О воронах и виолончели, картинах и кошмарах

Ранний вечер. В феврале темнеет быстро, улицы Джерико тускло освещает луна, редкие огни придорожных фонарей и фар встречных автомобилей, свет падающий из окон домов. Ксавье пришлось одолжить машину друга – неприметного вида старый Форд, чтобы добраться до города и довезти все, что может сегодня понадобиться. В багажник поместились небольшая стремянка и фонарь, в рюкзак – кисти, банки с красками и растворителем. Отдельно вещи для Уэнсдей, согласившейся поехать с ним. Лучший способ пригласить куда-нибудь на (не)свидание Уэнсдей Аддамс – сказать, что оно может обернуться неприятностями с полицией, а остальные подробности будут потом. Девушка, сидящая рядом на пассажирском месте, выглядит непривычно расслабленно, откинувшись на спинку сиденья смотрит в темноту за окном на изредка мелькающие проблески унылого городского пейзажа и остатки талого грязного снега на обочинах. Лицо ее сложно рассмотреть, еще сложнее прочитать его выражение, понять, что она чувствует и о чем думает. Но Ксавье, который следит за дорогой и периодически бросает на нее взгляды боковым зрением, почти интуитивно чувствует – разжечь ее любопытство удалось. Он даже не пытается подражать умению Уэнсдей держать лицо, шансов никаких. Без биохимических анализов ясно – в его крови зашкаливают показатели адреналина и эндорфинов. Он взбудоражен одновременно азартом предвкушения , тревожным напряжением – получится ли задуманное, радостным волнением из-за ее присутствия. Ксавье останавливает машину в квартале от городской ратуши. На главной улице кроме них ни одной живой души. Они забираются на крышу приземистой постройки, похожей на складское помещение, подходят по ней вплотную к стене соседнего более высокого здания. Снизу с улицы днем на эту стену должен открываться неплохой вид. Ксавье устанавливает фонарь, чтобы свет падал как нужно – прямо в центр покрытого штукатуркой импровизированного "полотна", начинает раскладывать и подготавливать свой художественный инвентарь. Уэнсдей, забрав приготовленные для нее плед, книгу (учебник криминалистики) и термос с кофе, усаживается на рюкзак рядом, следит за его движениями немигающим оценивающим взглядом. – Уже даже начала сомневаться, что от тебя можно ожидать чего-то подобного, явно выходящего за рамки законопослушности и общественного одобрения. Тебя не смущает, что это вандализм? Ксавье еле заметно улыбается. Во-первых, ее слова похожи на завуалированное одобрение. Во-вторых, ему нравится эта тема – одна из тех, на которые он мог бы говорить и говорить бесконечно. – Я думаю, искусство не ограничено стенами художественных студий, музеев и частных галерей. Стрит-арт для тех, кому есть что сказать, что донести до других. До множества людей сразу и без ограничений. Например, Бэнкси. Его работы – уличное творчество, но никто не сомневается в их художественной ценности. И, кроме того, они остросоциальны. Изображения на бетонной стене, разделяющей Израиль и Палестину, с явным антивоенным посылом: подростки, катающиеся на цепочной карусели – смотровой вышке, силуэт сгорбленного человека, схватившегося за голову – аллюзия на персонажа древнегреческих мифов Ниобу, дети которой были убиты, а сама она от горя обратилась в камень. Уэнсдей слегка поджимает губы, выражая скепсис. – Стрит-арты Бэнкси изменили хоть что-нибудь? Реальная польза от них есть? – Не знаю, кто-то прошел мимо, кто-то задумался. – Может быть, но это нельзя назвать впечатляющим результатом. Так ты бегаешь по вечерам, потому что тренируешься от полиции убегать? – Я вообще никогда и ничего не собирался рисовать на улицах без разрешения владельцев здания или территории. Всегда можно найти место, где работа будет идеально вписываться в городское пространство, никому не мешая и не раздражая мимопроходящих. Сегодня исключение. Никто не позволил бы мне изобразить именно то, что я хочу. Но меня навязчиво преследует эта идея. И воплотить ее в жизнь кажется правильным. Твой рассказ о событиях прошлого из видения и все случившееся недавно в Неверморе заставили задуматься об этом. Ксавье подходит ближе к стене и берется за кисти, приступая к делу. Чтобы сэкономить