О воронах и виолончели, картинах и кошмарах

Ночную тишину и никем не нарушаемое одиночество Уэнсдей не задумываясь назвала бы максимально комфортной обстановкой. По крайней мере, раньше она была в этом уверена. Кроме того, она давно привыкла при необходимости переносить условия самого разнообразного спектра невыносимости и экстремальности, оттачивая навыки выживания на джунглях, пустынях, горных перевалах и лесных дебрях. И даже разделяя комнату школьного общежития с известной любительницей розового, блестящего, мягких игрушек, сплетен и попсы – этот опыт был самым впечатляющим. Странно, конечно, сравнивать с просторной, обставленной соответственно ее вкусам и пожеланиям квартирой на двадцатом этаже высотки посреди Манхэттена. С балкона отрывается вид на нестройные ряды башен небоскребов – в хаотичном сочетании архитектурных форм своя необъяснимая гармоничность. В темноте очертания домов слегка смутны, но ряды окон светятся, напоминая ячейки в сотах. На дорогах внизу движение не замедляется ни на секунду, цепочки автомобильных огней циркулируют по магистралям, как кровь по лабиринтам сосудов. И шум города не стихает даже ночью. Нью-Йорк – город который никогда не спит. Так какого же черта очередную ночь она не спит вместе с ним? Впору записываться на прием к психоаналитикам крайне сомнительной компетентности и пить таблетки или отвары Мортиши. Что совершенно исключено. Даже прохладный ветер, свободно проникающий через открытое окно, не выдувает из головы ненужные воспоминания, нерациональные мысли. Воздух кажется сдавленным, непригодным чтобы насытить кровь кислородом. Оказывается Уэнсдей успела отвыкнуть от одиночества. В годы учебы в Неверморе она вообще редко оставалась в наедине сама с собой. Школа-интернат и общежитие кого угодно способны довести до стремительного прогресса в социализации. Она умела защищать личное пространство, выстраивать вокруг сплошные неприступные стены, отгораживающие от окружающего мира, скрывающие ее эмоции и чувства. Чувствовать опасно, чувствовать – значит быть уязвимой. Демонстрировать чувства – демонстрировать эту уязвимость. Позволять себе подобное недопустимо. "Ад – это другие люди", – Сартр знал, о чем говорил. Ей чаще всего хватало одного предупреждающего взгляда, способного предотвратить нежелательное чужое вторжение. А в Неверморе эти другие люди вознамерились прочно обосноваться в ее жизни. Некоторые из них вели себя, словно никаких стен и не было, как будто не видели и не чувствовали их или предпочитали не замечать. Некоторые бились в них с непостижимым упорством, и стены рассыпались. Рано или поздно. В терпеливости Ксавье преуспел. Уэнсдей не могла не признать, с его стороны было бы наиболее разумно сразу послать ее подальше и обходить стороной на максимальном расстоянии. Даже если историю с ложными обвинениями не брать в расчет. Но, если его и посещало подобное благое намерение, то не задерживалось дольше недели. То, как Ксавье относился к ней, как реагировал, как смотрел, иногда раздражало, дезориентировало и ставило в тупик. Иногда подкупало, вызывая интерес и желание понять, льстило самолюбию. Постепенно она поняла, что рядом с ним комфортно. Слишком много у них было общего: происхождение, окружение, особенности дара, одержимая увлеченность творчеством. Слишком многое (пусть и не все) он с легкостью готов был в ней принимать. Всегда был на ее стороне, но при этом умудрялся демонстрировать миру странный феномен: можно доносить свое очень ценное критическое мнение до Уэнсдей Аддамс и оставаться в живых и даже в относительной целостности и сохранности. Это оказалось предпочтительнее напускных, скрывающих равнодушие улыбок и лицемерного одобрения чего угодно, любых поступков и слов. Хотя и улыбок, и восхищённых взглядов, и ненавязчивых жестов патриархальной заботы от Ксавье было более чем достаточно. И подростковый гормональный шторм который, к изумлению Уэнсдей, не обошел стороной и ее, направил к нему, как на берег выбросил. Однажды он поцеловал ее и это воспринималось самым естественным на свете развитием событий. В смутном мареве, застившем в тот момент разум, мигом растворились все рациональные мысли, и тепло от прикосновений растеклось под ребрами. О публичной демонстрации отношений и речи быть не могло, но ни для кого не оставалось секретом, что они очень сблизились. Сблизились во всех смыслах и значительно сильнее, чем предполагали пределы разумного, Уэнсдей была вынуждена это признать. Вместе проводили время, гуляя по окрестностям Невермора, подолгу разговаривая, готовились к занятиям, смотрели фильмы на ноутбуке Ксавье, иногда просто сидели рядом в комнате общежития, в художественной мастерской или в библиотеке и занимались при этом каждый своими делами. Уэнсдей позволила ему узнать о себе даже то, что рассказывать совершенно не собиралась, умудрилась поделиться воспоминаниями и мыслями, в которые вообще не готова была открывать. Ксавье своей мягкой заинтересованностью и умением слушать вытягивал из нее истории о детстве, семье, увлечениях. Как она спроектировала свою первую гильотину и испытала ее, обезглавив коллекцию кукол, как дядя Фестер учил ее готовить взрывчатые смеси, как на пятилетие ей подарили Нерона, ставшего ее любимцем и другом. О