струны от нежности. И это сейчас беспокоит Бакуго? Чтобы Эйджиро чувствовал себя достаточно достойно своего кредо? — Баку-бро, — Эйджиро надеется не звучать уж слишком растроганно, — нет ничего мужественнее, чем быть хорошим любовником. Позволь мне продолжать стараться. — Блядь, — Бакуго вроде бы уступает просьбе, — только не надо долго с этим возиться, ясно? Эйджиро предпочитает пропустить это мимо ушей. Потому что, в конце концов, а как он должен поступить иначе? Пока он просто занят целенаправленными, пусть и не слишком умелыми попытками раскачать их обоих. Постепенно обнажающаяся головка его ласкам явно благоволит: на ней видны густые капли предъэякулята, и Эйджиро с любопытством отмечает сладковато-соленый привкус. Вряд ли Бакуго оценит, если Эйджиро случайно зацепит его зубами: поэтому Эйджиро предпочитает прикасаться только рукой и языком. Двигать кулаком вверх и вниз по стволу, одновременно вылизывая головку и уздечку. Расслабленное дыхание Бакуго сменяется короткими, быстрыми вдохами, полными терпения, и Эйджиро делает паузу, поднимая взволнованный взгляд к его лицу: — Баку-бро? — Хватит, — его голос сдавленный и видно, как подрагивают губы. — Давай уже к делу. Эйджиро не может найти слов, которые бы сейчас подходили. Он прокладывает влажную дорожку поцелуев вверх, вдоль косых мышц живота, к соскам, случайно заставив вздрогнуть всем телом. Не может удержаться и все-таки целует между ключиц и возле адамова яблока. Слабые пунцовые пятна ползут по щекам Бакуго вместо румянца. И снова глаза в глаза. — Дай уже мне просто пережить это, — хриплый шепот, протянутый сквозь зубы, оглушает. — Пожалуйста. Здравомыслящая версия Эйджиро требует прекратить это немедленно. Эмоциональная жаждет со всем жаром и пылом заявить, что происходящее здесь ни в коем случае не про «пережить», не про «перетерпеть», что это про удовольствие, но Эйджиро только прикусывает свой язык до крови, окончательно стаскивая серые боксеры с бедер Бакуго. Потому что отметины на этих белых, совершенных бедрах говорят куда убедительнее и красноречивее любого голоса в его голове. Это та причина, по которой Бакуго никогда не было с ними на горячих источниках, это объяснение, почему Бакуго всегда или первый, или последний в душевой, и всегда до самой кабинки идет замотавшись в полотенце. Эйджиро старается не смотреть. Не думать. Не представлять. Запрещает себе строить малейшие логические цепочки, которые могли бы связать эти до сих пор багровые отпечатки чужих поганых пальцев с причудой их обладателя. С ограничениями, уже озвученными ранее. «Никакого догстайла». Эйджиро хочется закрыть глаза и забыть все то, что уже есть в его голове. Страшно думать, как бы хотел этого Бакуго. — Ты уверен? — глупо спрашивает он, избавившись от своего белья и снова уставившись в потемневшие глаза Бакуго. Тот лишь кивает, заметно прикусив щеку изнутри. И Эйджиро безысходно тянется к тумбочке за смазкой. Его мышцы вдруг слабые, полые изнутри, и Эйджиро незаметно включает и выключает причуду на запястьях и локтях, стараясь избавиться от этого ощущения беспомощности. Бакуго не хочет ничего с ним обсуждать. Эйджиро может это принять. Но он не готов причинять боль. Не готов ее игнорировать. В конце концов, разве это честно? Разве это справедливо? Эйджиро знает, что Бакуго сильный. Но разве он заслуживает такого? — Мы договаривались, Баку-бро, — медленно произносит Эйджиро, откладывая прозрачный тюбик на кровать, и с каждым словом его голос становится все тверже. — Мы делаем только то, что нравится нам обоим. Мне не нравится то, о чем ты просишь сейчас. Бакуго резко вскидывается на постели, и его гневный взгляд, бешеный как штормовая волна, разбивается о непреклонность Эйджиро: — Я не!.. Если бы он мог, он бы сбежал. Эйджиро чувствует это по пульсирующему напряжению между ними, по короткому