О воронах и виолончели, картинах и кошмарах

Через месяц, обосновавшись в Нью-Йорке, Уэнсдей организовала методичный и массовый штурм крупных и средних издательств прямо по алфавитному списку публичной базы данных. В одном не самом последнем ее рукопись приняли. И если несколько некомпетентных редакторов случайно обзавелись легкой манией преследования, то это пошло им только на пользу, для лучшего погружения в тематику крайм-стори. Мир издательского бизнеса оказался не настолько безнадежен, как выглядел на первый взгляд, в нем еще способны оценить перспективы мрачных подростковых детективов без по розовых соплей и наивного сентиментального идиотизма. Для них нашлась своя ниша и свои ценители. Как ни прискорбно, у дебютного романа ранее неизвестной девятнадцатилетней писательницы шансы сразу стать бестселлером невысоки, но первый шаг был сделан, подготовка к публикации начата. И Уэнсдей круглосуточно работала, воплощая в реальность свои амбициозные планы. Одиночество, свободное время, которое никто не мешает использовать целесообразно, личное пространство, на которое никто не посягает, не радуют как ожидалось. Точнее радуют некоторое время, а потом ощущаются неправильно, дисгармонично, как мелодия наполненная фальшивыми нотами. Бывшие одноклассники не торопятся ее беспокоить, разошлись по варьирующим маршрутам собственных жизней. Взрослая жизнь манит мнимой независимостью, но загоняет в сети ограничений и обязательств. У всех свои интересы и достижения, свои проблемы, которыми теперь не очень принято делиться, Уэнсдей же это особенно не пристало. Раньше тоже делиться не приходилось, издержки жизни в общежитии – все всё обо всех знали и под девизом "друзьям не надо просить" пытались заботиться и поддерживать как могли. Это сбивало с толку, шло вразрез с ожиданиями, но с другой стороны было удобно, возможно, немного приятно, не хотелось возражать. Внезапное исчезновение Уэнсдей вряд ли было воспринято хорошо, но никого сильно не удивило, к особенностям ее характера давно привыкли, принимали как само собой разумеющееся. Она так до сих пор не научилась ничего просить и не считает нужным. А прощения уж особенно. Самодостаточность – ее сильная сторона. Ей никогда не были по-настоящему необходимы другие люди. С ними исчезли из ее жизни такие раздражающие факторы, как чужие эмоции. Нет необходимости терпеть их, расшифровывать, пытаясь понять. Предугадывать непредсказуемые реакции, ограничивать себя, чтобы не задеть болевые точки, не ранить невзначай тонкую душевную организацию. Никто не донимает заботливостью, разговорами и вниманием. Все прекрасно, но долгожданного спокойствия она не ощущает. Иногда среди окружающего ее в Неверморе мельтешения людей, информационного и звукового шума Уэнсдей мучительно хотелось остаться в тишине. Чтобы ничто не отвлекало, не мешало разобраться в происходящем вокруг, в ее жизни, разложить по порядку, систематизировать, упорядочить мысли, связывая их в логические цепочки. Теперь она может это сделать беспрепятственно. Но результаты не те, что она ожидала и хотела бы получить. Свободное время, казалось бы, есть чем заполнить. Работа всегда на первом месте, новый роман – продолжение серии о расследованиях Вайпер. Дать кому-нибудь хоть малейший повод заподозрить себя в дилетантстве не позволяет самолюбие. Поэтому она ежедневно листает литературу по судебной психиатрии, криминалистике, юриспруденции. Собирает и изучает информацию необходимую для детального описания сеттинга и профессиональной криминальной специфики. Удобно, что в архивах полицейского департамента впечатляющий выбор материалов реальных уголовных дел, доступ к которым Уэнсдей, разумеется, выбила. И пишет, часами не отрываясь от печатной машинки. Пока суставы пальцев не начинают затекать, а строчки набранного текста расплываться перед уставшими