время, ему пришлось приехать сюда заранее еще в прошлые выходные. Тогда он успел не только выбрать место для будущего арта, но и подготовить стену: загрунтовать, нанести светлый фон. И разметить эскиз, еле заметными линиями обозначив основные элементы рисунка. Предварительный вариант его тоже уже был продуман и прорисован в альбоме. На сегодняшнюю ночь оставлена самая важная часть работы. Ксавье последовательно распределяет цвета, смешивает и наносит краски. Когда все части изображения полностью закрашены, не отрывая руки, выделяет контуры, плавные аккуратные движения выверены и давно отточены. Все это занимает достаточно много времени. Успокаивает, что Уэнсдей ждет, не проявляя нетерпения, раздражения или усталости, выразить которые она бы никогда не постеснялась. Значит ей, скорее всего, на самом деле комфортно. В Джерико даже в конце февраля ночи достаточно теплые и маловетреные, обходятся без нелюбимого Уэнсдей снега и без любимого ей же дождя. Но Ксавье чувствует, как руки уже слегка начинают замерзать, и оглядывается на девушку все чаще. И сам тоже то и дело чувствует ее внимательный взгляд буквально спиной. Она сидит на рюкзаке в пятне света, отбрасываемого фонарем, закутанная в тонкий пуховик и плед. Наблюдает за его работой, но совершенно не собирается демонстрировать это открыто, поэтому делает вид, что читает, медленно листая страницы книги, дополнительно подсвеченные фонариком телефона. Или преувеличенно бдительно смотрит вниз на дорогу, не заинтересовался ли ими некстати кто-нибудь из случайных ночных прохожих. Но ночью в маленьком провинциальном городке, как на кладбище, тихо и спокойно. Наконец Ксавье откладывает кисти и отходит на несколько метров, чтобы оценить окончательный результат своих трудов. Уэнсдей присоединяется к нему и тоже рассматривает фреску. На ней толпа, узнаваемая для каждого жителя Джерико, где память об отцах-основателях города давно легла в основу процветающего бизнеса – пилигримы в черных с желтыми пряжками костюмах и высоких шляпах, поселенки в длинных платьях, белых передниках и капорах. Словно явившиеся со страниц исторических романов, что повествуют о стойкости христиан-пуритан, заселивших дикие земли Америки, покоривших новый неизведанный мир. Или с иллюстраций о безмятежной и праведной сельской жизни многовековой давности. Вот только на контрасте с антуражной книжной пасторалью лица перекошены злобой, в руках факелы и вилы, в позах и жестах читается угроза. Одни окружают и заталкивают растерянную девочку внутрь ветхого сарая, где подобные ей изгои, возможно из числа ее же родных, уже прикованы кандалами к полу. Другие поджигают разложенные вокруг охапки соломы. Во всех деталях прорисованы стены, моментально охваченные огнем, яркое пламя, взметнувшееся вверх до самой крыши, клубы черного дыма. Это не та картина, которую хочется попробовать оживить, Ксавье и без того слишком ясно представляет, как все было на самом деле. Как разливалось в воздухе возбуждение толпы – давящее, торжествующее, кружащее голову – опьянение ненавистью, властью, силой, безнаказанностью. Как смешивались крики ужаса и боли, треск ломающихся горящих деревянных балок, улюлюканье, злорадные выкрики, желающие "чудовищам и отродьям дьявола вечно гореть в пламени преисподней". Как ощущался кожей обжигающий жар близкого огня, густой дым застилал глаза и заполнял легкие, не давая дышать. Каким едким был запах пожарища и горящей плоти. – Что ты хотел показать понятно. Но с подписью, по-моему, будет выглядеть эффектнее. Придумал как подписать? – негромкий голос девушки разгоняет видения, нарисованные разгулявшимся воображением, возвращает к реальности. – Идеи есть, но, может быть, попробуешь ты? У тебя получится лучше. Он давно заметил, что почерк у нее идеальный, выдает долгие занятия каллиграфией, так что никакие трафареты не нужны. Уэнсдей выглядит задумчивой, хотя ее разум, кажется, всегда и везде без малейших усилий способен генерировать привычно меткие и хлесткие фразы. Потом решительно подхватывает кисть, банку черной краски, забирается на стремянку и выводит над изображением: "Тому, кто сражается с чудовищами, следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем". – Это