движению зрачков в сторону двери и обратно, по тому, как белеют стиснутые челюсти. — Я понимаю, — Эйджиро аккуратно наклоняется к плечу Бакуго, проверяя территорию сначала выдохом, и лишь потом невесомо целует, — тебе сложно… — Бакуго презрительно фыркает, но недостаточно убедительно, чтобы Эйджиро поверил. — Но меньше всего на свете я хочу все испортить. Не загоняй нас обоих в угол, — получается как-то совсем интимно и даже немного жалобно, и Эйджиро тут же поднимает лицо, лучезарно улыбаясь и хихикая, — а то у меня не встанет! Бакуго чуть отшатывается от резкой перемены тона, трещит неопасным взрывом где-то над головой, и сквозь упрочнение он не чувствуется. Что ж, Эйджиро эти выпады за три года уже хорошо выучил и причуда активируется совсем рефлекторно. Бакуго выразительно хлопает себя ладонью по лбу: — Блядь! Ты долбоеб. Ты, сука, долбоеб! — Эйджиро продолжает хихикать и оказывается совершенно не готов к тому, что Бакуго вдруг запускает руку в его шевелюру, немного больно притягивая к себе. — Только для храбрости, ясно? Поцелуй обжигает. Он неумелый, влажный, язык Бакуго мажет чуть мимо, по уголку губ, и Эйджиро бьет током от этой неопытности. Он уверен, у него никогда не было такого фетиша, наоборот, Эйджиро всегда старательно держался подальше от такой ответственности, предпочитая кого-то, кто знает, что делает. А теперь между лопатками жарко и в паху тянет. — Можно еще? — лыбится Эйджиро со всей своей непосредственностью, как только Бакуго отрывается, что перехватить воздуха, и снова лезет целоваться. Это лучше, чем умные разговоры. Эйджиро в них не умеет. Его сильная сторона это оптимизм и неумение воспринимать сарказм и злость Бакуго всерьез. Бакуго яростно выдыхает в голос, и маты, которые не сформулировать с открытым ртом, просто резонируют в горле Эйджиро. Его пальцы, влажные и чуть скользкие от нитроглицерина, вцепляются в плечи Эйджиро, когда тот наваливается своим весом, возвращая их в горизонталь. Целоваться классно. Эйджиро любит это, наверное, даже больше, чем собственно секс. Бакуго учится, конечно, мгновенно, и Эйджиро позволяет своим рукам снова начать гулять по его тренированному телу. Он снова возвращается к расслабляющим точкам под ключицами, на тазовых косточках и чуть ниже грудных мышц, а потом и к чуть опавшему, но все еще возбужденному члену. Очередное «бля», которое не разобрать, но о котором легко догадаться. Эйджиро усмехается и начинает двигать языком и рукой в одном темпе. Это позволяет немного настроиться. Собственное возбуждение осторожничает, но проявляется, и Эйджиро, наконец, отлипает от губ Бакуго, возвращая доступ кислорода, и вновь спускается вниз по его торсу. Ладони его тоже стремятся ниже по внутренней стороне бедер, и Бакуго, почти беззвучно задохнувшись, сам разводит колени. Эйджиро ведет. Его кроет от этого доверия, кроет от собственного страха, и лучшее, что можно сейчас сделать, так массировать большими пальцами места, где бедренные сухожилия прячутся под мышцами. Это должно возбуждать. Не самые приятные прикосновения в моменте, но они разгоняют. Усиливают приток крови к половым органам, если говорить по научному. А разгон им сейчас нужен. Очень нужен. Лишь небо знает, как Эйджиро благодарен Бакуго за несколько минут вымученного смирения, которые он тратит на это подобие массажа и не самый умелый минет. Щелкает крышка лубриканта, и Эйджиро снова лезет с поцелуем. Бакуго вроде как брезгливо морщится, но почему-то не отталкивает. Эйджиро греет смазку на пальцах, одновременно вылизывая губы Бакуго изнутри. Сердце проклято шибается о ребра, стремясь к инфаркту. Воздух превращается в стекло. Эйджиро прижимает скользкие пальцы к кольцу мышц, и Бакуго вскидывает бедра ему навстречу. И только его дрожащие крупным ритмом руки на плечах Эйджиро подсказывают, на какой зыбкий край пропасти