предыдущих семи школах, где она надеется, ее вспоминают исключительно содрогаясь и поминая Сатану со всеми приспешниками всуе. Научиться чему-либо в этих цитаделях образовательной профанации, где толпы малодееспособных подростков изолированы от общества под присмотром озлобленных неудачников – практически оксюморон. Но она научилась, отточила до совершенства очень важный навык – перевоплощение в неприступный остров, окруженный глубоким рвом с акулами, потому что слабые и мягкие не выживают. И о первых видениях, которые она тщательно скрывала, потому что не хотела ничего менять в удобной привычной жизни. Хотя, может быть, еще потому что не собиралась оставлять брата в школе для нормисов в одиночестве, его навыки выживания оставляли желать лучшего. Вместе экспериментировали, открывая все новые стороны физической близости, погружались в мир чувственных переживаний и ощущений. Сначала неловко и неумело, постепенно раскрепощаясь, привыкая друг к другу. Прикосновения Ксавье неожиданно не вызывали отторжения, они казались приятными, чуть ли не необходимыми. Уэнсдей сама себя не узнавала, теряя сдержанность и самоконтроль, забываясь под ласками. В близости она как будто отпускала себя, теряя границы. И хищные растения теплицы, одурманивающие тяжелым удушливым запахом, и потертые фолианты на высоких полках в библиотеке Беладонны, и каменные статуи, стерегущие ночные темные коридоры, и картины на стенах мастерской тому свидетели, хорошо что поделиться ни с кем никогда не смогут. Все это тревожило. Лишь четко распланированный распорядок и неизменные правила и рамки поведения помогали как-то контролировать происходящее. Она не сомневалась, когда-нибудь гормоны улягутся, все станет по-прежнему, ее жизнь вернется в выбранное изначально русло. Уэнсдей Аддамс не поступается своими принципами, своими планами, амбициями, своими выверенными логикой и рациональностью решениями, тем что составляет ее личность. Любовь – реакция химических веществ, дурманящих рассудок, но, по счастью, обратимая и недолговечная. Отношения – социальный конструкт, отнимающий свободу. И Ксавье она предупредила сразу – это все не для нее. Необходимо было остановиться. Резко обрубить все связи, ставшие слишком прочными. Похоронить в самом далеком и заброшенном склепе памяти, в который не придется больше заглядывать. Пока все не зашло слишком далеко. Пока она не обнаружила, что живет не свою жизнь и превращается в копию матери. Публичные нежности и признания в любви, высокопарные речи, внушающие отвращение проявления слабости – эмоции, дети и быт... ее любовь к пыткам не простиралась так далеко. Лучше уж быть заживо обглоданной могильными червями. Уэнсдей осознавала, что она не та, кто нужен Ксавье: слишком нетерпимая, резкая, эгоистичная, всегда ставит свои интересы на первое место и терпеть не может романтику. Он все равно разочаровался бы в ней когда-нибудь и лучше раньше, чем позже. Осознавала и что Ксавье может воспринять ее решение нерационально, не понять, перенести тяжело, но все проходит, и это неизбежно пройдет. А о себе она не видела повода беспокоиться. У нее не бывает чувств, не бывает слез, ей не может быть больно. Неправильное чувство тревоги при взгляде на экран телефона подаренного ей несколько лет назад. Уэнсдей тогда позвонила первой. А сейчас нет, не может. Она понятия не имеет, что сказать, если Ксавье вообще будет ее слушать, лимит его терпения и готовности прощать что угодно казался беспредельным, но, кажется, ей удалось нащупать ту самую последнюю черту. Она была убеждена, что делает все правильно, поступает рационально. Откуда же взялись сомнения и угнетающее недовольство собой? Накануне выпускного Ксавье заговорил об общих планах на будущее. И разговор, который Уэнсдей долго откладывала с абсолютно несвойственной ей нерешительностью, как какая-то бесхарактерная и безвольная тряпичная кукла, закономерно случился. Слова никто не выбирал и они летели в лицо как камни. Она всегда была меткой, но в этом случае хотела бы научиться промахиваться. Отчеканила напоследок по пунктам привычный манифест, что никогда не влюбится, не заведет семью и не станет домохозяйкой, что он ее ограничивает и окончательно утомил навязчивостью, а их планы на жизнь никогда не совпадут. Ушла, не слушая уговоры остановиться. Не смотря в глаза, выражение которых напоминало то, хорошо запомнившееся по первому году учебы в Неверморе, когда она легко разбрасывалась незаслуженными обвинениями. Уехала на следующий же день. Никого не предупредив и попрощавшись только с Энид. Хотела бы не оглядываться, но когда семейный катафалк медленно набирал скорость на прилегающей к академии дороге, почти в последний момент обернулась. Задержала взгляд на высоких башнях учебного корпуса, покатых крышах с балюстрадами, каменной кладке стен и темных окнах общежития. Черные витые решетки ворот украшенные черными же коваными воронами закрылись за ней окончательно и бесповоротно. И часть ее жизни осталась за ними в прошлом. Телефон был отключен заранее. Правда, когда она включила его через неделю, пропущенных звонков от Ксавье не было. Это стало неожиданностью. Раньше он всегда делал шаги навстречу, что бы не происходило. Но не в этот раз. Продолжение в следующей части