глазами. Но ее выдержка сталкивается с одной серьезной проблемой. Такое происходит впервые – история застопоривается, вымучивается медленно и с трудом. Мотивы и рассуждения собственных героев вызывают отторжение. Сюжет заходит в тупик, все не то. Стопки черновиков ворохом летят в мусорную корзину. Чем упорнее Уэнсдей перебарывает себя, тем сильнее чувствует, что завязла в болоте рутины и однообразия. Это заставляет испытывать тошнотворное раздражение на весь излишне белый свет. Она всегда умела контролировать свои эмоции, сдерживать, заставлять слушаться. И тогда для них находился другой путь. Смирившись с тем, что ни спать, ни работать она сейчас не сможет, Уэнсдей выбирает самый простой способ отвлечься. Выходит на балкон, с усилием втискивая в дверной проем еще и футляр с виолончелью. Подходящие условия для ночной концертной программы в формате опен-эйр нетрудно создать себе где угодно. Усаживается на стул прямо в центре падающего через окно пятна света, прижимает к себе виолончель, застывает, сосредоточенно вглядываясь не в нотную тетрадь, а куда-то прямо перед собой или же внутрь себя. Ведет смычком уверенными, хорошо заученными движениями. Руки как будто двигаются сами по себе, независимо от тела. И струны послушно откликаются глубокими протяжными звуками. Звуки заполняют все пространство вокруг, переплетаются, складываются в сложную мелодию – темную, глубокую, заполненную мыслями, образами и чувствами. Сначала медитативно-плавную, даже мягкую, тягучую. Но темп все нарастает, тональность меняется. Звуки становятся надрывными, резкими, кричащими, мелодия – все громче и пронзительней, тяжелей. Уэнсдей не нужны сверхъестественные способности для того, чтобы оживить свою музыку. В ней последовательно и зеркально отражаются все события, произошедшие в Неверморе, в деталях и подробностях, не имеющих значения, но упорно задерживающихся в памяти: Сорвавшаяся с крыши каменная горгулья, встреча в лазарете и язвительная отповедь на тему патриархальных замашек. Дождь, дорога через лес под одним зонтом, повисшая в воздухе неловкость, которую она быстро обратила против Ксавье, заподозрив его в убийствах. Расследование, уловка с приглашением на Вороний бал и сияющая радостная улыбка в ответ. Черно-белый портрет с виолончелью, слова Ксавье, признающегося, что когда она играет, он видит ее настоящей. Обыск, арест, камера в полицейском участке, Ксавье за решеткой и в цепях, едкая горечь его разочарования полностью разделяемая ей самой. Сражение в школьном дворе, угрожающая ухмылка недомертвого пилигрима, летящая стрела, которую она останавливает, инстинктивно закрывая Ксавье собой. Телефонный звонок на Рождество, вечера в мастерской, совместные просмотры фильмов на узкой кровати перед ноутбуком, вылазки в Джерико, прогулки по кладбищу и первый поцелуй. Множество других поцелуев долгих и жадных в темноте безлюдных коридоров и комнат, проведенные вместе ночи – сумасшедшие и бессонные. Вечеринки Беладонны, залы библиотеки полные слегка и неслегка нетрезвых подростков. Смех, разговоры, в которые она незаметно втягивалась. Парадоксальное чувство общности, сопричастности. Парадоксальное чувство привязанности, доверия. Наверное, все понять можно было раньше. Еще когда вдруг его глупые насмешливые комментарии и преувеличенная заботливость перестали раздражать. Когда его одержимому стремлению к постоянным прикосновениям впервые захотелось уступить хотя бы наедине. Слишком поздно пришедшее осознание, отрицание, неприятие, ссора, отъезд. Молчащий телефон. И что-то за гранью логики, происходящее с ней. Вероятно, проблемы с ментальным здоровьем, в семье Аддамсов такие случаи встречались и приветствовались. Но сумасшествие раньше представлялось Уэнсдей более увлекательным состоянием. Ее мелодия переполнена изматывающей тревогой, сожалением. Чувствами, которые