Ницше, – сообщает она именно тем тоном и оттенком голоса с налетом высокомерного менторства, которым обращается к несчастным, позволившим себе усомниться в ее незаурядных способностях. Ксавье смотрит на нее и кивает. Может быть, эту фреску ждет судьба предыдущей. Во все времена ненависть обезумевшей толпы слепа и глуха к аргументам, к реальности. Охота на ведьм – способ выплеснуть эту ненависть, да еще и почувствовать себя вершителями справедливости. Стоит только найти повод объявить ближнего своего чудовищем, а себя борцами со злом. Стоит только найти удобный объект для травли. Кажется, даже в наше время "всеобщей терпимости, гуманности и просвещения", если бы вдруг одобряемой обществом формой выражения ненависти снова стали костры на площадях, а не просто обливание помоями в соцсетях и стычки в темных переулках, энтузиазм некоторых человекоподобных существ не знал бы границ. Ненависть объединяет их, помогает найти опору и смысл существования, оправдать собственную никчемность, да и просто поразвлечься. Вид чужой крови, на крайний случай слез, бодрит, дарит обманчивое чувство собственной значимости и всесильности. А может и нет. Кажется, последние события несколько поколебали неустойчивый баланс в отношениях нормисов и изгоев. И в лучшую сторону. На смену агрессии, прорывающейся из-под фальшивых улыбок и заверений в пресловутом сотрудничестве и взаимопонимании, пришло отрезвление. Если так – надежда есть. Вокруг уже очень темно, трудно различить даже контуры соседних домов, их стен и покатых крыш. Тонкий диск луны на небе виден слабо. Единственный и то не слишком яркий свет от фонаря, в нем тянутся и расплываются тени. Непривычно тихо, только изредка доносится неясный шум издалека со стороны шоссейной дороги. И мерзнут пальцы рук, спрятать бы их в карманы, но не хочется сильнее заляпать одежду липкой вьедающейся краской. Обстановка мало напоминает комфортную. И при этом необъяснимо хорошо и спокойно. Ксавье укладывает в рюкзак кисти и краски, Уэнсдей снова рассматривает арт, уголки ее губ практически неуловимо подрагивают. – Я сейчас вспомнила один свой рисунок для школьного стенда. В младшей школе еще. Мама потом рассказывала, как учительница приглашала ее на беседу, чтобы выразить восхищение, не иначе. Я нарисовала смерть моей двоюродной прапрапрабабушки Агнесс Наттэ, в девичестве Аддамс. Говорили, что она ведьма, танцевала голой на городской площади и обольстила священника. Или, может, настоящая причина всеобщего негодования заключалась в том, что Агнесс расхаживала со слишком важным видом по округе, любила давать разумные советы и лечить людей. Ее сожгли на костре в 1733 году. В качестве сюрприза для собравшихся в подоле ее нижних юбок было предусмотрительно зашито восемьдесят фунтов пороха и сорок фунтов кровельных гвоздей. Костер получился очень впечатляющим, согрел сразу полгорода. Зарево видели и в соседних городах. Поэтому, возможно, традиция коротать вечера, сооружая и поджигая костры, и тащить на них изгоев с тех пор пошла на убыль. Ксавье не удается сдержать фыркающий смех, хотя история, по правде говоря, жутковата. Ничего неожиданного. Уэнсдей Аддамс достойна поколений своих предков. Так же невероятна. Она оттирает руки от краски и не отшатывается от его осторожной помощи. Ее руки холодные, но от прикосновений к ним с головой накрывает волной тепла. Уэнсдей сдувает со лба пряди растрепавшейся челки, поднимает на него широко распахнутые глаза. Их выражение придает ей вид непривычной растерянности и ожидания. Что-то в ее лице изменилось, как будто треснувшее защитное стекло открыло уязвимость. Темнота глаз девушки контрастирует даже с окружающей ночной темнотой, действует гипнотически, затягивая в свою глубину так, что ощущение реальности становится смутным. Самый черный цвет из всех возможных, цвет максимально поглощающий свет. Как черная дыра или бездна. Хотя Ксавье ничего не имеет против перспективы пропасть в ней хоть на всю ночь, хоть конца времен. "А если долго вглядываться в бездну, то и бездна вглядится в тебя", – вспоминается ему продолжение фразы Ницше, украшающей с легкой руки Уэнсдей теперь фреску.