они забрались. Эйджиро сомневается. В конце концов, не всем нравятся долгие хождения вокруг да около. Того же Денки до короткого замыкания бесят слишком медленные прелюдии и ласки там, между ягодиц. Но если он сейчас сделает что-то слишком резко? Если это напомнит… тот опыт? И он не торопится. Обводит пальцами, раз, другой, постепенно усиливая нажим, пока короткие ногти Бакуго не впиваются в его собственную кожу. И только после этого проталкивает один палец до первой фаланги. Тихий возглас Бакуго успевает поймать и задавить еще где-то глубоко в глотке, и Эйджиро слышит лишь его обрывок. — Больно? — Бакуго коротко мотает головой, но Эйджиро все равно чувствует, как его начинает слегка потряхивать. — Все в порядке, смазка с анестетиком. Сейчас все пройдет. — Заткнись, — Бакуго дергает его за волосы на себя, заставляя прижаться ближе, так, чтобы его лица не было видно. Эйджиро согласен быть так. Просто греет шею Бакуго поцелуями, гладит свободной рукой по правому боку, стараясь не спускаться до отметок на бедре. Странно, но протолкнуть палец до костяшек не составляет труда. Эйджиро с тревогой прислушивается к своим ощущениям. Внутри… свободно? — Ты готовился? — с удивлением спрашивает он и тут же получает ощутимую оплеуху вместо ответа. — Ай, Баку-бро, ну можно было и предупредить! Хотя о чем это Эйджиро вообще сейчас. Он не то, что бы расстроен этим известием. Наверное, так и лучше, и проще, но все равно под сердцем просыпается скользкий червяк. Эту часть процесса Бакуго ему не доверил. И это… разочаровывает? — Можно еще раз? — Эйджиро подставляет шевелюру под ладонь Бакуго, уже покрасневшего от того, что его уличили, и в голове становится звонко, когда второй шлепок выбивает из нее лишние самоуничижительные мысли. — Супер, у тебя классно получается. И снова выпрашивает поцелуй, прокравшись к губам. Что ж, Эйджиро может простить Бакуго за это недоверие. В конце концов, с чего бы ему было это делать. И так действительно проще: второй палец входит без сопротивления и только сиплый вдох свидетельствует о том, что маневр не остался незамеченным. Нужно срочно переключить внимание с проникновения на удовольствие. Эйджиро кажется, что в поцелуе он так еще ни с кем не старался. В дрочке никогда так не выкладывался. Подушечка большого пальца потирает скользкую от предъэякулята головку, выписывая круг за кругом, и стон не заставляет себя ждать. От его звука волосы на затылке едва не встают дыбом, столько в нем жажды и протеста одновременно. Поза неудобная, но Эйджиро не может ее поменять. Бакуго может в ней быть: его руки держатся за плечи Эйджиро, но не отталкивают, и это лучшее доказательство, что пока все в порядке. Ну, как в порядке. Терпимо. И пока это терпимо, Эйджиро очень старается найти контакт и внутри, чтобы во время секса быстро пропустить неловкость первых фрикций, когда нужно подстроиться друг под друга и сделать процесс взаимно приятным. И он вовсе не уверен, что Бакуго будет с ним достаточно честен, чтобы предупредить, если вдруг что-то пойдет не так. Пальцы Эйджиро двигаются осторожно, но опыт, как известно, не пропьешь, и несколько протяжных касаний по передней стенке провоцируют Бакуго вздрогнуть всем телом. — Тише-тише, — шепчет Эйджиро, целомудренно выцеловывая его подбородок и щеки. — Так должно быть. Поцелуй меня, если не больно. Мне нужно знать. Бакуго раздраженно цыкает в сторону, но стоит повторить движение, как его рука соскальзывает с плеча Эйджиро на его затылок и грубо сталкивает их носами. Еще раз. Зубы неудачно клацают друг о друга. Еще. Язык Бакуго во рту Эйджиро. Господи, от этого жарко под кожей. Эйджиро совмещает ритм ласк внутри и снаружи, и в ушах становится звонко. Собственное возбуждение шипит шампанским в каждой капле крови. Бакуго сдерживает стоны, но они все равно пробиваются и получается как-то