перегорели

сигарета даже не тлеет – догорает, как и проебанные жизни двух детдомовцев, что хотели найти счастье друг в друге. дышать совсем нетрудно, ну право слово, многолетняя практика истязаний собственных в порыве ненависти даёт о себе знать. олег повторяет – нетрудно. невозможно дышать вовсе. шальная, словно пуля свинцовая, мысль впивается в подкорку сознания и волков опять на пополам сгибается от кашля, прислоняя кулак ко рту. так повелось – олег всегда проклинал в этот момент все на белом, давно ставшим серым, грязным, свете. даже в детстве, когда особенно тяжело на ногах болеть было и он от беспомощности, как тогда из раза в раз твердила их воспитательница, кашлял, прикрывая шоколадные глаза. умирал, сгибаясь от кашля и проклинал всё и вся на чертовом этом вашем свете, пятна тьмы от которого для него проявились так рано. а разумовский в то время нёс ему с обеда ту-самую-булку, которую давали чуть ли не по праздникам(даже реже, казалось). олег и не отказывался – принимал заботу и искренне благодарил друга, давно уже ставшего ему чем-то более родным. сергея он и сейчас не проклинает. эта мысль в голове раздаётся пятикратным выстрелом в голове и чувством, будто сердце сейчас остановится. кажется. «не остановится», – думает волков отстранённо, отводя взгляд вправо. не остановится. не пока жив разумовский. олег привык. привык возвращаться в самое пекло вместо тех, кого ждут дома. не остановится. нечему. сердца его больше нет: отдал давно серёже без остатка, вырвав из груды других жизненно необходимых органов, глядя, как капли крови стекают по родным запястьям – будто и не надо было его никогда. отдал, а себе оставил лишь пропасть в груди, которая почему то никак не зарастает. отдал – знал, что разумовский выкинет его, когда захочет, и смирился. выкинул, да не он. выкинул уже повешенное сердце, которое никак не спасти. это олегу, кажется, все говорили – застрелил один раз, уже перезаряжен глок для второго, собачье доверие ни к чему не приводит – олег не глупый. он знает. знает все это. знает, как и разумовский, что придёт на помощь ещё раз, терпеливо выдерживая ужасные желтые-чужие глаза, если после «излечения» сергей захочет вновь вернуться к средневековым методам очищения города от чумы коррупции и беззакония. пожар. с сигареты прямо в кружку волковскую сыплется чёрный порошок – пепел. такой же сыпался из глаз птичьих, когда слов кроме «прости» для него не существовала, как и мира более – только комнатка подвальная с тяжелой железной дверью и матрас. он плакал. олег знал – он ненавидит плакать. плакал – горючими чёрными слезами, будто тушь потекла та, коей он в студенчестве глаза подкрашивал на вечеринки и праздники какие-то, на которых был и так невероятно редко. пепел с сигареты сыпется прям как в тот раз, когда у перрона они скурили всю пачку вместе с будущим и нежностями. ссоры начались осенью. ровно через два года после произошедшего в венеции. на разбитую кружку олег отреагировал спокойно, мол, не жалко, понимая, что это неслучайность и вину за это сергей не чувствует. сам тоже не чувствовал. ничегошеньки, кроме пустоты, что имитируя сердце, взрывалась. на разбитую бутылку алкоголя олег отреагировал спокойно, как и на вопросы после. в этот раз разумовский извинился вновь, выплёвывая волково имя и горькое «прости» с нескрываемой агрессией и виной одновременно. олег знает – серёжа срывать эмоции умеет. знает, что показал это специально. показал – чтобы спросить, собирая осколки в руки, замотанные в бинтах с проплешинами из царапин, кровоточащих артериальной алой кровью – порезался, когда собирал осколки кружки, – «зачем?» понятно, что «зачем» было. ответа не было. «я не знал, как это перетерпеть.» и олег выходит из кухни, забирая последний осколок, так похожий на тот, что прямиком из его потрескавшийся души. пить он не хотел. не знал, как это перетерпеть. не знал, как не кинуть стеклянную тару в следующий раз первым. «возможно, я не оправдал его надежд», – думает волков, убирая прядь с лица, что отстранённо выпала из копны волос. отворяет дверь и заходит прямиком на кухню, где, в попытках отойти от очередного кошмара, сидит разумовский. в руках с веснушками кружка, в кружке чай. стоя в дверном проходе олег рассматривает сидящую фигуру, которая наконец-то обращает свой взгляд на него. сергей улыбается кривой улыбкой, которая словно пропитана отчаянием, руки у него трясутся, голова по птичьи наклонена. олег проходит мимо него, забирая из пальцев кружку, делает глоток, обжигая себе полость рта и ведёт разумовского в спальню – сил слушать тот сон больше не было. даже подушка более не отдаёт спокойствием: дыхание не размерено, как обычно бывает перед сном, и олег, смиряясь с участью, поворачивается к разуму спиной. в сон клонит и очень-очень сильно. глаза слипаются и долго смотреть в стену не нужно. в последнюю минуту волков прокручивает в голове все подобные моменты, чужие желтые глаза и произошедшее на кухне. напоследок он вновь смиряется. возможно, мы сгорели, как та сигарета.