О воронах и виолончели, картинах и кошмарах

Стрелки домашнего хронометра на письменном столе показывали ровно семь ноль-ноль, время писательского часа закончилось. Уэнсдей отодвинула стул и встала, отворачиваясь от печатной машинки, в которую был заправлен по-прежнему раздражающе чистый белый лист. Уже несколько дней новую главу романа не удавалось даже начать. В голове окончательно и вольготно обосновалась абсолютная беспросветная пустота. Ни следующей сцены, ни арки, ни общего сюжета. Хуже того, не удавалось вымучить ни одного качественно написанного абзаца размышлений или описаний. Чтение любимых биографий серийных убийц, игра на виолончели, пытки Пагсли, прогулки по семейному кладбищу не помогали. Идей, как найти вдохновение, больше не было. Это начинало беспокоить, даже тревожить. В попытке переключиться Уэнсдей выложила на стол хранящийся в дальнем ящике телефон. За время каникул она привыкла к этому разрушающему душу устройству или сочла приемлемым иногда им пользоваться. В конце концов, Аддамсам ли беспокоиться о сохранности бессмертной души, так и до решения уйти в монастырь додуматься недолго. Какие-нибудь новости от сталкера, зацепки для следующего расследования были бы кстати, но если не везло, то не везло глобально. Тот теперь хранил интригующее молчание. Взгляд зацепился за еще одну историю беседы — с Ксавье. Много его сообщений в самом начале так и остались проигнорированными. Уэнсдей вообще изначально, обдумав ситуацию, не собиралась отвечать. Зачем давать повод думать, что заинтересована в пустом общении, дружбе и бессмысленных подростковых ролевых играх, на которые толкают буйство гормонов и незрелость мозга? Но потом сама же поддалась порыву и позвонила. Наверное, ее подтолкнуло любопытство. В тот день прикосновение к сомнительному подарку принесло ей незапланированное видение. Она увидела Ксавье сидящим перед мольбертом в домашней, по-видимому, мастерской. И портрет. Еще один из ее портретов. Уэнсдей вообще ставило в тупик то, какой он ее видел и рисовал. Да, у изображения было похожее лицо, и даже выражение лица такое же бесстрастное, похожий нечитаемый взгляд. Но в девушке с портрета совершенно не ощущался внутренний покой. И она была какой угодно, но не бесчувственной. Маска внешнего спокойствия и равнодушия определенно скрывала слишком многое. И это было абсолютно невозможным. Уэнсдей считала себя до мозга костей расчетливой, хладнокровной, рациональной, опасной, обладающей изворотливым умом, действующей и принимающей решения согласно четким алгоритмам и планам. А не этим спящим вулканом, в каменной глубине которого расплавленной лавой бродит что-то странное, малопонятное, отвратительно драматичное и инстинктивно настораживающее даже ее саму. Она позвонила. Но вопрос о портрете так и не задала. Разумеется не потому что испугалась. Просто эти чужие чувства, которые не хотелось задеть, заставляли ее ощущать себя как будто посреди минного поля. Да, задевать чувства Ксавье было теперь нежелательным. Она бы не постеснялась, если бы действительно потребовалось. Но не беспричинно, это слишком даже для нее. С тех пор она иногда отвечала на сообщения. И могла не сомневаться, что не будет неверно понята, если сама начнет разговор. Уэнсдей: Здравствуй. У меня к тебе вопрос. Что ты делаешь, когда нет вдохновения? Ответ приходит почти сразу. Ксавье: Привет! Слушаю музыку, читаю, смотрю фильмы, выбираюсь куда-нибудь из дома, пытаюсь сменить обстановку. Еще меня вдохновляют люди. Когда смотришь на кого-то, или разговариваешь с ним, или вспоминаешь, а руки сами тянутся к карандашу и скетчбуку. Пока не нарисую, не могу успокоиться и остановиться. Уэнсдей: Все пункты