просяще, в высоких нотах, и у Эйджиро от этого поясница потеет. Пользуясь тем, что Бакуго сейчас занят удовольствием, Эйджиро добавляет третий палец, убеждаясь, что собственно секс физического дискомфорта не доставит. И запрещает себе думать, какого хорошего мнения о нем был Бакуго, когда готовился. Потому что теперь однозначно чувствует, что войдет без проблем. В последний раз огладив простату, Эйджиро вынимает пальцы, неловко выдавливает смазку из тюбика на свой член. Второй кулак продолжает мастурбацию, и немного расфокусированный взгляд Бакуго не сразу цепляется за его действия. Его дыхание сбитое, заполошное, и ресницы полуприкрыты и почти не дрожат. — Ты… — у Эйджиро ком в горле. — Красивый. Невероятно красивый. Настолько, что у Эйджиро голова кружится. Раскрасневшийся, такой открытый, такой уязвимый в своем доверии — от мысли, что таким Бакуго не видел никто в этом мире, пульс стучит в затылке. Чуть поправить ноги, чуть пошире и чуть выше, чтобы проще было войти. Эйджиро приставляет бордовую головку собственного члена ко входу и плавно толкается внутрь. Ощущение вроде знакомое, но сам факт того, что это Бакуго — Бакуго Кацуки, о котором Эйджиро мог только вздыхать, да и то, только на первом курсе, после это было бы неуважительно по отношению к нему — посылает электричество по его телу хлеще, чем в самый первый раз. Чувство, будто до этого были какие-то смазанные репетиции и игры, а вот теперь Эйджиро теряет девственность по настоящему. За этой эйфорией он не сразу видит, как Бакуго вжимается плечами в постель, и, лишь оказавшись полностью внутри, Эйджиро замечает, как его голова запрокидывается назад. Это… нормально? Денки так все время делает. Эйджиро делает пробный толчок совсем мягко, второй чуть увереннее, стараясь быстрее восстановить контакт, который вернет их в удовольствие. Движение, второе, третье — Бакуго прижимается щекой к подушке, и Эйджиро видит, что его глаза крепко зажмурены, а сам он деревеннеет с каждой секундой все больше, все сильнее вжимаясь в постель, словно надеясь провалиться сквозь матрас. — Бакуго? Бакуго не здесь. Его тело вдруг охватывает редкая, крупная дрожь, и Эйджиро с ужасом слышит скрип стискиваемых зубов. — Эй… Паника обездвиживает. Что делать? Нужно все срочно прекратить? Наоборот довести ситуацию до… До чего, черт возьми?! Но двигаться точно нельзя, велик риск навредить. Боже, минуту назад все было слишком хорошо! Эйджиро растерянно проводит пальцами по скуле Бакуго, но тот не реагирует. Неужели все равно это так похоже? Так травмирующе? Его оцепенение пропитано густым, животным ужасом, и эмпатия Эйджиро резонирует с ним так сильно, что кожа по линиям жизни едва не отслаивается. Им нужно вернуться сюда, в эту комнату, где все только что было правильно. Обращение «Бакуго» не ложится на язык. Эйджиро со страхом перешагивает границы: — Кацуки, — он подсовывает ладонь под щеку Бакуго, заставляя повернуть голову к нему. — Кацуки, это я. Я здесь. Кацуки? Бакуго резко распахивает ресницы, и его руки, мгновение назад почти вплавленные в простынь, хватают Эйджиро за запястья. Секунда. Вторая. Невесомая улыбка на губах Эйджиро должна выглядеть понимающе, но уверенно, и спустя два удара сердца Бакуго может ее различить. Он все еще неподвижен, и мышцы его шеи кажутся твердыми, но он все-таки снова здесь. Кацуки выглядит так, будто его только что выдернули из-под воды, и он только вспоминает как дышать воздухом. — Давай, — Эйджиро скорее читает по губам, чем слышит это разрешение. Бакуго виснет на нем взглядом, и Эйджиро приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не дать липкому страху затопить тело. Медленно, осторожно. Хоть бы не откатиться, иначе конфуз будет вековой. Хотя Эйджиро и кажется, что такие эмоциональные перепады во время секса прямой путь к импотенции. Но пока организм