О воронах и виолончели, картинах и кошмарах

Ксавье наблюдает за Уэнсдей иногда (да постоянно). И в моменты, когда она, играя на балконе Офелии-холла, полностью погружается в музыку, кажется видит ее настоящей. Звуки виолончели то завораживают, то встряхивают. Отзываются чем-то в душе, как будто поднимают с осевшего на ее глубине ила непонятные чувства. Откуда в игре Уэнсдей столько живых эмоций, если сама она чувствовать не умеет? Разве, чтобы выразить эмоции в музыке не нужно их испытывать? Говорят, настоящим виртуозом легче стать тому, кто пережил достаточно потрясений, хорошей техники достаточно не будет. Или она сдерживает и прячет чувства, которые в музыке выплескиваются вырываются на свободу? Уэнсдей так идет обычная мрачная торжественность мелодий, но в огромном диапазоне выражаемых ее музыкой чувств можно различить невероятное, когда печаль и тоска сменяются тихой радостью и вкрадчивой нежностью. Ксавье, смотрит на нее снизу вверх, рисуя в четырехугольном (пятиугольном) дворе, не может разглядеть в подробностях, но представляет очень ясно. Когда Уэнсдей играет, у нее такое же как и обычно угрюмо-сосредоточенное выражение на лице. Пальцы левой руки гуляют по грифу виолончели, а смычок скользит по струнам. Плечи подрагивают в такт, и качаются кончики косичек. Сегодняшняя мелодия ощущается угрожающей и тревожной. Она предупреждает о том, что грядет что-то неотвратимое и неизбежное. Непредсказуемое как течение жизни. Но потом тональность меняется. "Ну и пусть грядет, встретим", - обещает мелодия с ноткой злорадного веселья. Под звуки музыки Ксавье проводит рукой над фреской на стене. Нарисованные вороны взмахивают крыльями, взлетая. Одна из птиц изгибает голову, оборачиваясь, ее взгляд кажется насмешливым.