ей непонятны, которые мутной пеленой смазывают четкую картину монохромного мира. Которые впиваются в рациональный разум как пираньи, постепенно разъедают как кислота, перемалывают как пыточные приспособления испанской инквизиции. Разрывают насквозь оказавшееся слишком уязвимым человеческое тело, вырываются наружу. Уэнсдей отпускает их на свободу с каждым движением смычка, с каждым медленным выдохом. Они струятся в воздухе, подхватываются ветром, уносятся все дальше и дальше: в ночное небо, в ночной город, да хоть в черную дыру, хоть в бездну загробного мира. И от этого действительно становится легче. В бездну все. Она возвращается в комнату и заправляет в каретку чистый лист. Хорошо, что мысли можно выразить, перенести на бумагу, выговориться. Иначе ее приобретенная свобода обернулась бы только одиночеством без возможности поделиться с кем-то тем что важно. Каждый человек с рождения обречен жить, блуждая в темноте стереотипов. С детства зависит от родителей и семьи, впитывает транслируемые ими ожидания и запреты. Школы, общество, окружение продолжают форматировать детские мозги, диктуют правила поведения, мораль, одобряемые и неодобряемые установки двуличные и лицемерные. Потом добавляется зависимость от удобств и роскоши, признания и успешности. И мы рискуем прожить в итоге не ту жизнь, которую выбрали бы себе сами, а ту которую выбрали за нас, убедив, что так будет лучше. Тогда видится заманчивым другой путь – просто отказаться от всего, что может потенциально ограничить свободу. Ни от кого ни в чем не зависеть, не принимать обязательств. Одиночество – защита от эмоций и близости, от неминуемого разочарования в других людях. А потом жизнь, как в насмешку, опутывает нас социальными связями, соединяя с теми, кто принимает нас такими, как есть, не подгоняя под удобные стандарты. И мы все силы вкладываем в то чтобы вырваться на свободу, разорвать эти связи, проявляя верх мастерства в распутывании самых сложных узлов, бежим без оглядки. Только и этот выбор может не принести удовлетворения собственной жизнью. Откуда нам знать, хотим мы или нет, того от чего бежим, не давая и шанса? Или на самом деле главная причина - страх любых перемен, способных перевернуть привычный мир. Свобода не только в отсутствии обязательств, а в возможности выбирать – необходимо ли отказываться от них, и если нет – перед кем эти обязательства нести. Мы не остаемся на всю жизнь застывшими копиями с себя шестнадцатилетних. Можем пробовать что-то новое, незнакомое и ранее отвергаемое. Меняемся, меняем выбор и в этом тоже свободны. Жизнь принадлежит нам, мы проживаем ее по-своему. Она тянется к лежащему на столе телефону, листает короткий список контактов и находит нужный номер. Телефонные гудки оглушают, бьют по барабанным перепонкам, отдаются внутри толчками сердца. Ее буквально тошнит от напряжения и не в хорошем смысле. Не хватало только выдать это голосом. Совсем непростительная слабость. Уэнсдей способна достойно встретить даже торжественный момент смерти. Тем более просто взять и сделать, что решила, сказать Ксавье то, что собирается. Например, что еще раз обдумала его выходящее за все пределы разумного, сделанное не вовремя и не к месту предложение и, возможно, стала находить его приемлемым. Теоретически. И, может быть, согласна на то, что он переедет к ней. Может она даже извинится, конечно, если вообще способна на это, раньше как-то не приходилось проверять. В трубке щелкает, и Уэнсдей даже будучи абсолютно лишенной эмоциональной восприимчивости чувствует его по ту сторону связывающей их телефонной линии. За много миль в другом городе или, скорее всего, на другом конце страны. Так близко и так далеко. И ничего больше не имеет значения. So close, no matter how far Couldn't be much more from the heart Forever trusting who we are And nothing else matters