держится, и Эйджиро продолжает короткие фрикции, стараясь вернуть их общий настрой. У них уходит с минуту, растянутую в вечность до состояния плавленного сахара, чтобы шагнуть дальше. И только почувствовав, как напряжение ушло из поясницы Кацуки, Эйджиро позволяет себе сделать позу более открытой и удобной. Прижать колени Кацуки к его плечам, вынудив снова покраснеть, и двигаться уже чуть отклонившись назад. Контакт удается поймать со второго толчка, и стон сквозь закушенную губу звучит драгоценнее любой награды. — Вот так, — задыхается Эйджиро, еще даже не разогнавшись, — вот так. Не нужно большой амплитуды, чтобы получалось классно. Ему самому до невозможного жарко и ярко, но реакция Кацуки превосходит все ожидания. Эйджиро есть с кем сравнить, и он готов спорить, что так у него еще не было. Потому что Кацуки в какой-то момент перестает грызть собственные губы и давиться голосом. Выдыхает с протяжным «бля», отвечает всем телом на каждое движение, вздрагивая словно перед оргазмом, мечется по простыни под Эйджиро, при этом не вырываясь. Его пальцы сминают постельное белье, задевают колени Эйджиро и кажется, будто в какой-то момент хлопковая ткань не выдержит и порвется. Он бесполезно и влажно скулит, когда член Эйджиро проскальзывает внутрь до упора, мотает головой, словно не в силах терпеть, но все равно не сводит колен и выгибается в спине, подставляясь под выкручивающее нервы удовольствие. Это выглядит и ощущается горячо, странно, невозможно, но главное в этом — Кацуки здесь. Не где-то там, не в аду своих воспоминаний, а здесь, с Эйджиро. От этого в голове влажно и гулко, и стоны врезаются на подкорку волшебной гравировкой по серебру. Мир больше не имеет цветов. Не имеет запаха. Не имеет прошлого и будущего, сужается до настоящего, бесконечного как целая Вселенная. Эйджиро разрывает изнутри от беспричинного, глупого, преждевременного счастья, от которого он не в силах избавиться. Все хорошо. Все это дерьмо осталось позади и сейчас, в моменте, все наконец-то так, как должно быть в постели. Тело вдруг легкое и глубоко под ребрами трещат китайские фейерверки восторга. Оргазм Кацуки Эйджиро строит сам, словно карточный домик. Из поцелуев, из прикосновений, забывая о себе и адаптируя темп под тот, что комфортен сейчас самому Кацуки. Чередуя удовольствие от ласк снаружи и прицельных фрикций внутри. Чутко реагируя на каждую новую ноту, добавляя по крупицам новых всполохов и поддерживая уже достигнутый уровень размашистыми движениями ладони по члену. Он смотрит, впитывает, отвечает и больше не существует. Эйджиро буквально не ощущает себя. Он бестелесный, сплошной сгусток энергии и счастья, все более и более солнечный, по мере того как в красных глазах Бакуго исчезает последняя искра разума. Его голос все громче и, наконец, звенит криком, разбиваясь о стены вдребезги, когда его сперма обжигает Эйджиро руку долгожданной вязкостью. Эйджиро толкается еще несколько раз, пока тело Кацуки содрогается в блаженной эйфории и неуклюже кончает следом, не успев отстраниться. Воздух режет нос и глотку изнутри, и Эйджиро ошалело садится на коленях, глотая его комьями. Кацуки дышит так же — рвано и дробно. Эйджиро помогает ему опустить ноги, гладит по щиколоткам, приникает губами к колену. У него все еще нет сил сказать хоть что-нибудь, и он до безумия счастлив, что все в конце концов получилось. Господи, Кацуки понравилось. За это можно отдать душу. Или две души. Но двух у Эйджиро нет, поэтому можно отдать одну свою. Дважды. Он глупо улыбается и поднимает на Кацуки взгляд: — Как ты? Он не успевает стереть со своего лица улыбку: Кацуки лежит, уткнув взгляд в потолок, и из уголков его глаз крупными каплями стекают слезы. Словно почувствовав внимание Эйджиро, он медленно закрывает лицо руками, и громкие рыдания заполняют едва ли сладкую тишину квартиры.