кроме последнего испробованы — бесполезно. А люди могут вдохновлять только на убийства, в крайнем случае, на пытки и телесные повреждения. Хотя, если подумать, еще на поджоги, кражи, порчу имущества. И в целом на нарушения законов федерации и штатов. Что конечно неплохо, но сейчас в мои планы не входит. Я всего лишь хочу написать роман. Ксавье: О чем ты пишешь? Расскажи, мне интересно. Уэнсдей: Это детективная история. Она начинается с того, что гангстеры похищают мою героиню Вайпер, чтобы потребовать выкуп у ее отца. Ксавье: Что-то мне подсказывает, что они через неделю еще и приплатить ее отцу готовы будут, чтобы забрал дочь поскорее. Уэнсдей: Им уже ничего не поможет (в ее мыслях этот комментарий звучит со зловещей интонацией), Вайпер совершенно не прочь воспользоваться гостеприимством, то есть подвернувшейся возможностью проникнуть в тайное убежище преступной группировки, выведать все секреты, найти компромат. Ксавье: А как она собирается сбежать? Уэнсдей: Для нее это никогда не было проблемой. Кроме того Вайпер знакомится с сыном главаря, а он… просто живое воплощение наивности, доверчивости и патриархальных замашек, спешит ее защитить и спасти. Ксавье: Наивный гангстер-рыцарь — это что-то новенькое, необычный типаж. Уэнсдей: Наверное, в душе он художник (это сарказм). Ксавье: Тогда да, сам виноват, думаю, в итоге спасать придется его же. Уэнсдей: Не сомневайся. Она рассказывает продолжение истории, постепенно придумывая все новые сюжетные ходы и повороты, линии событий выстраиваются сами собой. «Зачем я продолжаю терять время? Я же должна еще все это написать», — спохватывается, только когда проходит не меньше часа. И прощается. Ксавье посылает улыбающийся смайлик. Уэнсдей закатывает глаза. Вспомогательные невербальные конструкции — для тех, чей мозг необратимо отравлен клиповым мышлением, а словарный запас меньше чем у вещи, хотя, конечно, Вещь совершенно не заслуживает упоминания в этом контексте. Он-то хотя бы очень красноречиво изъясняется жестами. Уэнсдей щелкает клавишами печатной машинки еще два часа и полностью дописывает главу. Бережно складывает стопку свежеотпечатанных листов в папку, убирает в стол. За окном давно стоит непроглядная темнота, комфортная и ласкающая взгляд. Уэнсдей поочередно гасит настенные светильники, устраивается на кровати, привычно скрестив руки на груди, закрывает глаза. Сон приходит не сразу. Вместо него объявляются незваные гости, способные проникнуть через любую запертую дверь — неприятные воспоминания — ее нелюбимая разновидность кошмаров. Совсем недавно ее картина мира пусть не рассыпалась, но пошатнулась. Эта картина раньше уверяла, что она видит людей насквозь, всегда абсолютно и безоговорочно права, не доверяет тем, кому доверять не стоит и не поворачивается к ним спиной, рискуя получить удар. Действительность, в которой она поддалась примитивным манипуляциям, а число ошибок превысило все критические пределы, оказалась несколько обескураживающей. Уэнсдей была готова и считала закономерным нести ответственность за свои поступки, принимать их последствия. Но, вопреки логике и здравому смыслу, все равно нашлись люди, которым она нужна со всеми ошибками, такая как есть. Воспоминания возвращаются к сегодняшней переписке с Ксавье. И увиденному в видении портрету. Все-таки нейронные связи в голове излишне романтичного художника неисповедимы. Вдохновляться людьми — какая наивная, сентиментальная и слащавая чушь! Только почему-то желанию улыбнуться невозможно сопротивляться, Уэнсдей сдается и улыбается. В конце концов, никто об этом никогда не узнает, тайна ее нелогичной и недопустимой реакции останется скрыта темнотой сегодняшней ночи.